Текст книги "Армянские государства эпохи Багратидов и Византия IX–XI вв."

Автор книги: Карен Юзбашян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц)

Армянским соответствием греческого δούλος является вообще царай. Этот термин употреблялся, по-видимому, и в специфическом значении «раба»-вассала. Ашот II Баг… /в тексте лакула/…му царем^[427]. Основанием здесь служит сообщение Вардана: после того как халиф с Исой (в действительности – с Ахмадом б. Исой) отправил Ашоту корону, одеяния и скакунов, «то же послал и император Василий, а владыка Гэорг благословил корону…»^[428]. Киракос Гандзакеци также утверждает, что вслед за «мусульманской» и Василий I направил Ашоту корону^[429]. Этот акт, если он действительно имел место, не был так уж необычен. Известно, например, что между 1042 и 1050 гг. Константин Мономах отправил корону венгерскому королю Андрею I (1046–1060) или его супруге. Михаил VII Дука одарил короной Гейзу I (1047–1077)^[430].

Но то, что касается армянского царя, исходит из поздних источников, в то время как близкие по времени авторы, подробно рассказывающие об арабских инсигниях власти, о византийской короне молчат. Вардан повествует об этом вслед за фантастическим известием о том, что в свое время сам Василий Македонянин испросил корону у Ашота I. Создается впечатление, что известия о византийской короне Ашота I – домысел поздних авторов, порожденный воспоминаниями о дарованных арабских коронах. Так же, по-видимому, следует расценивать и утверждение Степанноса Орбелеана о том, что, прежде чем отправить Ашота II Багратуни на родину, Роман Лакапин увенчал его короной^[431].

Но независимо от того, имело ли место пожалование короны или нет, восстановление армянской государственности происходило с ведома и при активном вмешательстве Византийской империи. Ашот I Багратуни стал царем с согласия (камакцутеамб) Василия Македонянина^[432]. Звание «духовный сын» и титул архонта архонтов жаловались персонально, они не были атрибутами царского сана, хотя и присваивались нескольким поколениям армянских венценосцев. Характерно, что Ашот II стал архонтом архонтов лишь после свидания с императором. В Константинополь он прибыл, будучи всего лишь «сыном архонта архонтов», Абасу I в этом звании было отказано.

Армянские цари награждались также титулами той категории, которая состоит из званий, генетически восходящих к придворным. Абас I Багратуни был магистром. Магистром стал и Йовханнэс-Смбат после того, как завещал свое царство империи^[433]. Но раздача этих титулов носила личностный характер и не создавала специфических международно-правовых отношений. Как уже говорилось, с VI–VII вв. Византия жаловала подобные титулы весьма щедро. Их носителями могли стать многие члены знатной фамилии. В отдельных случаях титул получали из поколения в поколение, появлялось как бы традиционное наследственное право на него. Но были, по-видимому, случаи, когда раз полученное звание фамилия присваивала как наследственное. Титул переходил в основу родового имени, например Магистросенц, или Мажистросеан^[434]. Арабское «батрик» стало синонимом армянского «шихан». Награждая знать такими титулами, империя способствовала созданию провизантийских группировок, которые сыграли свою роль в продвижении Византии на Восток. Как отмечал Л. Брейе, пожалование придворных титулов было одновременно и почетом, к которому стремились, и неопроратуни отбыл из Константинополя, оставив заверение о своем «рабстве»^[435]. Когда грузинский царь Георгий I в 1022 г. потерпел поражение от Василия II, он признал себя «рабом» императора^[436].

Зависимость, которую отражают термины приведенного выше ряда, обозначается обычно как вассальная. Д. Д. Оболенский полагает, что статус восточноевропейских членов византийского «содружества» возможно определить, отталкиваясь от римского понятия foederatio. По его мнению, это понятие ближе к действительности, чем концепция западного средневековья о сюзеренитете и вассалитете и современное деление на суверенные и вассальные государства^[437]. Между тем сами термины применительно к правителям и их подданным не раскрывают объема и характера обязательств. Разница между промежуточными обозначениями «союзники» – «рабы» также не прослеживается (следует учесть, что порядок терминов в этом ряду произволен), но что правители, к которым прилагались эти термины, считались зависимыми, в этом вряд ли можно сомневаться. Иное дело, что эта зависимость могла быть чисто теоретической, существовать лишь в представлениях константинопольских политиков. Действительный характер зависимости возможно определить исходя не из терминологии, а из отдельных фактов.

