Текст книги "Легенда (ЛП)"

Автор книги: Карина Халле

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

– Некоторые курят, – говорит она, снова перебирая свою одежду. – Втихаря, – она делает паузу. – У меня еще есть немного опиума, если тебе интересно.

Мои брови взлетают вверх при упоминании о слабости Крейна, игнорируя тот факт, что моя учительница предлагает мне наркотики.

– У вас есть опиум? Как вы его здесь раздобыли? Вы уезжали из института?

– Конечно, – говорит она, подходя ко мне и протягивая простую темно-синюю юбку и лиф, которые я видела на ней несколько раз. – У меня нет корсета, который бы удерживал твои, ну, в общем, пышные формы, но, думаю, подойдет. Прости, это не в твоем стиле.

– Нет, все идеально, – рассеянно отвечаю я, забирая у нее вещи, все еще размышляя о том, что она сейчас сказала.

– Хм, тебе нужны туфли и чулки, – говорит она, оглядывая мои ноги. – Возможно, мои сапоги тебе малы, но они должны подойти. О, и еще тебе понадобится сорочка. Панталоны…

– Я обойдусь без них, – быстро говорю я, и она и глазом не моргает от того, как скандально это звучит. Вместо этого она подходит к своему шкафу и выдвигает ящики. – Мисс Чой, – начинаю я.

– Пожалуйста, зови меня Нараэ, – говорит она. – Мы должны обращаться друг к другу на «ты», если ты будешь носить мою одежду.

– Конечно, Нараэ. Ты сказала, что уезжала из школы. Когда? Как?

– Этим летом, – говорит она, доставая из ящика сорочку. – Меня не было до конца августа. Я добралась на речном пароходе до Нью-Йорка, а оттуда поездом до Бостона.

– И они позволили тебе уехать? – спрашиваю я, держа сорочку вместе с юбкой и лифом.

Она как-то странно смотрит на меня.

– Конечно. Многие учителя остаются, но я люблю путешествовать. Конечно, я ничего не помнила о школе, пока меня не было, только знала, что я здесь преподаю, и все.

– Но ты все равно знаешь, что ты ведьма…

– Да, – медленно кивает она. – Но за пределами школы это не кажется таким важным. Как будто вся моя магия остается здесь. Я словно больше не ведьма, когда уезжаю, – на ее лице появляется тревожное выражение, и она качает головой. – Но у меня с собой была записка от твоей тети. В ней говорилось привезти как можно больше опиума. Она также дала мне денег.

– Леона просила тебя привезти опиум? – спрашиваю я, думая, что ослышалась.

– Да.

– Для чего?

Она пожимает плечами.

– Я не спрашивала. А если и спрашивала, то не помню. Иди пока в ванную и оденься. Я потом помогу тебе надеть ботинки.

Как в тумане я иду в ванную и надеваю сорочку, юбку и лиф. Платье немного тесноватое, но, к счастью, оно мне впору, потому что я не пользуюсь застежкой сзади. Лиф застегивается только спереди на ленту, а не на крючки.

Когда я выхожу, то чувствую себя не в своей тарелке, но вполне сносно, и сажусь на ее стул, пока она достает чулки и сапоги.

– Я могу сама, – говорю я ей, когда она начинает натягивать чулок на мою ногу, и, несмотря на то, что произошло в ванной, я рада, что только что вымылась.

– Ты привыкла к горничной, – говорит она. – И я была горничной до того, как стала учительницей, для меня это не проблема.

Госпожа Чой… Нараэ заканчивает с чулками, закрепляя их ниже колена темно-синими лентами в тон, а затем надевает кремовые сапоги, которые слишком тесны и сдавливают мне пальцы ног, и я вспоминаю, как мне помогала Фамке. А вот мама – никогда. Приятно, когда тебе помогают, пусть даже на мгновение, и я задаюсь вопросом, заведу ли я в конце концов каких-нибудь подружек в общежитии, с которыми мы могли бы помогать друг другу в подобных вещах.

По крайней мере, я буду скучать по Фамке. Как бы сильно я не хотела избегать свою маму, мне придется вернуться в Сонную Лощину, чтобы навестить ее. Нам еще столько всего нужно обсудить.

