Текст книги "Собрание сочинений. Том 10"

Автор книги: Карл Генрих Маркс

Соавторы: Фридрих Энгельс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 58 страниц)

К. МАРКС
ДЕЙСТВИЯ СОЮЗНОГО ФЛОТА. – ПОЛОЖЕНИЕ В ДУНАЙСКИХ КНЯЖЕСТВАХ. – ИСПАНИЯ. – ВНЕШНЯЯ ТОРГОВЛЯ АНГЛИИ

Лондон, пятница, 15 сентября 1854 г. Во вчерашнем номере «Moniteur» помещена следующая тело-грамма:

«Терапия, 7 сентября. Французы и турки отбыли из Варны 5 сентября. Английский флот должен соединиться с ними у Змеиного острова. Погода стоит прекрасная».

Задержка с отправкой этой первой группы экспедиционной армии была вызвана сильными штормами, бушевавшими на Босфоре вплоть до 27 августа. 27 августа, когда ветер, дувший с норд-оста, изменил направление, транспорты смогли выйти из Константинополя, направляясь в Черное море. Змеиный остров (Иладе Адесси) представляет собой небольшой скалистый островок, расположенный на некотором расстоянии от бессарабского берега, почти против устья Дуная. Он имеет в окружности не более трех английских миль. Войска, отправленные только 5 сентября, по-видимому, смогли высадиться не раньше 9 сентября.

Интересное место встречается в «Moniteur», в статье, посвященной анализу перспектив этой экспедиции:

«В случае», – пишет «Moniteur», – «в случае, если количество русских войск в Крыму окажется более внушительным, чем мы можем полагать, основываясь на полученных до сих пор сообщениях; если находящиеся в Севастополе силы смогут вести затяжную оборону; если встретятся затруднения, связанные с осенним сезоном; если, наконец, в Крым смогут быть переброшены значительные подкрепления из России, то нам на этот раз просто придется снова погрузиться на суда, а наступление на Севастополь возобновить весной».

Короче говоря, если эта «мощная армада, располагающая тысячами средств разрушения», встретит на своем пути сколько нибудь серьезные препятствия, она не замедлит возвратиться в Босфор. Как бы там ни было, если такие препятствия не встретятся, то виноваты в этом будут не союзники, так как до сведения царя уже много месяцев тому назад было доведено о готовящейся экспедиции, которую оттянули до самых последних дней благоприятного времени года. О доверии моряков к своему командиру можно судить по следующему отрывку из письма из Константинополя, напечатанного в «Augsburger Zeitung»:

«Во флоте Сент-Арно обычно называют Флоривалем – это псевдоним, под которым он дебютировал в театре Амбигю комик в Париже».

Согласно последним сообщениям из Гамбурга и Копенгагена, часть французских боевых кораблей и транспортов с солдатами прошла через Бельт, направляясь обратно во Францию.

Бонапартистская газета «Constitutionnel» печатает следующие разоблачения по поводу боя при Бомарсунде:

«Его величество император Наполеон III не пожелал лишить преданный ему флот награды, которую он заслужил после столь длительною и тяжелого плавания в Балтийском море».

Бомарсунд, следовательно, подвергся бомбардировке исключительно для забавы матросов и как уступка нетернению и жажде развлечений офицерского состава. Эти два коротких намека в «Moniteur» и в «Gonstitutionnel» лучше раскрывают характер войны, чем все хвастливые передовые официальной английской прессы.

По приказу царя арестованы все инженеры, работавшие на строительстве бомарсундских фортов. Они должны предстать перед судом. Одним из выдвинутых против них обвинении является то, что укрепления должны были быть целиком построены из гранитных глыб, а после падения фортов оказалось, что стены были попросту засыпаны внутри песком и битым камнем. Начальники всех крепостей, расположенных вдоль побережья Финского залива, получили из С.-Петербурга приказ подробнейшим образом обследовать способ их постройки и немедленно доложить о результатах своего расследования. В настоящее время установлено, что форт Густавсвэрн на мысе Гангут был взорван самими русскими, когда в виду его появились производившие рекогносцировку Бараге д'Илье и генерал Джонс. Русские опасались нападения на Або, и форт Густавсвэрн разрушили, чтобы использовать гарнизон для обороны этого города.

