Текст книги "Легенда (ЛП)"

Автор книги: Карина Халле

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Мэри, тем временем, потеряла интерес к лошади и начала засыпать Брома всевозможными вопросами, рассказывая ему, что она так много о нем слышала. Она спрашивает его о родителях, о том, какой я была в детстве, о Нью-Йорке, на что он отвечает односложно.

Наконец, она говорит:

– Если ты учишься в том институте, я так понимаю, ты тоже ведьмак? Не волнуйся, Кэт мне все рассказала.

Я бросаю на него осторожный взгляд, чтобы он понял, что я рассказала ей кое-что, а не все.

– На самом деле, нет, – признается он, и я впервые по-настоящему слышу обиду в его голосе и понимаю, как сильно это его беспокоит. – Просто меня пропихнули родители.

– Ого, – говорит она, с любопытством глядя на него. – Значит, ты ходишь на занятия по магии и просто…

– Сижу как дурак, – говорит он. – Все в порядке, я привык.

Ох, Бром. Он произносит это со слабой улыбкой, пытаясь притвориться, но я вижу, как ему неприятно.

Как он и предсказывал, когда мы подъезжаем к дому, моя мама недовольна тем, что Мэри с нами. Она, конечно, этого не показывает – это было бы невежливо, а моя мама всегда старалась поддерживать свою добрую, если не сказать сдержанную репутацию в городе, – но я вижу, что она расстроена. Она хотела, чтобы мы с Бромом были вдвоем, кто знает по какой причине, а я полностью сорвала ее план.

Мы все собираемся у камина в гостиной, которая теперь кажется мне чужой территорией. Я беру на себя обязанность помогать Фамке и подавать чай с печеньем. Мама пытается встать и сказать мне, что она разберется, но я возражаю, и Бром, зная, что мне нужно сделать, вовлекает ее в разговор.

– Катрина, – тихо произносит Фамке, когда я возвращаюсь на кухню после того, как подала чай. – Ты же знаешь, что тебе не следует здесь находиться.

– Ты знала, что я вернусь, – говорю я ей, ставя пустой поднос и облокачиваясь на стойку. – Ты же не думала, что я возьму ожерелье и записку и больше никогда тебя не увижу.

– Да, – резко отвечает она, вытирая лоб испачканной в муке рукой. – Я этого ожидала. Вот почему я подарила тебе это ожерелье, – она смотрит на дверь, и на ее лбу появляются морщинки беспокойства.

– Бром и Мэри там, рядом с ней, – заверяю я ее. – Он знает, что делать.

– И ты ему доверяешь? – спрашивает Фамке.

Я хмурюсь.

– Брому? Конечно, – я беру ее за руку, крепко, но нежно. – Фамке. Ты сказала, что хочешь защитить меня. Ты можешь защитить меня, рассказав все, что знаешь. Пожалуйста. Я чувствую… что мое время на исходе, и у меня нет ответов ни на один из вопросов.

Она резко вдыхает через нос, ее взгляд снова устремляется к двери.

– Пожалуйста, скажи, зачем ты подарила мне это ожерелье.

Она на мгновение поднимает глаза к потолку, словно разговаривая с богом, затем вздыхает.

– Ожерелье принадлежит моей семье, – говорит она с печальной улыбкой. – Мои бабушка и дедушка из Голландии были религиозными людьми, а также язычниками. Да, странная пара. Это ожерелье всегда сочетало в себе две стороны и предназначалось для защиты от тех, кто желает им зла. Камень оникс служит для дополнительной защиты.

Я похлопываю по ожерелью в кармане.

Ее взгляд следует туда.

– Твой отец знал, что однажды он уйдет и останешься только ты. Он доверил мне заботиться о тебе. Когда Бром покинул Сонную Лощину… – она отводит взгляд, качая головой. – Ты не представляешь, как я была счастлива. Я знала, что твой отец был бы рад узнать, что ты освободилась.

Я вздрагиваю.

– Он так сильно ненавидел Брома?

– Ненавидел то, что он олицетворял, – хрипло шепчет она, ее глаза сверкают. – И отсутствие у тебя свободы воли. Пока Бром был рядом, это означало, что твое будущее определено за тебя. И он знал, что планы твоей матери на будущее никогда не учитывали твои интересы.

Я киваю, поджимая губы и пытаясь задать все свои вопросы за короткое время.

– Родители Брома – не его настоящие родители?