В конце концов, Фамке сказала, что она верна моему отцу и мне. Может быть, когда я закончу школу, смогу взять ее с собой, куда бы я в конечном итоге ни поехала. И мне кажется немного жалким, что единственный способ сохранить хоть какое-то чувство семьи – это платить ей за то, чтобы она была моей горничной.

И внезапно на меня накатывает чувство глубокой пустоты, я вспоминаю отца, и глубокое потрясение от его отсутствия смешивается с ужасом настоящего.

– Тебе больно? – спрашивает меня Нараэ, и я удивленно смотрю на нее. Она закончила зашнуровывать ботинки и протягивает мне руку, чтобы я встала. Быстро провожу рукой по глазам и понимаю, что щеки мокрые – я плакала.

– Думаю, да, – хрипло отвечаю я, сглатывая комок в горле, прежде чем взять ее за руку, и она помогает мне подняться.

– У тебя слишком большие ноги для моей обуви, – замечает она, думая, что именно поэтому я плачу. – Может быть немного больно. Постарайся сегодня не ходить слишком много, пока не переобуешься, – она достает из-под своей шапочки несколько заколок и начинает собирать мои пряди в свободный пучок, вытаскивая несколько прядей.

– Ну вот, – говорит она. – Теперь ты не выглядишь так, будто упала в озеро, – ее взгляд становится жестким. – Ты можешь поговорить со мной о чем угодно, Катрина, – говорит она тихим, ровным голосом. – Ты особенная ведьма, и я думаю, ты это знаешь. Возможно, алхимия пока не является твоей сильной стороной, но с такой родословной ты далеко пойдешь. Ты можешь все, – ее взгляд смягчается. – Ты найдешь свое место здесь, с нужными людьми. Иногда просто требуется время, чтобы найти правильный путь.

Она нежно гладит меня по щеке, а затем берет за руку и ведет к двери.

Интересно, как много из моих чувств отражаются на моем лице. Она же не может знать всего, через что я прохожу. С другой стороны, она может быть ведьмой-эмпатом. В любом случае, когда я благодарю ее за помощь и выхожу в коридор, мне становится легче, чем когда я только вошла. Я почти не чувствую боли от ботинок, когда шаркаю по коридору в мужское крыло.

Крейн и Бром ждут меня возле комнаты учителя.

Мои мужчины.

Мои.

Они-то и ждут меня в конце правильного пути.

Боже, надеюсь, что это правильный путь.

Крейн стоит, прислонившись к стене, и теребит свои часы, но при моем приближении выпрямляется, его глаза цвета грозовых туч следят за каждым моим движением. Бром стоит рядом с ним, погруженный в размышления, в постоянном напряжении, но его плечи расслабляются, когда он видит меня. И сегодня я впервые по-настоящему вижу Брома. Потому что Всадник не появится внутри него до наступления темноты. Я вижу своего старого друга, которому доверяла больше всего на свете. Это вселяет надежду.

– Хорошо выглядишь, – говорит Крейн, прочищая горло и оглядывая меня с ног до головы, забирая свою одежду из моих рук.

– Мисс Чой была так любезна, одолжила мне свои вещи, – говорю я ему. – Еще она кое-что рассказала.

– Выкладывай, – говорит Крейн, отпирая дверь и забрасывая одежду внутрь, даже не потрудившись сложить в шкаф.

Этот мужчина иногда такой загадочный.

Затем он запирает дверь и кладет руку мне на поясницу. Я чувствую тепло его ладони через ткань, и мои глаза на мгновение закрываются от его прикосновения.

– Я расскажу, когда ты расскажешь нам о своей бывшей жене, – говорю я, используя эту информацию как рычаг давления.

Он весело фыркает, уголки его красивых губ приподнимаются.

– Отлично сыграно, сладкая ведьмочка, – говорит он. Затем вздыхает. – Но все это подождет, потому что сначала ты должна увидеться с мамой.

Я фыркаю.

– Она уже здесь?

Бром кивает в сторону окон в конце коридора, выходящих во внутренний двор.

– Я только что видел, как лошадь и повозка твоей матери ехали по дорожке к женскому общежитию.

Я корчу гримасу, мое сердце бьется быстрее. Не знаю, почему мне так страшно.

– Мы пойдем с тобой, – говорит Крейн, мягко подталкивая меня по коридору. Я замечаю, что в кои-то веки он сказал «мы» – это они с Бромом.