Прежде чем перейти от Балтики к другой теме, хочу привести здесь следующее сообщение из газеты «Aftonbladet»:

«Корреспондент из Копенгагена утверждает, что датское правительство 16 августа разрешило г-ну Т. П. Шаффнеру установить линию электрического телеграфа из Северной Америки в Копенгаген через Гренландию, Исландию, Фарерские острова и Норвегию. 26 августа из Стокгольма в Мальмё открыта линия, протяжением в 68670 ярдов».

Часть лондонских газет печатает сегодня телеграфные сообщения о победе, одержанной Шамилем где-то недалеко от Тифлиса. Французские и немецкие газеты об этом факте не упоминают. 4 сентября турки перешли Дунай у Мэчина и заняли остров, расположенный между этой крепостью и Браиловым. Значительная часть турецкой флотилии на Дунае тоже бросила якорь близ Мэчина. Занятие Браилова турками должно было произойти 5 сентября. Заслуживает внимания прокламация генерала Крузенштерна, расклеенная в Одессе 30 августа; в ней предупреждают жителей, что они но должны, под страхом сурового наказания, препятствовать поджогу города, если армия сочтет необходимым пойти на этот шаг для защиты страны. Кроме того, русские власти во всех уездах Бессарабии издали приказ сжигать города и деревни при приближении противника. Этот приказ тем более смехотворен, что, как русским очень хорошо известно, бессарабские румыны будут жалеть об их уходе не больше, чем румыны из Валахии и Молдавии.

Я уже писал об обстоятельствах, при которых проходит зачисление валашского и молдавского ополчения на службу в русскую армию. Сегодня английские газеты печатают подробное описание того, что произошло 28 августа между г-ном Будбергом и офицерами румынского ополчения; в заключение разговора капитан Филиппеско заявил русскому генералу в лицо, что валахи рассматривают султана как своего единственного сюзерена. Он, разумеется, был арестован, а с ним еще два офицера, которые осмелились протестовать подобным же образом. Ниже мы даем помещенный сегодня в парижской «Presse» отчет о событиях 29 августа, когда русская кампания в Дунайских княжествах завершилась столь славным образом:

«Арест капитана Филиппеско и двух других офицеров, осмелившихся ослушаться приказаний генерала Будберга, вызвал сальное возмущение в рядах молдавского ополчения и усилил нежелание служить в русской армии. 29 августа незадолго до часа, назначенного для смотра, гетман Маврокордато отправился в кавалерийские казармы, расположенные против правительственного дворца. Каково же было его изумление и ужас, когда он не нашел в них ни одного человека. Солдаты, вместо того чтобы седлать коней для смотра, ухитрились все до одного сбежать из конюшен, бросив иа месте оружие и имущество. Незадачливый, гетман спешит в артиллерийские казармы, – там его ждет новый сюрприз. Орудия стоят по своим местам на плацу, но люди исчезли. В отчаянии Маврокордато уже видит себя сосланным в Сибирь. Однако ему удается собрать десятка три артиллеристов, которым он, дрожа от ярости и страха, приказывает запрягать лошадей и вывозить орудия на площадь, где назначен смотр. «Пусть нас тащат туда силой, – кричат они, – мы не повинуемся приказам русских». С этими словами они запирают двери казарм. В эту минуту на площади раздается дробь барабанов. Это вся дивизия Остен-Сакена в составе двенадцати батальонов, одного драгунского полка и трех дивизионов артиллерии. Установив заставы на всех улицах, дивизия выстраивается на площади и полностью блокирует правительственный дворец и казармы молдавской конницы. Шестьдесят кавалеристов-молдаван, которых успели вернуть, построились перед казармой. Напротив них – 12000 русских – пехота, конница и артиллерия. Появляется Остен-Сакен в сопровождении генерала Будберга и многочисленной свиты. Войска московитов развернулись колоннами и с примкнутыми штыками, с криками «ура» продефилировали перед своими генералами. Затем они построились в каре в 150 ярдах от молдавских кавалеристов. Раздалась команда заряжать. Русские солдаты, перекрестившись, выполнили команду. Затем им было приказано целиться в шестьдесят молдаван. Когда и это было выполнено, Остен-Сакен со своей свитой подъехал к кучке молдавских ополченцев и стал призывать их следовать за его армией, в случае отказа угрожая им всем расстрелом. Ответом на его призыв было долгое молчание. Ужасное волнение охватило собравшуюся на площади толпу. Но вот один из молдаван выезжает из строя и спокойным голосом обращается к русскому генералу. «Мы – молдавские солдаты, – говорит он, – и наш долг – защищать свою родину, а не сражаться за чужеземцев. Делайте с нами, что хотите. Мы с вами не пойдем». «Можете нас убить, но мы с вами не пойдем», в один голос повторяют шестьдесят солдат. Услышав этот смелый ответ, Остен-Сакен приказывает им спешиться и сложить оружие, словно намереваясь немедленно отдать приказ о казни. Они повинуются, готовые умереть. Мгновенно тысячи солдат окружают их, набрасываются на них и берут их в плен. Совершив этот бранный подвиг, они направляются к казармам молдавских артиллеристов, где за запертыми воротами все еще отсиживаются тридцать человек. Солдаты, выломав ворота, проникают внутрь здания; происходит схватка, и превосходящие силы противника берут и артиллеристов в плен. Их поспешно уводят прочь, осыпая оскорблениями и угрожая смертью. Они остаются невозмутимы. Только один из них, молодой 22-летний корнет, с горящими от гнева глазами подходит к генералу Врангелю и, обнажив грудь, восклицает: «Вот моя грудь. Пробейте ее своими пулями, если посмеете». Генерал не посмел. Корнета и его товарищей разоружили и между двумя рядами штыков отправили в лагерь Остен-Сакена, за воротами Ясс. Что с ними стало – никому не известно. Что касается трех офицеров, арестованных накануне вечером, то многие опасаются, что их ждет расстрел. В тот же вечер русские окружили поле, где стоял лагерем полк молдавской пехоты, но застали там только 150 человек – остальные успели скрыться. Население Ясс во всеуслышание поносит своих покровителей. Шестьдесят кавалеристов, тридцать артиллеристов и сто пятьдесят пехотинцев захвачены в плен и разоружены 12000 русских с тремя батареями. – Этой единственной победой отмечена кампания русских в Дунайских княжествах».

В одной из предыдущих статей я упоминал о приказе Омер-паши, запрещающем распространение австрийского манифеста генерала Хесса. Сейчас стала известна причина этого запрещения: в этом манифесте валашским властям предлагалось по всем делам обращаться исключительно к австрийскому командованию. Омер-паша дал знать генералу Хессу, что ему не следовало бы вмешиваться в вопросы гражданского управления Валахией, входящие в его (Омер-паши) компетенцию. Так как генерал Хесс выпустил свою прокламацию только для того, чтобы прощупать, как далеко ему можно зайти, он извинился за вызвавшее возражения место и чтобы доказать Омер-паше, что произошла ошибка, показал ему подлинный немецкий текст, в котором валашским властям предлагалось обращаться к его адъютанту лишь по вопросам, связанным с австрийскими войсками. Омер-паша одернул также и австрийского генерала Поповича, который 3 сентября вошел в Бухарест с австрийским авангардом и тотчас же начал вести себя там на манер Гайнау. В какой мере население Валахии приветствует австрийскую оккупацию, можно судить по следующей выдержке из сегодняшнего номера «Daily News»:

«Многие деревни, расположенные на пути следования австрийцев, покинуты жителями, которые унесли с собой все свое имущество, опасаясь, что им придется поставлять продовольствие или перевозочные средства в обмен на бумажные деньги, стоящие ровно половину своего номинала. В результате хлеб для австрийских войск приходится доставлять из Бухареста – за двадцать или даже тридцать миль».