– Нет.

– А кто они?

Она пожимает плечами и возвращается к раскатыванию теста.

– Я не знаю.

– От чего ты пытаешься меня защитить? – спрашиваю я ее многозначительно. – Чего так боялся мой отец? Чего боишься ты?

Она бросает на меня мрачный, уклончивый взгляд.

– Твою маму, – шепчет она. – Что она сделает с тобой то же, что сделала с твоим отцом.

Я тянусь и хватаю ее за руку.

– Что она сделала с моим отцом? В прошлый раз ты сказала, что она забирала у него. Что она забирает?

– Она забирает тебя, – шипит она на меня. – Она забирает то, из чего ты сделана, и использует для себя, пока от тебя ничего не останется. Она выкачивает, Катрина. Она выкачивает твою душу.

Я пытаюсь сглотнуть, но не могу. Я едва могу дышать.

– Я познакомилась с твоим отцом, когда ему было двадцать лет, – продолжает она, – он нанял меня еще до того, как женился. Потом появилась твоя мать. Она выглядела на тот же возраст, что и сейчас. Ох, она была хрупкой, всегда болела, была слишком худой, за исключением тех нескольких дней в полнолуние, когда она выздоравливала, потом снова впадала в уныние. Твоя мама не постарела ни на день со дня твоего рождения.

Я смотрю на нее, в голове все путается.

– Она… вампир? – удается мне спросить, мой голос едва слышен.

Фамке криво улыбается.

– Вампир? Нет. Она ведьма, Катрина. Она ведьма из очень могущественного клана, и ты всегда была ключом к ее существованию.

Эти слова обволакивают меня, как пепел.

– Так почему же ты не уйдешь? – спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. – Зачем подвергать себя риску, оставаясь здесь? У тебя она ничего не забирает?

– Я не ведьма, – говорит она, снова раскатывая тесто. – У меня нет никакой магии или силы. Но у тебя, Катрина, есть. Есть причина, по которой твой отец заставил тебя пообещать никогда не показывать свою магию в присутствии матери, потому что он знал, что это только подтолкнет ее забрать все. И я дала обещание твоему отцу. Пока ты в Сонной Лощине или в школе, я буду здесь, присматривать. Я не хочу, чтобы ты была рядом с этими ведьмами. Твоя мать – это еще цветочки, но ее сестры? Они намного хуже.

Я замолкаю. Кажется, что со всем этим невозможно справиться.

– Ты доверяешь Мэри? – спрашивает меня Фамке.

– Да, – рассеянно отвечаю я, пытаясь все осмыслить. – Конечно.

– Хорошо. Тебе понадобятся друзья, Катрина.

– И ты тоже можешь ей доверять, – говорю я. – Если что-то… случится со мной. Если что-то пойдет не так. Если от меня не будет вестей, пожалуйста, знай, что ты можешь ей доверять. Она поможет тебе, когда моя мать откажется.

– Ладно, – кивает Фамке с мрачным видом. – Хорошо.

Я оглядываю кухню, пытаясь собраться с мыслями.

– Сколько… сколько лет моей маме?

– Я не знаю, дитя мое, – говорит она. – Но что бы они ни запланировали для вас с Бромом, лучшее, что вы можете сделать, это сесть на лошадей и отправиться в Тэрритаун. Можете отправиться сегодня вечером. Бегите сейчас, пока можете.

– Я не могу, – жалобно говорю я. – Не могу оставить Крейна.

Она тяжело вздыхает.

– Тогда иди и забери его, а потом уходите.

– Это не единственная проблема, – говорю я ей, размышляя, стоит ли мне рассказывать ей всю правду. Потом я понимаю, что терять мне особо нечего. – Бром одержим всадником без головы.

Фамке роняет скалку, и та с грохотом падает на пол.

– Что? – спрашивает она.

Внезапно в кухню врывается моя мама.

– Катрина, – говорит она. – Перестань приставать к Фамке и иди развлекать свою компанию. Это очень невежливо – вот так приглашать гостью, а потом бросать.

Я смотрю в безумный взгляд Фамке, потом отворачиваюсь.

– Конечно, приношу свои извинения, – говорю я маме, направляясь в гостиную. На заднем плане я слышу, как мама спрашивает Фамке, о чем мы говорили. Но не слышу ее ответа.