Я тяжело вздыхаю, расправляю плечи, тугой лиф платья натягивается на спине.

– Я хочу, чтобы вы оба были там, но… мне нужно сделать это в одиночку. И не думаю, что она пустит вас в женское общежитие.

– Даже твоего будущего жениха? – ровным голосом спрашивает Бром, отчего пальцы Крейна впиваются мне в спину, а его дыхание становится резким.

– Нет, – говорю я, стараясь взвешивать свои слова, чтобы не обидеть Брома, вспоминая, что он сказал мне прошлой ночью. – Пусть лелеют надежды, но мы оба знаем, что этого не произойдет, по крайней мере, по их наставлениям.

Хватка Крейна слегка ослабевает, я вижу неприятную гримасу на лице Брома, и мне сразу становится не по себе. Почему все так чертовски сложно?

Они ведут меня вниз, на первый этаж, но прежде чем я выхожу за дверь, Крейн отводит меня в сторону и проводит большим пальцем по ране у меня на лбу.

– Надо было сделать это раньше. Может быть немного больно.

Замираю, когда он нежно прижимает большой палец к моей коже. Я стискиваю зубы.

– Похоже, тебе нравится причинять боль, – умудряюсь прокомментировать я.

– Так получилось, что у меня это очень хорошо получается, – говорит он, прежде чем закрыть глаза и произнести нараспев несколько слов, которые я едва слышу и не могу разобрать. Постепенно боль превращается во что-то теплое и мягкое, похожее на мед, и тогда он убирает руку. – Все. Должно помочь.

Эта теплая мягкость разливается от моей головы вниз по всему телу, и я хочу упасть в его объятия и отдаться ему, просто поддаться его силе, позволить ей окутать меня золотыми цепями.

Но Крейн, кажется, немного обессилел, излечивая меня, и я понимаю, что он не просто исцелил, думаю, он отдал мне немного своей энергии, чтобы я смогла пережить следующее испытание.

– Спасибо, – шепчу я.

Он быстро целует меня в лоб и разворачивает к двери.

– Не за что.

С вновь обретенным воодушевлением я машу им на прощание, собираюсь с духом и иду по извилистой дорожке к женскому общежитию, моя походка неловкая из-за ботинок мисс Чой. Еще рано, и все, похоже, спят по выходным, поэтому на территории тихо, если не считать щебетания птиц, небольших стай воробьев и вьюрков, которые садятся на головы статуй, словно нарядные шляпы, в сочетании со звуком ветерка, шелестящего опавшие листья. Вчерашний туман начал просачиваться в кампус, словно полупрозрачные пальцы призрака обхватывают чью-то шею.

По мне пробегает холодок, и я оборачиваюсь, увидев Крейна и Брома, которые все еще стоят в дверях общежития факультета и наблюдают за мной, пока туман не сгущается и не расплывается обзор.

Я сглатываю и оборачиваюсь как раз вовремя, смотря, как мама выходит из кареты, держа в руках коробку с моими вещами, и направляется в общежитие, дверь в здание открыта настежь. Она стоит ко мне спиной, но все равно чувствует меня, потому что резко останавливается и оборачивается, посмотрев мне прямо в глаза.

– Кэт! – резко произносит она, и впервые в жизни я вижу облегчение на ее лице, как будто она действительно беспокоилась обо мне, хотя это никак не скрывает ее болезненного вида. – Боже милостивый, где ты была? – она поправляет коробочку в руках, когда я подхожу к ней, и оглядывает меня с ног до головы. – И что, черт возьми, на тебе надето?

Придется солгать еще раз, но эту ложь она наверняка захочет услышать.

Я изображаю робкую улыбку.

– Мне пришлось одолжить одежду у учительницы.

Она качает головой.

– Почему? Когда я проснулась сегодня утром и тебя не было рядом, я испугалась, что случилось самое худшее.

– И что же могло быть самым худшим? – с любопытством спрашиваю я.

Она хмурится.

– Что тебя похитил и убил всадник без головы.

Забавно. Раньше казалось, что она особо не переживала по этому поводу.

– О, – говорю я. – Нет. Я встретилась с Бромом у костра, и мы вернулись сюда, в его комнату, чтобы переночевать. Моя одежда, э-э, пострадала в процессе.