Несомненно, именно гнусности, совершенные в Дунайских княжествах, – плоды английской дипломатии, – подсказали трезвому «Economist» статью, автор которой по поводу каких-то сравнительно незначительных ошибок американской дипломатии в Европе проводит следующее различие между английской и американской дипломатией:

«Мы не сомневаемся в том, что в Америке, так же как и у нас, ног недостатка в людях, способных проявлять благородные чувства, строго соблюдать правила поведения и ясно понимать свои обязанности по отношению к другим людям Разница между нами, и гора наших братьев-американцев, заключается в том, что по ту сторону Атлантического океана такие люди не выбирают правительства, не задают тон всей нации и не определяют язык прессы. У нас власть находится в руках образованных и высших классов. В Соединенных Штатах правят массы; там чернь узурпировала право говорить от имени нации; чернь диктует слова и поступки, она выбирает правительство, и это правительство должно служить ей; она поддерживает прессу, и пресса должна угождать ей; короче говоря, все, что делается и пишется, должно соответствовать вкусам и желаниям черни».

Так пишет лакей английских биржевых дельцов, как будто английская дипломатия – не сплошная гнусность, как будто «джентльмены», получившие назначение благодаря редактору «Economist» г-ну Уилсону и его шефу г-ну Гладстону, не были перед лицом парламента уличены в мошенничестве, шулерстве и краже.

Из Испании имеются лишь самые скудные известия. 8 сентября мадридская консультативная хунта окончательно распустила себя. Севильская хунта перед роспуском выразила энергичный протест против реакционной политики центрального правительства. Демократы Каталонии выпустили манифест против генерала Прима, который, не желая упустить свою долю в дележе добычи, дал знать из Турции о своем переходе на сторону нынешнего правительства. Прим навлек на себя ненависть каталонцев в 1843 г. осадой замка Фигерас, сопровождавшейся возмутительными зверствами, продиктованными исключительно яростью осаждающих в связи с отважной обороной крепости сравнительно небольшим отрядом под командованием Аметльера. О Приме тогда говорили, как о «человеке смехотворного тщеславия, которому вскружила голову случайная удача и полученные им титул графа и чин генерал-лейтенанта».

«Epoca» сообщает, что 7 сентября при Аранхуэсе произошло вооруженное столкновение между национальной гвардией и отрядом не то карлистов, не то республиканцев. Как ни быстры и ни решительны на первый взгляд успехи реакции, контрреволюционные газеты не перестают выражать свои опасения по поводу того, что дела в Испании все еще, возможно, не улажены.

Из только что опубликованного отчета о торговле и навигации интерес представляют следующие данные[282]282
  Статистические данные взяты из журнала «Economist» № 576, 9 сентября 1854 года.


[Закрыть]:

Общая объявленная ценность экспорта английских и ирландских продуктов и фабричных изделий в 1831, 1842 и 1853 годах (в фунтах стерлингов)

«Economist» выбрал 1842 год, чтобы подчеркнуть преимущества введенной с этого года свободы торговли[283]283
  Имеется в виду проведенная в 1842 г. в Англии в интересах промышленной буржуазии тарифная реформа, по которой были понижены ввозные пошлины на хлеб и на ряд других импортируемых товаров.


[Закрыть]; но с присущей ему наивностью он забыл, что 1842 г. был годом торговой депрессии, а 1853 г. – годом величайшего процветания. Если английский экспорт обязан своим ростом волшебным чарам свободы торговли, то лучшим доказательством этого должно быть сравнение цифр экспорта в страны, которые придерживаются системы строгого протекционизма, например в Россию и во Францию, тем более что первая из этих стран больше других увеличила свой экспорт в Англию и больше других испытала на себе влияние английской свободной торговли. Но оказывается, что экспорт в обе эти страны сократился.