Я неуверенно, виновато улыбаюсь Мэри и сажусь рядом с Бромом на диванчик. Он берет меня за руку, и я ценю такой простой жест. Его рука словно поддерживает меня, придает мне силу и мужество, которые, как я думала, потеряла. Может, он и одержим, но в данный момент он все еще мой.

– Ты со мной, нарцисс, – шепчет он мне на ухо, его дыхание щекочет, и я нутром чую, что это правда. – Я буду защищать тебя. Буду делать то, что тебе не понравится, но защищу.

Я отстраняюсь и вижу, как его глаза горят решимостью, и мое сердце замирает.

Но момент исчезает, когда в комнату возвращается мама и начинает разговор. Во время чаепития, затем ужина (после которого Мэри ушла) и десерта я могла думать только о том, что сказала Фамке.

Моя мама не постарела ни на день.

Она не постарела ни на день.

Я мысленно возвращалась к прошлому, мама всегда казалась одинаковой, но это нормально, и воспоминаниям нельзя доверять. Когда ты маленькая, на все смотришь по-другому. У нас в доме даже нет фотографий. Я помню, что папа интересовался новой техникой рисования, хотел написать семейный портрет, но мама была категорически против. Она говорила, что это слишком дорого.

Теперь я понимаю почему.

Тогда было бы доказательство.

Следя за временем, мы с Бромом быстро съедаем десерт, придумывая оправдания, почему нам нужно вернуться пораньше. Я уверена, что она тоже знает, почему.

Мы прощаемся с мамой, и я так много хочу сказать Фамке, но у меня не появляется другого шанса остаться с ней наедине. Все, что я получаю в ответ, – это быстрый взгляд, полный предупреждения.

Мы с Бромом выходим за дверь в прохладный полдень, садимся на лошадей, но вместо того чтобы повернуть на дорогу, Бром направляет Сорвиголову на одно из паровых полей за домом. Солнце садится, до темноты еще час, и с Гудзона надвигается туман, окутывая стебли кукурузы и пожухлую пшеницу.

– Куда мы? – спрашиваю я его. – Нам пора возвращаться в школу.

– Знаю, – говорит он, оглядываясь на меня через плечо и направляясь в сторону заходящего солнца. – Я просто хотел отвести тебя в сарай. Окунуться в прошлое. Я хочу все исправить.

Глава 27

Бром

Кэт смотрит на меня, золотое солнце отражается на ее лице и делает ее похожей на ту, что была в долине, – на богиню, обретающую собственную силу. В ее глазах тревога, которая была там весь день, и я не могу ее за это винить. Она беспокоится, что я превращусь во всадника, как только стемнеет, хотя к тому времени мы уже вернемся в школу. Она также обеспокоена тем, что Фамке рассказала ей на кухне, информацией, которой еще не поделилась со мной.

И еще она беспокоится о том, куда я ее веду.

В сарай.

Потому что я хочу получить еще один шанс все исправить.

Последние четыре года все, чего я хотел от нее, – это получить шанс все исправить.

Она ничего не говорит, пока мы едем, и не знаю, доверяет ли она мне или нет, но я хочу этого доверия больше всего на свете. Ранее она сказала, что она – моя семья, и я просто должен поверить в это, но трудно поверить, когда в тебя не верят.

И одна из причин, по которой она мне не доверяет, помимо очевидного, заключается в том, что произошло здесь четыре года назад.

Мы спешиваемся возле старого сарая, привязывая поводья, чтобы лошади пощипали влажную траву. Подснежница делает все, о чем просит Кэт, а Сорвиголова, что ж, не знаю, откуда взялся этот конь, не знаю, правда ли он связан с конем всадника, но знаю, что он не уйдет от меня. Я просто надеюсь, что он будет вести себя прилично с кобылой Кэт, ведь он жеребец и все такое.

С другой стороны, он может вести себя как я.

Я беру Кэт за маленькую и мягкую руку, веду ее в амбар. Как и в ту ночь четыре года назад, я нервничаю. И когда смотрю на Кэт, вижу, что она тоже нервничает.

– Когда ты была здесь в последний раз? – спрашиваю я ее, подходя к лестнице, ведущей на сеновал, и счищая паутину.

– Ни разу с тех пор, как… – говорит она и не заканчивает предложение. В этом нет необходимости.

Я ставлю ногу на нижнюю ступеньку. Она немного мягче, чем раньше, но, надеюсь, выдержит. Я сначала забираюсь на самый верх, а затем машу ей, чтобы она следовала за мной.