Кажется, она преображается на глазах. Белки ее желтеющих, налитых кровью глаз становятся ярче, щеки розовеют, улыбка становится шире.

– Ты была с Бромом? – спрашивает она, и в каждом ее слове чувствуется волнение.

Я сохраняю застенчивую улыбку на лице.

– Да, – и мне не следовало бы говорить следующую часть, но я говорю. – Этого ты хотела, не так ли?

Выражение ее лица на мгновение меняется.

– Этого хотят все. И ты тоже.

Я медленно киваю, сохраняя вид дочери, которая не хочет обсуждать такие интимные вещи со своей матерью.

– Да, хорошо, я бы хотела выпить того особенного чая.

Ее глаза сужаются.

– Чай? В смысле?

– Я только что поступила, мам, – говорю я ей. – Я не хочу детей, пока что.

Она громко смеется над этим.

– Боже мой, Катрина. Учеба не так важна, как муж и семья. Кем же ты себя возомнила, думая, что образование важнее всего остального?

Я чувствую себя так, словно меня ломают пополам, но нет сил вдаваться в подробности, почему мама всю жизнь хотела, чтобы я вышла замуж за Брома, потом заставила меня идти в эту чертову школу, когда он исчез, а теперь хочет, чтобы я снова вышла замуж за Брома, как будто школа больше не имеет значения. Если бы я спросила ее об этом, она бы выдала мне кучу лжи, нагроможденную на другую ложь.

– И все же я бы не отказалась от чая, – говорю я спокойным голосом.

Ее глаза сужаются еще больше, и на мгновение я чувствую, как меня затягивает бездушная пустота.

Боже. Что она за ведьма?

– Я не буду заваривать тебе такой чай. Ты была рождена, чтобы выносить ребенка Брома, Катрина. Это твое предназначение. Твоя судьба, – она указывает на школу. – А это просто… чтобы скоротать время.

Я скрежещу зубами и не могу сдержать слов.

– А что, если Бром не единственный мужчина, с которым я сплю?

Она протягивает руку и хватает меня за запястье, ее хватка болезненна, я вскрикиваю и пытаюсь вывернуться, но она не отпускает.

– Только не говори, что ты все еще с Крейном? Что ты за шалава такая?

Оказывается, мне нравится это слово только когда его говорит Бром.

Ярость взрывается внутри, и я рычу на нее, направляя всю свою огненную энергию, пока она не вскрикивает и не отпускает меня, падая на землю, роняя коробку, и мои книги рассыпаются.

Она смотрит на меня снизу вверх, и я ожидаю, что она вскочит и набросится на меня, движимая гневом, или, возможно, отступит из страха перед собственной дочерью, но вместо этого она смотрит на меня с благоговением, открыв рот, в то время как мою руку пронзает электрический ток.

– Сара, – зовет Фамке, выходит из здания и спешит к нам. – Кэт! – восклицает она, заметив меня. – Где ты была, детка? Что здесь произошло?

Я испытываю огромное облегчение, увидев Фамке, хотя это немного неприятно, учитывая, что она не ведьма, и все же ей разрешено находиться в кампусе. С другой стороны, я многого о ней не знаю.

– Я… я в порядке, потеряла равновесие, – говорит мама, не сводя с меня недоверчивых глаз, пока Фамке помогает ей подняться на ноги. Фамке приседает и начинает собирать книги.

Мама смотрит на меня, слегка покачиваясь.

Я поднимаю подбородок, давая понять, что со мной не стоит считаться.

Но мама только улыбается в ответ.

Хитрой улыбкой.

Такая улыбка бывает у лисы, когда та загоняет добычу в угол.

С холодной ясностью, как будто меня окатили ледяной водой, я осознаю, что совершила огромную ошибку.

«Пообещай, что, когда ты почувствуешь призыв к магии, ко всему странному и необычному, к силе, ты проигнорируешь это», – слова отца звучат у меня в голове. «Что ты никогда этого не покажешь и никому не расскажешь, даже маме».

– Я знала, что в тебе это есть, Катрина, – тихо говорит мама. – Все это время твой отец заставлял меня поверить в обратное, но я знала, что он лжет. Я знала, что в школе все проявится.