Общая ценность британского экспорта за семь месяцев, кончая 5 августа 1854 г., выросла по сравнению с тем же периодом 1853 г., потому что возросли в цене металлы; но экспорт других важнейших изделий британской промышленности значительно сократился, как явствует из следующей таблицы:

Цифры, касающиеся хлопчатобумажных товаров, тем более убедительны, что количество вывезенных товаров возросло, в то время как вырученные за них суммы уменьшились. В 1854 г. вывезено 981994130 ярдов хлопчатобумажных товаров, не считая кружев и тюля, в то время как в 1853 г. было вывезено всего 969293663 ярда.

Написано К. Марксом 15 сентября 1854 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4198, 2 октября 1854 г.

Подпись: Карл Маркс

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

На русском языке публикуется впервые

Ф. ЭНГЕЛЬС
НАСТУПЛЕНИЕ НА СЕВАСТОПОЛЬ

По-видимому, французам и англичанам представляется, наконец, возможность нанести серьезный удар могуществу и авторитету России, и поэтому мы с новым интересом следим за продвижением к Севастополю, последние сообщения о котором помещены в этом же номере газеты. Разумеется, французские и английские газеты всячески распространяются об этом предприятии, и, если им верить, история военного искусства еще никогда не знала ничего более величественного; но тех, кто знаком с фактами, кто наблюдал непонятную медлительность и бессмысленные отговорки в начале этой экспедиции, а также все предшествовавшие ей и сопровождавшие ее обстоятельства, того нельзя обмануть. Пусть конец этого предприятия будет достоин славы, начало его носило скорее позорный характер.

Бросим взгляд на историю деятельности союзных войск в Турции. Сначала эти весьма героические, но также и крайне осторожные воины хотели высадиться в Эносе, по эту сторону Дарданелл, и приблизиться к полуострову лишь тогда, когда выяснится, что это совершенно безопасно. Однако прежде чем они совершили этот геройский подвиг, храбрость их превзошла всякие ожидания и они рискнули высадиться на Галлиполи, у Херсонеса Фракийского. Но это было сделано лишь для того, чтобы в кратчайший срок возвести поперек полуострова оборонительные сооружения и создать для себя таким образом то, что им было более всего необходимо – операционную базу. Турки, между тем, все это время стояли на Дунае лицом к лицу с тем страшным противником, присутствие которого в Валахии и явилось поводом для ученых маневров союзников, и противостояли ему, надо сказать, довольно успешно. Но по мере того, как приходили суда и войска, выяснялось, что Дарданеллы и полуостров не: могут их всех вместить. Таким образом, в ученом проекте, выработанном Лондоном и Парижем, появилась новая прореха. Части войск теперь пришлось подвергнуться опасностям и риску высадки в самом угрожаемом пункте – в Константинополе! Чтобы поправить дело, немедленно началось укрепление этого города. На все это ушло, к счастью, немало времени, и, таким образом, была достигнута главная цель: не выиграть время, а потерять его. Затем-выяснилось, что можно-без большого риска послать дивизию в Варну в качестве гарнизона, так как турки, столь славно защищавшие Варну в 1828 г., наверное сделали с тех пор такие успехи в усвоении европейской дисциплины, что им уже нельзя было доверить защиту такого пункта. Дивизия была соответственно послана в Варну, а за ней последовали еще одна или две. Наконец, когда уже не было никакого предлога держать войска в Босфоре, вся большая союзная армия не торопясь сконцентрировалась в Варне. Это произошло как раз тогда, когда австрийская армия, как грозовая туча, появилась на фланге и в тылу русских, и когда, таким образом, в результате политических комбинаций база союзных операции внезапно была перенесена из Константинополя в Трансильванию и Галицию. Не будь этого, можно с уверенностью сказать, что Болгария так бы никогда и не увидела союзной армии. Подтверждением может служить поведение союзников во время осады Силистрии. Как всем известно, там был поворотный пункт всей кампании; в такой момент, когда обе стороны до крайности напрягли все свои силы, в девяти случаях из десяти ничтожный перевес на одной стороне может решить вопрос в ее пользу. Между тем во время этой решающей осады 20000 английских и 30000 французских солдат – «цвет обеих армий» – стояли на расстоянии лишь нескольких дневных переходов от этой крепости, готовились к борьбе с холерой, благодушно раскуривая свои трубки. И если бы не ужасные опустошения, произведенные этой болезнью в рядах русских, и не горстка арнаутов, окопавшихся и засевших во рву, со всех сторон осыпаемом снарядами, и совершивших чудеса храбрости, Силистрия попала бы в руки неприятеля. Нет другого примера в военной истории, чтобы армия, которая так легко могла бы прийти на помощь своим союзникам, настолько трусливо бросила их на произвол судьбы. Никакой поход на Крым, никакие победы не смоют этого пятна с французских и английских военачальников. Что было бы с британцами под Ватерлоо, если бы старый Блюхер после поражения, которое за два дня до того было нанесено ему у Линьи, проявил не больше добросовестности, чем Раглан и Сент-Арно[284]284
  16 июня 1815 г. при Линьи (Бельгия) произошло сражение между армией Наполеона и прусскими войсками, которыми командовал прусский фельдмаршал Блюхер. Несмотря на поражение, понесенное пруссаками, Блюхер сумел уйти со своей армией от преследовавших его войск и присоединился к англо-голландским войскам, которые у Ватерлоо вели ожесточенное сражение с главными силами французской армии. Успех сражения, первоначально клонившийся на сторону французов, был решен появлением прусских войск.