– Здесь безопасно, – я оглядываюсь. Ничего не изменилось, хотя, кажется, кое-что сгнило прямо под дырой в крыше. Но там все еще лежат тюки сена, на которых мы обычно сидели, ящик из-под яблок и старый чайный сервиз. Воспоминания налетают на меня, как призраки, и я снова чувствую стыд за ту ночь, стыд, который привел меня сюда и сейчас.

Кэт медленно поднимается по лестнице, и как только она оказывается наверху, я хватаю ее за руки и тяну вверх до конца.

– Ух ты, – говорит она, оглядываясь по сторонам и сдувая с лица выбившуюся прядь волос, когда садится. – Ничего не изменилось.

– Мы изменились, – говорю я ей.

– И мне интересно, к лучшему или к худшему? – размышляет она, и ее черты лица омрачаются.

До меня доходит ее вопрос. Стал ли я лучше, чем был в восемнадцать лет, когда сбежал, как трус, укравший ценное? Стал ли я лучше сейчас, когда во мне поселился дух кровожадного солдата? Стал ли лучше теперь, когда я знаю, что на самом деле поставлено на карту, и на какие жертвы я должен пойти?

– Думаю, зависит от обстоятельств, – говорю я, устраиваясь на сене и похлопывая по месту рядом с собой. – Ты стала лучше, когда тебя лишили невинности?

Она криво улыбается и подползает ко мне. Я наклоняюсь и вдыхаю аромат полевых цветов, от этого запаха мое сердце сжимается, а член твердеет. Как я могу так сильно любить и так же сильно желать ее? Почему я хочу дарить ей нежные чувства и в то же время задушить ее, плюнуть, заставить корчиться подо мной? Как могут эти две половинки сосуществовать вместе? Как будто внутри меня есть свет, который рассеивает тьму.

– Невинность никогда никому не приносила пользы, – говорит Кэт. – Возможно, я потеряла свою невинность из-за тебя, но взамен я обрела силу.

Ярость в ее глазах только сильнее возбуждает меня, глубокое и хаотичное желание пробивается наружу.

– Кэт, – шепчу я ей, а затем беру ее лицо в ладони, удерживаю на месте, глубоко целую, ощупывая языком каждый дюйм ее рта, желая большего, гораздо большего.

Я кладу руку ей на юбку, сжимая ткань в кулак, пытаясь сдержаться, и тут она, тяжело дыша, отводит голову.

– Бром, – говорит она, ее рот приоткрыт, и, боже, я до смерти хочу ее.

– Да? – удается произнести мне. Я убираю руку с ее юбки и пытаюсь сохранить контроль над эмоциями.

– Я… – начинает она, перебирая пальцами жесткое сено. Свет, проникающий через отверстие в крыше, освещает слабый румянец на ее щеках. – У меня менструация, – говорит она, запинаясь на этом слове. – Это последний день, но все равно… я не…

– Если ты не хочешь быть со мной, – говорю я ей, беря пальцами ее за подбородок и заставляя посмотреть мне в глаза, – тогда тебе и не нужно. Может, я и люблю грубость, но я не собираюсь навязываться тебе, если ты не хочешь. Я люблю тебя, Кэт. Но если ты беспокоишься о крови, не нужно. Я хочу быть с тобой, просто так. Хочу быть внутри тебя, как четыре года назад, – мой голос понижается. – Я хочу кончить в тебя, излить свое семя в твою вагину, заставить тебя выкрикивать мое имя, пока вся Сонная Лощина не узнает, кому ты принадлежишь.

Она бросает на меня испуганный взгляд.

– Крейн убьет тебя.

Я приподнимаю бровь и наклоняюсь к ней, все еще удерживая ее голову на месте.

– Это единственная причина, по которой я должен остановиться? Потому что Крейн убьет меня? А что насчет тебя?

Она облизывает губы, и я хочу сделать то же самое.

– Я не хочу забеременеть от тебя, Бром.

Господи, как же это больно. Это чертовски больно.

– Я не говорю «никогда», – быстро продолжает она, читая по моему лицу. – Я не… – она закрывает глаза. – Я не знаю, Бром. Я хочу быть с тобой. Просто так. Сейчас и в будущем…

– Но всадник…

– Дело не во всаднике, – говорит она, глядя на меня с болью в глазах. – Дело не только в нем, – поправляет она себя. – Дело в том, что наш союз, наш ребенок, должен быть принесен в жертву демону. Ты сам сказал, что это антихрист. Я не собираюсь рожать антихриста. Ты ведь понимаешь это?