Фамке с беспокойством смотрит на мою мать, и я чувствую на себе ее взгляд, но не могу отвести его, ведь мама смотрит на меня так, словно я ее очередное блюдо.

– Посмотри на себя, моя дорогая доченька, – продолжает мама. – Ты созрела для отбора.

Глава 8

Крейн

– Мать-природа в отвратительном настроении, – говорит Дэниэлс, незаметно подходя ко мне сзади. Он кладет руку мне на плечо, как всегда, но на этот раз я подпрыгиваю. – Похоже, у тебя тоже плохое настроение.

Я бросаю на него взгляд. Стою перед школьным садом с травами. Я должен найти тысячелистник, чтобы сделать еще одну припарку для почти зажившего плеча Брома, но вместо этого смотрю вдаль. Дэниэлсу, вероятно, кажется, что я наблюдаю за погодой: мелкий моросящий дождь, темные тучи над верхушками деревьев, нависающие над каменными зданиями, как зловещая рука, клочковатая полоса тумана, стелющаяся по садам.

Но я не смотрю на погоду и не высматриваю растения. Вместо этого я смотрю на женское студенческое общежитие, зная, что Кэт там со своей матерью. Я должен быть с ней. Должен присматривать за ней, но не могу. Кэт не хотела, и Сара бы мне не позволила. Будь она любой другой женщиной, я бы списал это на материнский инстинкт, но знаю, что в ее случае это не так. Она заботится о Кэт так, как заводчик заботится о своей ценной племенной кобыле.

– Наверное, я немного устал, – говорю я Дэниэлсу, выдавливая из себя легкую улыбку. – Ну, знаешь, ночные кошмары и все такое. Есть какие-нибудь новости о Дези?

Дэниэлс теребит усы.

– Ни слова, – затем он пожимает плечами. – Они приглашают нового преподавателя лингвистики. Из Греции. Снова мужчину, что приятно. Иногда кажется, что мы вдвоем, о, и еще сторож, противостоим всему миру, – он указывает на школу.

– Ну, ты же знаешь ведьм, – говорю я, рассеянно срывая пальцами немного влажного шалфея и вдыхая его аромат. – Это мир женщин. Похоже, ведьмаки в дефиците.

– Возможно, это к лучшему, – признает он. – У меня такое чувство, что в этом институте царил бы хаос, если бы во главе стояли ведьмаки. А представь, если бы руководил Джеремайс.

Джеремайс – темный маг, колдун, который, по слухам, совершал некоторые сомнительные поступки, используя свои силы. Но на данный момент любой был бы лучше Сестер.

Затем, как по вызову, я услышал голос.

– Икабод Крейн?

Оборачиваюсь и вижу, как Леона Ван Тассел выходит из тумана, капюшон поднят, лицо в тени, плащ развевается вокруг нее.

– Похоже, у тебя неприятности, – бормочет Дэниэлс себе под нос. Кажется, он шутит, но, судя по беспокойному выражению его глаз и тому, как он быстро кивает Леоне и спешит прочь, я так не думаю.

– А-а, – говорит Леона, откидывая капюшон, ее всевидящие глаза следят за убегающим Дэниэлсом. – Начинает складываться ощущение, что мистер Дэниэлс меня боится, – затем она переводит свой проницательный взгляд. – Но не вы, Икабод. Вы, кажется, способны справиться со всеми вещами.

Я не хочу спрашивать, что она имеет в виду под «всеми вещами».

Вздергиваю подбородок и смотрю на нее сверху вниз.

– Вы же знаете, что могу.

Она одаривает меня натянутой улыбкой, нисколько меня не пугаясь. Я мог бы быть двухметровым, как всадник, но для такой ведьмы, как она, это не имело бы значения, потому что, несмотря ни на что, ее магия всегда будет сильнее моей.

По крайней мере, пока.

Ее тонкие брови сходятся на переносице, когда она изучает меня проницательным взглядом.

– Вы узнали что-то новое, – осторожно говорит она.

– И что же?

– Научились блокировать свои мысли, – говорит она, постукивая себя по седеющему виску.

Теперь моя улыбка стала искренней.

– Да. Одна вампирша однажды научила меня, как это делается. Я просто не думал, что мне придется использовать это. Она пыталась проделать это, когда подкараулила меня возле наркопритона.