[Закрыть]?

Горстка арнаутов, сражавшихся в окопах Араб-Табиа, оказалась вполне на уровне русских по ловкости, сообразительности и военной доблести. Русские были отброшены за Дунай не какой-нибудь армией, пришедшей на выручку крепости. Их собственная глупость, мужество защитников, болотная лихорадка, пассивное давление австрийцев на Днестре и союзников на Девненске (ибо кто мог предвидеть, что они так поведут себя?) – вот что заставило русских в конце концов снять осаду и отказаться от всей кампании, от Дунайских княжеств и от Добруджи. После такого крупного успеха союзным генералам, разумеется, захотелось использовать его для дальнейших операций, однако в соответствии с требованиями той стратегической системы, которую они до этого момента столь эффективно применяли. Поэтому лорд Кардиган повел британскую кавалерию на Дунай в разведывательный поход, во время которого она не видела русских, потеряла много лошадей и ничего не заработала, кроме болезней и насмешек. А генерал Эспинас, известный главным образом тем, что он изменил Национальному собранию 2 декабря 1851 г.[285]285
  В ночь с 1 на 2 декабря 1851 г. одному батальону из полка, которым командовал Эспинас, было поручено нести охрану Национального собрания; Эспинас, подкупленный бонапартистами, 2 декабря занял своими войсками здание, где заседало Собрание, чем способствовал государственному перевороту Луи Бонапарта.


[Закрыть], повел свою дивизию в Добруджу, причем весь успех его свелся к тому, что несколько превосходных полков были наполовину уничтожены холерой и занесли заразу в лагерь союзников. Итак, последовавшая затем большая эпидемия холеры в лагере союзников в Варне явилась заслуженной расплатой за их тонкие стратегические комбинации. Солдаты погибали тысячами еще раньше чем увидели в глаза неприятеля; они умирали как мухи в лагере, где спокойно и мирно вели сравнительно роскошную жизнь. Следствием этого был упадок духа, недоверие к командирам и дезорганизация, – не столько у англичан, которые страдали меньше и обладают большей силой сопротивления, сколько у французов, национальный характер которых делает их более восприимчивыми по отношению к таким влияниям, особенно если их военачальники держат их в состоянии бездействия. Но то, что обнаружилось в бунтах, возникших теперь среди французских войск, было естественным результатом ненормальных условий, в которых армия существовала с 1849 года. Буржуазия научила французского солдата, освободившего ее от ужасов революции, считать себя спасителем нации и общества вообще. Лук Бонапарт баловал его, видя в нем ту силу, которая восстановила империю. С солдатом все время обращались так, что он научился приказывать, и забыл, что должен подчиняться. Ему внушили, будто он стоит выше штатских, и вот он скоро возомнил, что он, по меньшей мере, ни в чем не уступает своим начальникам. Не жалели никаких усилий, чтобы превратить его в преторианца, а история всегда учила, что преторианцы – это выродившиеся солдаты. Они начинают с того, что командуют штатскими, затем пытаются диктовать свою волю собственным генералам, и кончают тем, что получают основательную взбучку.