Несмотря на серьезность ситуации, я не могу сдержать улыбку от того, как нелепо это звучит.

– Ох, понимаю, – говорю я, отпуская ее. – Я сам не слишком горю желанием стать отцом антихриста, и никогда не думал, что буду произносить эту фразу. Но если у тебя менструация, ты не сможешь забеременеть. Такова природа, – я замираю, чувствуя, как во мне вспыхивает пьянящее, собственническое желание обладать ею. – А что еще присуще природе, так это потребность брать свое. И ты все еще моя, Кэт, что бы там ни говорили другие. Ты моя, да?

Она кивает.

– Тогда ложись на сено, задери платье и раздвинь ноги.

Ее голубые глаза слегка расширяются, когда она смотрит на меня, и я не уверен, как она воспримет приказы. Когда-то ей это нравилось. Ей нравится, когда приказывает Крейн.

С дрожащим выдохом она откидывается на сено.

Повинуется мне.

Порочный трепет пробегает по моему телу, появляется ощущение власти, которого я так жаждал. Иметь всадника внутри – это одно, а заставить Кэт повиноваться мне, и только мне, – совсем другое.

Она подчиняется.

Я встаю на колени и обхожу ее.

– Ты сказала, что невинность не приносит пользы. Тогда покажи мне, какой плохой ты можешь быть, – я кладу руки ей на икры, раздвигая ноги. – Подними юбку, – говорю. – Или я сделаю это за тебя.

– Там кровь, – протестует она.

– Четыре года назад тоже была кровь, – напоминаю я, засовывая руки ей под подол и проводя ими по прохладной коже ее икр. На ней нет чулок, и даже это кажется незаконным.

– На мне даже нет… – начинает она, прикрывая глаза рукой, как будто ей невыносимо на меня смотреть. – У меня закончилась одежда, так что я не… просто…

Должен признаться, я никогда не был с женщиной, когда у нее были месячные, поэтому меня притягивает запретное представление об этом, возможность стать свидетелем чего-то настолько личного, секретного и откровенного. Это заводит меня сильнее всего.

Но Кэт слишком застенчива, чтобы что-то делать, поэтому я задираю юбку.

На ней вообще нет белья, вокруг ее промежности слабые красные мазки на внутренней стороне мягких бедер, и это чертовски красивое зрелище.

– У тебя почти не идет кровь, – заверяю я ее, и мой голос звучит хрипло от желания. – Это ничто по сравнению с ритуалом.

– Я не хочу, чтобы ты считал меня грязной, – протестует она. – Я принимала ванну утром, я…

Прежде чем она успевает закончить фразу, я засовываю свое лицо ей между ног.

– Бром! – выдыхает она, но я просто хватаю ее за бедра и прижимаю к себе. Я ощущаю вкус крови на языке, смешанный с ароматом мыла и ее собственным вкусом. Это действует как эликсир, как волшебство, по мне распространяется жар, кожа становится горячей, а член таким твердым.

Я без ума от нее.

И ей это нравится.

Ее руки зарываются в мои волосы, крепко сжимая их, бедра приподнимаются навстречу моим губам и языку, и я знаю, что в глубине души она ничем не отличается от меня. Ей нравится когда наши первобытные инстинкты берут верх, и мы превращаемся в трахающихся животных, потому что не знаем, что еще есть на свете.

Она как я.

Мы – одно целое.

– Не останавливайся, – кричит она, прижимаясь спиной к сену, и я прикусываю зубами ее клитор, она дергается и извивается, тяжело дыша, постанывая, и я сам подчиняюсь темному желанию, которое душит меня.

Я пожираю ее, мокрый и грязный, всасываю ее кровь и возбуждение. Чувствую, как она балансирует на грани, потом срывается, испуская поток ругательств, отчего я улыбаюсь, глядя на нее.

Она кончает жестко и громко, ее бедра трясутся и сжимают мою голову, тело бьется в конвульсиях, и я никогда раньше не видел такого грубого и примитивного зрелища.

Она так чертовски красива.

А я так чертовски возбужден.