Таким образом, мы видим, что отношения с империей осуществлялись по различным международно-правовым системам. Многообразие терминов в какой-то мере можно отнести за счет специфики византийской канцелярии, но в основе этого явления лежит, конечно, дифференцированный подход к контрагентам византийского императора. Можно не сомневаться, что современники понимали, почему правовое положение данного правителя оформлялось именно так и что означало изменение титулатуры. Каждый термин предполагал наличие особого подтекста, каждый был своеобразным символом.

Империя избегала обезличивания своих вассалов и каждой более или менее значительной единице стремилась уготовить особое место. И архонт архонтов Великой Армении, и экзусиократор Алании были духовными сыновьями византийского императора, но различия в титулатуре другой системы обусловливали разницу в их положении также и в правовом аспекте. Конечно, и при полной идентичности титулатуры нельзя утверждать, что положение их носителей было одинаковым. Во главе армянских княжеств, втянутых в сферу влияния Византии, находились архонты, но как отличалась позиция архонта Тарона от прочих князей, которые зависели от Византии лишь номинально^[438].

В отличие от «семьи правителей и народов», вторая система принадлежала не только международно-правовой, но в известной мере и государственно-правовой сфере.

Иными словами, титул, который жаловался иноземному правителю, не только представлял его носителя в международных отношениях, но и был призван также определить границы его власти по отношению к собственным подданным. Конечно, в действительности такое определение было фикцией, но как политическая доктрина оно играло определенную роль. Эта система перекрывала первую, она была много шире нее – в ««De cerimoniis»» лишь несколько адресатов состоят в «родстве» с императором, но каждый из них носит – на данный момент строго фиксированный – титул второй системы. Она охватывала десятки государств, но, как и первая, предполагала связь императора с каждым из правителей в отдельности. Исключением была как раз Армения. Становясь архонтом архонтов, армянский царь приобретал, с византийской точки зрения, права повелевать другими армянскими архонтами, так что последние становились вассалами императора и опосредованно – через царя.

Чрезвычайное многообразие титулов отражает многообразие самих связей. Существовала, конечно, какая-то градация, одни титулы были выше других. Но в основе системы лежит, в общем, двойственный принцип: с одной стороны, – император, с другой – носитель титула.

Политическую зависимость подвластных государств можно представить на схеме в виде точек, располагающихся около общего центра (сюзерена). В случае одинаковой зависимости точки оказались бы на одной окружности; тогда равновеликие радиусы символизировали бы равное «количество», а нахождение в одной плоскости – и одинаковое «качество». Но византийская действительность была иной.

Точки располагаются не на одной окружности и не на одной сфере, лучи, исходящие от Константинополя, разновелики и разнонаправленны во всех измерениях.

Детали, определявшие место государства в иерархии, не всегда ясны. Основными литературными источниками являются 46-я и 48-я главы ««De cerimoniis»». Выше уже говорилось, что среди 72 наименований 46-й главы κυριεύων отсутствует. Отсутствуют и такие титулы, как 'αμηρας, χαγανος и – др. До конца непонятны различия интитуляции в описательной части и в формуле. Однако основные тенденции системы выявляются с достаточной полнотой.

Эти рассуждения касаются больше политической доктрины, отразившейся в системах, чем их проявления в жизни. Истинная степень зависимости подвассальных государств от империи – как в «содружестве», так и за его пределами – определялась, с одной стороны, традицией, с другой – конкретной исторической обстановкой и соотношением сил в данный исторический момент, но система могла реагировать на происходящие перемены.

Сложными узами были связаны с Константинополем и армянские правители. Они приезжали в византийскую столицу в качестве вассалов. Когда императоры отправлялись на Восток, вассалы выступали им навстречу, оказывали помощь войсками и продовольствием. Суверенные права армянских царей по отношению к своим подданным ни в чем, по-видимому, не нарушались, внутренние дела мало интересовали византийских политиков. Что касается международных отношений, то в этой области империя никогда не теряла бдительности и чутко реагировала на малейшее изменение. Достаточно было Абасу I Багратуни изменить свою ориентацию в пользу арабов, как он потерял титул архонта архонтов^[439].

Вассальная зависимость сыграла, по-видимому, немалую роль при тех бескровных акциях, когда восточные правители оказывались вынужденными уступать свои владения императору – «сюзерену», а сами эмигрировали и обосновывались в пределах империи. В этом смысле многолетние усилия византийской дипломатии завершились полным успехом. Завоевывая Армению, византийские императоры могли руководствоваться уверенностью, что они реализуют свои суверенные права.