Но посмотрим, что произошло в Варне. Когда целые батальоны начали валиться на раскаленный песок, корчась в муках холеры, старые солдаты стали сравнивать авантюристов, которые ими теперь командуют, со старыми военачальниками, столь успешно проведшими их в свое время через те самые африканские походы, на которые с таким презрением смотрят теперь герои сегодняшней империи времен упадка[286]286
  В оригинале Lower Empire – употреблявшееся в исторической литературе наименование Византийской империи, а также поздней Римской империи; стало нарицательным для обозначения государства, находящегося в стадии упадка и разложения.


[Закрыть]. Африка более жаркая страна, чем Болгария, и Сахара гораздо менее приятное место, чем даже Добруджа. Но в течение всего периода африканских завоеваний смертность не достигла таких размеров, как во время спокойной стоянки на Девненске или легких рекогносцировочных переходов вокруг Кюстенджи. Кавеньяк, Бедо, Шангарнье, Ламорисьер командовали ими в гораздо более опасной обстановке, но с гораздо меньшими потерями; правда, это было тогда, когда Эспинас и Леруа Сент-Арно еще скрывались во мраке неизвестности, из которого могла их извлечь только политическая подлость. Зуавы, главные представители африканской армии, люди, которые воевали лучше всех и больше всех нюхали пороха, возмутились поэтому, как один человек, и кричали: «A bas les singes! Il nous faut Lamoriciere!» – «Долой обезьян! Дайте нам Ламо-рисьера!». Узнав об этом, его императорское величество Наполеон III, который является главным творцом этой официальной карикатуры на великое прошлое, вероятно, почуял в крике зуавов «начало конца» для себя. В Варне этот крик произвел волшебное действие. Можно сказать, что он явился главной причиной экспедиции в Крым.

После опыта этой летней кампании, или, вернее, экскурсии из Галлиполи в Скутари, из Скутари в Варну, из Варны в Девню, Аладин и обратно, нельзя ожидать, что мы отнесемся серьезно к тем отговоркам, которыми союзное командование объясняет, почему экспедиция, так долго откладывавшаяся, была в заключение предпринята так поспешно. Одного примера достаточно, чтобы показать, чего стоят их доводы. Как утверждалось, отсрочка была вызвана тем, что не прибыла французская осадная артиллерия. Но когда начались холерные бунты и Леруа Сент-Арно увидел, что ему сейчас, без промедления, надо пускать в ход срой главный козырь, он послал в Константинополь за турецкой осадной артиллерией и снаряжением, и все это в кратчайший срок было приведено в готовность и погружено на суда; и если бы за это время не прибыл французский осадный парк, то отплыли бы и без него. Но ведь турецкая осадная артиллерия была наготове уже не один месяц, что доказывает, что все имевшие место задержки были не нужны.

Таким образом, выясняется, что эта широковещательная экспедиция в Крым с шестьюстами пароходов и шестьюдесятью тысячами солдат, тремя осадными парками и бог знает каким количеством полевых орудий является вовсе не хорошо продуманным результатом искусных операций, заблаговременно и научно обоснованных, а лишь поспешным coup de tete [опрометчивым поступком. Ред.], предназначенным спасти Леруа Сент-Арно от расправы со стороны его собственных солдат. Добрый и мягкий старый лорд Раглан тем менее мог дать отпор этому плану, что всякое дальнейшее промедление могло привести и его армию в то же состояние недисциплинированности и отчаяния, которое уже овладело французскими войсками.