– О боже, – всхлипывает она, когда я отстраняюсь. – Если бы во мне еще оставалась хоть капля невинности…

– В тебе не осталось невинности, Кэт, – хриплю я, стягивая брюки и вынимая член, накрывая ее своим телом, одной рукой удерживая ее руки над головой. – Я выжал все до последней капли.

Она смотрит на меня дикими, голодными глазами.

– Тебе это нравится, да? – выдыхаю я, когда она приподнимает бедра, и направляю головку члена в ее влагалище, стиснув зубы и сдерживаясь. – Тебе нравится, что ты грязная, извращенная, нечистая. Такая же язычница, как я.

Она с трудом сглатывает, кивает, снова двигает бедрами.

– Нравится, когда я называю тебя блудницей, говорю, какая ты плохая, грязная? Ты не дождешься от меня похвалы, маленькая негодница.

Выражение ее лица становится нежным, на губах появляется намек на улыбку, словно она рада грешить.

– Ты слишком много болтаешь, – говорит она.

Мои глаза расширяются от удивления, прежде чем я отпускаю ее руки и издаю низкий рык, погружая в нее свой член на всю длину.

Она вскрикивает, как будто задыхается, ее ногти впиваются в мои плечи, затем в спину, но я не даю ей пощады. Я безжалостно вгоняюсь в нее, с силой вдавливая ее в сено, и она отвечает на каждый болезненный толчок поднятием бедер. Я мог бы увлечься, мог бы кончить и завершить все.

Но я этого не хочу. Не хочу переживать подобное.

Я привел Кэт сюда не только для того, чтобы заново пережить то, что произошло четыре года назад.

А для того, чтобы завершить дело.

Потому что не знаю, что ждет меня в будущем.

Но боюсь, что это может быть мой единственный шанс побыть с ней вот так.

Я делаю глубокий вдох и замедляюсь, мои мышцы дрожат.

– Четыре года назад я совершил плохой поступок, – говорю я ей, еще сильнее прижимаясь к ней, и на мгновение закрываю глаза. – В то время я думал, что плохой поступок – это то, что я сделал с пастором Россом, – я прижимаюсь губами к ее шее, целую, вдыхаю ее аромат. – Я думал, что это был самый большой грех, настолько большой, что я был вынужден уехать из города. Думал, что совершил нечто ужасное, но худшее было впереди.

Я медленно вытаскиваю из нее свой член и поднимаю голову, обхватывая руками ее лицо, пока она смотрит на меня со смесью вожделения и удивления.

– Худшее, что я сделал, – это лишил тебя девственности и бросил. Это была ошибка. И я сильно сожалею.

Я прижимаюсь к ней бедрами, вхожу в нее до конца, издаю стон, а с ее губ срывается сдавленный звук.

– Я не жалею, что потеряла ее с тобой, – шепчет она, выгибая шею. – Я бы только хотела, чтобы ты остался и сказал мне правду. Но ты всегда будешь моим первым. Этого не отнять, Бром. Это всегда будешь ты.

Ее слова что-то делают со мной, словно оборванная нить, за которую наконец потянули, и она распутывает путы.

И я решаю, что лучше не терять время.

Начинаю трахать ее быстрее, с каждым толчком проникая все глубже и глубже, и внезапно представляю, что Крейн тоже здесь. Я хочу кончить в нее и наблюдать, как мое семя стекает по ее ногам, смешиваясь с кровью, а потом хочу, чтобы Крейн оттолкнул меня в сторону и сделал то же самое. Хочу, чтобы он трахал ее так же, чтобы наша сперма смешалась внутри одной и той же женщиной.

Нашей женщины.

Когда меня не станет, Крейну придется заботиться о ней.

Она принадлежит ему так же, как и мне.

– Я кончаю, – бормочу я, зажмуривая глаза. Просовываю руку ей между ног, поглаживая клитор, пока она тоже не кончает, и мы вдвоем наполняем амбар нашими восторженными криками и прерывистым дыханием.

Я изливаюсь в нее, наполняя своим семенем, надеясь, что однажды я смогу подарить ей настоящего ребенка, стану отцом, чтобы у нас с ней была та жизнь, которую мне когда-то обещали. Она не обязана делать это ради меня, выходить замуж, вынашивать моих детей, но я все равно мечтаю, чтобы все было по любви, а не из-за чужого контроля.

Хотя, возможно, любовь всегда вне нашего контроля.