– Вампирша, – кисло произносит она. – Я удивлена, что вы смогли сблизиться с одной из них.

– О, думаю, что смог бы удивить вас многим, – говорю я ей с раздражением в голосе. Сцепляю руки за спиной. – Кажется, вы что-то задумали.

– Да, – говорит она. – Не пройдете ли со мной в кабинет?

Хм. Возможно, Дэниэлс был прав, говоря, что у меня неприятности.

Но у меня нет другого выбора, кроме как последовать за ней. Не думаю, что говорить ей, что мне нужны травы для студента, которого я подстрелил прошлой ночью, было бы хорошей идеей. Кроме того, теперь я хочу знать, что у нее на уме.

Она поворачивается и указывает на собор. Туман скрывает большую его часть, делая острые шпили похожими на гвозди, подвешенные в воздухе.

Мы идем по тропинке, и пока я иду, листья шалфея падают с моих пальцев. После того, как Кэт ушла к своей матери, я оставил Брома в его комнате в общежитии, так как нет необходимости оставлять его под моим присмотром до наступления темноты. Он все еще испытывает некоторый дискомфорт после ранения, и, хотя опиум может помочь, придется удостоиться целебной припаркой.

Ему не нравится, что я о нем забочусь. Все как в нашу первую встречу. Он нуждается и ненавидит это, ненавидит, что именно я делаю это. Он вспыльчивый и сварливый, и у него есть все основания на это. Но не важно, сколько раз он велел мне уйти, я все равно помогу ему вылечиться. В конце концов, это я всадил в него пулю. Это меньшее, что могу сделать.

Я не был в соборе, кроме первого дня, когда приехал в школу, но и тогда я был в кабинете Сестры Маргарет. В самом соборе я был только раз, когда проходил тесты на посвящение, о которых я до сих пор мало что помню.

Но сейчас Леона ведет меня прямо через гигантские железные двери, которые распахиваются перед нами с тяжелым скрипом, чему способствует только магия, и направляется мимо нескольких кабинетов.

Воспоминания об испытаниях возвращаются, обрушиваясь на меня, как снег. Или, возможно, как пепел. Я помню, как горели свечи, мерцая, словно учащенное сердцебиение, и выбрасывая сажу в воздух. Статуи, которые я вижу сейчас, стоящие у стен, тогда казались больше. Помню, я подумал, что у них есть глаза, хотя сейчас они просто пустые и неподвижные. Витражи отбрасывали множество цветов на каменный пол, хотя мой тест проходил ночью. Сейчас цвета приглушены из-за тумана.

– Я полагаю, вы вспоминаете, – говорит она, оглядываясь на меня через плечо, когда мы идем по центру прохода. По обе стороны от нас несколько рядов церковных скамей, а дальше большое пустое пространство. Мои шаги отдаются громким эхом, когда мы идем, но ее шагов совсем не слышно.

Здесь сыро, и я не могу унять дрожь под шерстяным пальто, как будто тут холоднее, чем снаружи, и пахнет горячим воском, ладаном и влажной землей.

Наконец мы подходим к алтарю, сделанному из костей, с перьями, свечами и куриными лапками, разложенными на деревянном столе, и она манит меня пальцем, чтобы я следовал за ней, хотя понятия не имею, куда идти.

Но мы заходим за алтарь, и там я вижу дверь и ступени, ведущие в хорошо освещенный подвал.

На мгновение меня охватывает страх, когда я вспоминаю фрагмент своего сна. Я был в подвале, рядом с Леоной, и внезапно мое нутро словно кричит мне не следовать за ней, что это ловушка.

Мы все мухи в паутине.

Но мои ноги продолжают двигаться благодаря любопытству, и я спускаюсь по ступенькам, пригибаясь на ходу.

– Простите за низкие потолки, мистер Крейн, – отмечает она. – Тогда люди были ниже ростом.

– Я к этому привык, – говорю я ей, с облегчением видя, что пространство под собором представляет собой всего лишь короткий, выложенный камнем проход, освещенный факелами, с двумя дверьми напротив друг друга, на одной из которых выгравированы «Сестра Леона Ван Тассел», а на другой – «Сестра Ана Ван Тассел».

Она открывает дверь, которая издает зловещий скрип, и мы заходим внутрь. По мановению ее руки в комнате зажигаются все свечи, как и камин в углу.