Ирония истории, о которой говорит один немецкий писатель [Гегель. Ред.], сказывалась не только в прошлом, она сказывается и в современных событиях, и в данный момент бедный лорд Раглан является ее жертвой. Что касается Леруа Сент-Арно, то его и так никто никогда не рассматривал как главнокомандующего. Он слишком давно был известен как представитель полусвета, как завсегдатай притонов, где встречался, с воровками и аферистами, достойный сообщник человека, которого «долги, но не долг» толкнули на Булонскую экспедицию[287]287
  Речь идет о попытке Луи Бонапарта совершить 6 августа 1840 г. государственный переворот. Используя некоторое оживление бонапартистских настроений во Франции, он высадился с кучкой заговорщиков в Булони и пытался поднять мятеж среди войск местного гарнизона. Эта попытка окончилась полным провалом. Бонапарт был приговорен к пожизненному тюремному заключению, но в 1846 г. бежал в Англию.


[Закрыть]. Вопреки цензурным запретам парижские сплетники хорошо осведомлены об его личности и прошлом. Дважды разжалованный лейтенант, капитан, ограбивший в качестве казначея полковую кассу в Африке, слишком хорошо известен, и что бы он ни сделал в Крыму, его самым славным подвигом все же навсегда останется успешная экспедиция в лондонский ломбард с одеялами квартирной хозяйки и последовавшее искусное отступление в Париж. Но бедный Раглан, генерал-адъютант герцога Веллингтона, человек, поседевший в теоретических трудах и тонкостях штабного руководства, несомненно, действительно верит в те доводы, которыми объясняет свои действия. И на него со всей тяжестью падает ответственность за то, что вся кампания, разработанная на таком научном уровне, так искусно проведена, что десять тысяч человек, то есть чуть ли не один из семи, умерли раньше, чем увидели неприятеля, и что все эти тщательно продуманные операции привели лишь к поспешной экспедиции в Крым перед самым наступлением неблагоприятного времени года. Поистине, нет ничего более едкого, чем эта «ирония истории».

И все же экспедиция может оказаться успешной. Союзники почти заслужили это, так как ничто не могло бы вызвать большего презрения к тому способу ведения войны, который они до сих пор применяли. Столько шума, столько предварительных шагов, такой избыток учености против врага, который терпит поражение в кампании, предпринятой не для его уничтожения, а для сохранения нападающей армии! Это было бы ужасным приговором, который союзники вынесли бы себе сами. Но они еще не в Севастополе. Они высадились в Евпатории и у Старого форта. Отсюда им нужно пройти до Севастополя – соответственно – пятьдесят и двадцать миль. Их тяжелая артиллерия должна быть выгружена вблизи последнего из указанных мест, чтобы избежать трудностей перевозки по суше; выгрузка, следовательно, еще далеко не закончена. Хотя точные данные о силах русских еще неизвестны, но эти силы достаточно велики, в этом можно не сомневаться, чтобы во многих пунктах в окрестностях Севастополя дать им перевес над силами союзников. Холмистая местность и почти на десять миль врезывающаяся в материк бухта заставят союзников весьма растянуть свои линии, как только они попытаются обложить крепость. Решительному военачальнику будет не трудно прорвать эти линии. Мы, конечно, не знаем, что собой представляют сухопутные оборонительные сооружения крепости; но то, что мы знаем о старом Меншикове, заставляет думать, что он не потерял времени даром.

Отчеты британских газет и избранное союзниками операционное направление позволяют предполагать, что первое нападение будет произведено на форт, стоящий на холме на северной стороне и господствующий над городом. Русские называют его Северная крепость, то есть Северный форт.

Если он построен хоть сколько-нибудь капитально, то сможет сопротивляться долго. Это – большой четырехугольный редут устроенный в соответствии с полигональной системой Монталамбера, или системой капонир; при этой системе фланки защищены низкими казематами, которые расположены в глубине рва у середины каждой стороны четырехугольника и простреливают его вправо и влево. Такие укрепления имеют то преимущество, что не подвергаются непосредственному воздействию неприятельского огня, пока неприятель не подвел свои траншеи к самому краю рва. Расположение такого укрепления в непосредственной близости с главной крепостью позволяет использовать его для наступательных целей в качество опорного пункта и базы для сильных вылазок, и уже самое существование такого укрепления заставит союзников ограничить свои главные операции северным побережьем бухты.