Когда я, наконец, заканчиваю, то остаюсь внутри нее. Прижимаюсь к ней, стараясь не раздавить ее полностью, и смотрю на ее лицо, запоминая каждую деталь. Я вижу нашу юность; россыпь едва заметных веснушек на носу, которые я раньше называл цветочной пыльцой, едва заметный шрам на подбородке, который она получила, когда мы пытались перейти ручей и она поскользнулась на мокром камне. Характерная форма губ, тех самых губ, о поцелуях с которыми я мечтал, когда мы были просто лучшими друзьями, и все это было не более чем сном.

– Я люблю тебя, – говорю я, и, несмотря на то, что я говорил ей об этом раньше, это чувство пылает во мне, словно огонь, который невозможно сдержать. – Никогда не забывай об этом, Кэт. Я люблю тебя и всегда любил. И всегда буду.

Я вижу, как ее глаза наполняются слезами, и она протягивает руку, чтобы коснуться моей щеки.

– Я тоже люблю тебя, Бром, – шепчет она, одаривая меня печальной улыбкой, и ее слова пронзают мое сердце. – Всегда любила и буду.

Что-то внутри меня ломается. Эта нить обрывается.

И я не могу сдержать слез, которые текут из моих глаз на ее щеки.

– Нарци, – бормочу я, дрожа от волнения, и поцелуями смахиваю с нее слезы. – Пожалуйста, знай, что бы ни случилось со мной, я выбираю тебя. Я выбираю это. Нас.

– С тобой ничего не случится, Бром, – говорит она. – Обещаю. Мы поможем тебе. Мы с Крейном. На следующей неделе проведем ритуал, и все сработает. Не теряй надежду. Мы тебе не позволим.

Но я не теряю надежды. Я знаю, что скоро настанет день, когда мне придется сделать выбор, принести себя в жертву, чтобы спасти их. Я также знаю, что если скажу ей об этом, они с Крейном сделают все возможное, чтобы остановить меня.

Так что я держу все в себе.

– Крейн правда любит тебя, – говорит она через мгновение, проводя пальцами по моим высохшим слезам.

На моем лице мгновенно появляется улыбка.

– Знаю.

– А ты любишь его?

– Люблю.

– Скажи ему.

– Он знает.

Она расплывается в улыбке.

– Знает? О, слава богу. Крейн есть Крейн, и он не показывает эмоций, просто выражает их, но я вижу, как сильно он любит тебя и очень хочет, чтобы ты любил его.

– А ты? – спрашиваю я. – Он любит тебя. А ты его?

Она поджимает губы.

– Думаю, да.

– Кэт, – предупреждаю я ее. – Я знаю, что любишь. И ты ему не сказала.

Она качает головой.

– Мне кажется, я боюсь.

– Почему? – я хмурюсь.

– Потому что тогда он попросит меня выйти за него замуж.

Я напрягаюсь, чувствуя укол ревности под ребрами.

– И ты не хочешь, чтобы… – осторожно спрашиваю я.

Она облизывает губы.

– Вообще-то, – говорит она. – Я бы хотела.

Я закрываю глаза от боли, и она прижимает ладонь к моей щеке.

– И хочу быть с тобой. Я хочу вас обоих. И не знаю, как все это сделать. Если Крейн попросит меня выйти за него замуж, я скажу «да».

– А если я попрошу первым? – открываю глаза.

Она смотрит на меня и выдыхает.

– Тебе придется сказать «нет», – отвечаю я на свой собственный вопрос.

– Ты знаешь почему, Бром, – умоляюще произносит она.

Из-за всадника, ковена, сделки.

– Знаю, – говорю я ей.

И в конце концов, это все равно не важно.

Она принадлежит нам обоим, но, в конце концов, останется только Крейн.

– О, смотри, – говорит Кэт, глядя мимо меня на крышу.

Я оглядываюсь через плечо и вижу рой синих и черных бабочек, летящих прямо над дырой в сарае, и наблюдаю, как они медленно опускаются внутрь, к нам.

К моему удивлению, они начинают садиться на Кэт, на ее волосы, лицо, а затем проделывают то же самое со мной. Она смеется от радости.

А я стараюсь запомнить момент.

***

Мы провели в сарае немного больше времени, чем следовало бы, поэтому, сев на лошадей, остаток пути обратно в школу проскакали галопом. Это была непринужденная поездка, прохладный ветер развевал мои волосы, пахло свежей землей, кострами и опавшими листьями, подо мной грохотали копыта Сорвиголовы, пытавшегося обогнать заходящее солнце.