– Присаживайтесь, – говорит она, занимая свое место за столом из тикового дерева.

Я сажусь на старый бархатный стул напротив нее, моя фигура слишком высока для этого, мои длинные ноги неловко расставлены.

– Почему такое чувство, что меня вот-вот уволят? – спрашиваю я, надеясь, что это звучит как шутка.

Но, судя по сдержанной улыбке на лице Леоны, не думаю, что удачная.

– Не совсем, Икабод, – говорит она, складывая руки на столе. – Или, зависит от того, что вы скажете на обвинения.

Мои брови поднимаются, а желудок сжимается.

– Обвинения?

– Да, – резко отвечает она. – До моего сведения дошло, что у вас сексуальные отношения с одной из студенток. С Катриной Ван Тассел.

Полагаю, я должен испытывать облегчение, что она не сказала «с двумя студентами».

– А что, нельзя было?

Она моргает, глядя на меня.

– Прошу прощения?

Я развожу руками, защищаясь.

– Я не знал, что это запрещено. Не помню, чтобы видел здесь какие-либо правила, касающиеся отношений между учителем и учеником.

– Это само собой разумеющееся, мистер Крейн, – предостерегает она меня.

– Понятно, – говорю я. – Что ж, тогда простите, я не знал.

Она бросает на меня презрительный взгляд.

– Вы правда ждете, что я поверю… о, не важно. Вы должны немедленно прекратить отношения.

– Или?

– Или я вас уволю.

Я прищуриваюсь, изучая ее. В данный момент она выглядит относительно нормально. Странно нестареющая, но не лишенная привлекательности пожилая женщина, но время от времени ее лицо меняется, как будто чем больше она злится, тем больше теряет своей магии. Она что-то скрывает.

Она скрывает свое настоящее лицо.

Я на мгновение закрываю глаза, отказываясь давать волю своему воображению, как это обычно бывает. Последнее, что мне нужно, – это начать представлять, как она могла бы выглядеть на самом деле.

– Могу я задать вам вопрос? – говорю я, открывая глаза и осмеливаясь еще раз взглянуть на нее.

– Какой? – спрашивает она с усталым вздохом.

– Сколько вам лет?

Ее заостренный подбородок вздергивается.

– Не думаю, что это уместный вопрос, – говорит она надменным тоном.

– Я не хочу вас обидеть, мне просто любопытно. Вы молодо выглядите.

– Что ж, приму за комплимент, – говорит она, складывая руки, и на мгновение кажется, что у нее появились лишние костяшки пальцев. – Но я достаточно взрослая, чтобы управлять школой, и делать это хорошо. А это значит, что нужно установить закон, когда речь заходит о таких учителях-нарушителях, как вы.

– Сто лет? – продолжаю я. – Двести?

Она издает отрывистый смешок.

– Мистер Крейн, я не бессмертна.

Я наклоняюсь вперед на стуле, упираюсь локтями в бедра и смотрю ей прямо в глаза.

– Нет. Но вы бы очень этого хотели.

Она выпрямляет спину.

– Разве не все этого хотят?

– Нет, – отвечаю я, качая головой. – Я не хочу. Я общался с вампиром. Ему пришлось наблюдать, как умирает его любовь, а он мог только жить, тоскуя по ней. Никому бы такого не пожелал.

Леона наклоняет голову, изучая меня. Я ненавижу ощущение ее взгляда на своей коже, словно жужжащие мухи садятся и взлетают, а ты не успеваешь их прихлопнуть.

– Я вам не верю, – предполагает она. – Вы слишком любопытны, чтобы просто подчиниться и умереть. Вы хотите знать, что везде происходит? Вы хотите наблюдать за тем, что происходит с миром. Но я могу рассказать вам, мистер Крейн. Этот мир горит. В конце концов, мир сгорит, и все, что останется, – пепел… и мы, ведьмы.

Я пристально смотрю на нее мгновение, потом хлопаю себя по колену.

– Я буду придерживаться своего мнения.

Она одаривает меня ядовитой усмешкой.

– Хорошо, мистер Крейн. Вам повезло, что бессмертие все равно никогда не выпадет на вашу долю. Вам суждено умереть, как и всем остальным.

У меня мурашки бегут по коже. Я решаюсь.