Но я ни на секунду не забеспокоился. С каждым днем я все больше и больше учился торговаться со всадником. Кэт будет в безопасности после захода солнца. Крейн тоже. Всадник знает, как они важны для меня. Он знает, что они под запретом.

Я завожу Кэт в ее комнату, а затем спешу к Крейну. На данный момент мне все равно, если кому-то покажется подозрительным, что я каждый вечер захожу в преподавательское общежитие, но с другой стороны, все в школе медленно рушится. Возможно, мы – наименьшая из проблем.

Я поднимаюсь на этаж, Крейн открывает дверь и в ужасе смотрит на меня.

– Что случилось?

Я хмурюсь и захожу в его комнату.

– Ничего. Извини, если опоздал на несколько минут.

– Нет, – говорит он, захлопывая дверь, а затем хватает меня за шею. – У тебя кровь на лице, – его взгляд опускается вниз. – И на одежде тоже. Что ты наделал? – рычит он, крепче сжимая мою шею.

Я должен попытаться придумать отговорку.

Затем улыбаюсь ему.

– Не волнуйся, Крейн.

– Не волноваться? Чья это кровь?

Теперь я ухмыляюсь.

– Как думаешь, чья?

Он прищуривается, глядя на меня, и тут его осеняет.

– Ах ты тварь, – рычит он, толкая меня на пол. – Не можешь удержать свой чертов член в штанах, да?

– Кто бы говорил.

– Ты знаешь, насколько это опасно, – огрызается он.

– Возможно, у меня не такое образование, как у тебя, Крейн, я не учился в медицинской школе, но даже я знаю, что женщина не может забеременеть во время менструации.

Он ворчит, потому что знает, что я прав.

– И твоя злость не из-за того, что могла появиться еще одна жертва, или что я обрюхатил ее. Ты просто не хочешь, чтобы я был внутри нее, когда тебя нет рядом.

– И что с того? – спрашивает он, разводя руками. – Я же говорил, что останусь ревнивым собственником, несмотря ни на что. Да, я ревную, что ты трахал ее, вылизывал, когда она была в таком состоянии.

Я подхожу и кладу руки ему на плечи.

– Хочешь поцеловать меня? Почувствуешь вкус ее крови.

– Отвали, – усмехается он. Но затем негодование в его глазах сменяется вожделением, как я и предполагал.

Его глаза закрываются, он наклоняется и целует, слегка постанывая, языком облизывая краешек моих губ, и мои пальцы ног уже поджимаются в ботинках.

Прежде чем мы успеваем увлечься, он прерывает поцелуй и отстраняется.

– Я злюсь на тебя, – хмурится он.

Но я знаю, что он никогда долго не злится.

Глава 28

Крейн

– Одна неделя до полнолуния, – тихо говорит Кэт, кладя стопку книг на стол, который мы с Бромом заняли в библиотеке.

Бром хмыкает, смотрит на нее, задерживаясь на груди и губах.

– Это так ты говоришь, что хочешь потренироваться заранее?

Я пинаю Брома под столом, но он игнорирует.

– На самом деле, – говорит она, садясь напротив нас, – как бы мне ни понравилось то, что мы, э-э, делали в лесу, я лучше поберегу себя для следующего ритуала. Если накопится энергия, мне кажется, все станет более мощным.

– Соглашусь с тобой, – говорю я, постукивая пальцами по столу. – Мы должны поберечь себя.

Они с Бромом поднимают брови и недоверчиво смотрят на меня.

– В смысле? – говорит Кэт.

Я ухмыляюсь.

– Но если бы ты захотела залезть под этот стол и отсосать у нас обоих сразу, я бы не отказался.

– Крейн, – шипит она, оглядываясь по сторонам. – Говори потише.

– Возможно, это один из тех случаев, когда тебе стоит говорить внутренним голосом, Крейн, – предлагает Бром. – Между прочим, я бы тоже не стал отказываться.

– Никто не обращает на нас внимания, – заверяю я их. И это правда. Хотя в библиотеке немного студентов, все они вяло пялятся в свои книги, а некоторые даже спят, положив головы на парты. Будучи преподавателем, я привык видеть, как студенты учатся до изнеможения. На самом деле, такая преданность учебе обычно согревает мое сердце.