– Кто такой Горуун?

Ее тело напрягается.

– Простите?

– Горуун, – повторяю я с улыбкой. – Я слышал, как здесь упоминали это имя. Пытался найти информацию о нем в библиотеке, но ничего не смог найти, – что является полуправдой. Сегодня у меня не было времени провести какие-либо исследования, но я решил, что все равно лучше услышать это от нее и посмотреть, совпадет ли это с тем, что я узнаю в будущем.

Какое-то мгновение она непонимающе смотрит на меня, и я чувствую, как у меня покалывает в виске, словно она пытается прочесть мои мысли. Продолжаю упорно блокировать ее. Даже не вздрагиваю.

– Я не… – начинает она. Затем прочищает горло и бросает на меня суровый взгляд. – Я упоминала о Горууне в тот вечер, когда мы впервые встретились.

Все встает на свои места. Я понял, что где-то это слышал, как только Бром упомянул имя.

– Горуун послал меня на эту землю не для того, чтобы я сидел смирно, – тихо говорю я.

– Это правда, – говорит Леона. – Все еще.

Я пристально смотрю на нее.

– Значит, Горуун… бог?

Она поджимает тонкие губы, задумчиво глядя в потолок.

– Горуун… божественен. Но не бог. Он божество нашего шабаша. Так что, бог, если хотите так называть.

Я думаю, он больше схож с демоном.

– И вы верите, что божество вашего ковена имеет какое-то отношение ко мне?

– О, он имеет какое-то отношение ко всем, кто встречается мне на пути, – весело говорит она. – Эта школа как паутина.

Я с трудом сглатываю, впиваясь ногтями в колено.

– И мы здесь просто мухи?

– Вам не обязательно быть мухой, Икабод, – говорит она. – Вместо этого можете быть пауком. Ваши длинные ноги, черные волосы, мрачная натура – я думаю, вы были бы очень подходящим паукообразным, согласны?

– У меня не мрачная натура, – говорю я, жалея, что это звучит так оборонительно.

– Еще какая, – говорит она. Следует пауза, настолько тяжелая, что заполняет всю комнату. – Я знаю, что вы убили свою жену.

Я скалю зубы на нее, от гнева сжимаю руки в кулаки.

– Это был несчастный случай. Вы знаете это.

– Правда? – спрашивает она. – Или вы столько раз повторяли это себе, что сами поверили? У вас были отношения с мужчиной, с которым у нее был роман. Она застукала вас. Угрожала развестись, рассказать в школе, но вы не могли этого допустить и убили ее.

Я зажмуриваюсь, отгоняя воспоминания.

– Нет, нет, нет.

– Вы убили ее и заставили этого человека, как там его звали? В свидетельских показаниях говорится, что это был Рэй. Вы заставили его прикрыть вас, сказать полиции, что это был несчастный случай. Вы его шантажировали.

Мое сердце так сильно бьется, что я не могу даже думать.

– Что бы почувствовала Катрина, если бы узнала, что ее любовник убил свою жену? – продолжает она.

Я пристально смотрю на нее.

– Ей было бы все равно, потому что я бы сказал правду, я собирался сказать ей правду.

– Нет, это не так, – говорит она. – Вы бы не стали рисковать. Бывают несчастные случаи, да, но вы боитесь, что она все равно узнает правду, возможно, залезет вам в голову или просто посмотрит на вас. Вы так хорошо переносите чувство вины.

– Это был несчастный случай! – кричу я, опрокидывая стул, когда вскакиваю на ноги. – Это был несчастный случай, это правда, черт побери! – я наклоняюсь над столом и тыкаю пальцем ей в лицо. – Вы пытаетесь вложить в меня ложные воспоминания, я знаю, что вы делаете, колдунья!

Она смотрит на мой палец, такая спокойная, такая уравновешенная, и на одну ужасную секунду мне хочется ткнуть пальцем прямо ей в глаз, вдавить в мозг и заставить ее остановиться, заставить замолчать, черт возьми.

– Эта ярость внутри будет ломать вас, пока вы не столкнетесь с ней лицом к лицу, пока не выпустите ее наружу, – спокойно говорит она. – И вы уже сломленный человек, Икабод. Вы хотите сорваться, но больше всего хотите причинить боль самому себе.