Глава III

Политические отношения Армении и Византии в IX–X вв

В первой половине IX в. контакты между Византией и армянами в центральных областях Армении, находившихся под арабским владычеством, носили столь же эпизодический характер, что и в предшествующее столетие. В конце 820 г. в империи вспыхнуло восстание под руководством Фомы Славянина. Это было широкое общественное движение, охватившее значительную часть Малой Азии. Фоме удалось привлечь на свою сторону, среди прочих, армян, ивиров, авасгов. Одним из важнейших источников об этом движении является послание нового императора Михаила II западному императору Людовику Благочестивому (написано 10 апреля, доставлено в Руан 17 ноября 824 г.). Послание известно только в латинском переводе. Здесь говорится, в частности, что Фома покорил весь дукат Армении и дукат Халдии – народ, который проживает на Кавказе, он одолел дукат Армениаков (sibi subdidit totum Armoeniae ducatum et ducatum Chaldeae, quae gens montem Caucasum incolit, necnon et ducem Armeniacorum cum manu valida devicit)^[440].

По мнению А. А. Васильева, Фома подчинил Армению, также и припонтийскую Халдию, но никак не фему Армениак^[441]. Так же понимает это место и Е. Э. Липшиц, которая подчеркивает, что Армениак и Опсикий остались верны правительству^[442]. Но А. П. Каждан и П. Лемерль решительно утверждают, что в послании византийского императора речь идет именно о фемах – Армениаке и Халдии^[443]. Последнее мнение представляется обоснованным. Действительно, трудно предположить, что Фома мог подчинить всю Армению (totum Armoeniae ducatum), находясь к тому же в дружественных отношениях с халифатом. В изложении Асолика действия Фомы не связаны с Арменией. По его словам, совратитель Фома появился при императоре Михаиле, он принес христианам смуту и гибель. В 272/823 г. Михаил сразился с Фомой, и схватив (его), отсек ноги и руки и распял на дереве^[444]. Самуэл Анеци под 827 (!) г. отмечает, что при Феофиле (!) происходила война с совратителем Фомой^[445]. Но выше, под 807 г., тот же автор говорит о прибытии самозванца Фомы в Карин-Феодосиополь^[446]. В свете этого сообщения можно допустить присутствие в Карине если не самого Фомы, то его эмиссаров^[447]. Но и с учетом этого известия нельзя толковать цитированный отрывок из послания Михаила II так, словно там имеется в виду собственно Армения. Известия же византийских авторов о том, что мятежнику покорилась вся Малая Азия, за исключением стратига Армениака – Альвиана и стратига Опсикия – Катакилы^[448], не только не противоречат посланию, но, скорее, согласуются с ним. Действительно, ситуация, которая зафиксирована в послании – Фома побеждает стратига Армениака, – могла возникнуть при том условии, что армениаки и их военачальники остались верны Михаилу II. Впоследствии они в награду за верность были освобождены от уплаты половины налога-капникона^[449]. Касаясь же не вполне обычного наименования фемы Армениак в послании – здесь она фигурирует как дукат Армения, – отметим, что отклонения встречаются и в других текстах. Так, придя к власти, Лев V назначил Мануила стратигом «армян» (των Αρμενίων), а не «армениаков», хотя речь идет, безусловно, о феме Армениак^[450]. В том, что Армения названа дукатом, сказалась, по-видимому, особенность перевода. Действительно, если dux латинской версии является переводом греч. στρατηγός (а для подобного допущения есть все основания), то область, подвластную дуку, т. е. тому же стратигу, можно назвать дукатом. В равной мере это относится и к Халдии, с учетом даже того обстоятельства, что эта фема официально действительно называлась дукатом. Отметим также, что присутствие Фомы Славянина в феме Армениак засвидетельствовано также в Житии Симеона^[451]. Совершенно очевидно, что восстание Фомы Славянина мало коснулось собственно Армении. Армяне, примкнувшие к нему, проживали в Византийской империи.

В 837 г. император Феофил предпринял большой поход против арабов. Его армия насчитывала 100 тыс. человек, среди них были болгары и славяне, а также бывшие сторонники Бабека, которые смогли перебраться на имперскую территорию и приняли христианство. Византийцы заняли Запетру, Мелитину, а из крупных городов исторической Великой Армении – Аршамашат^[452].

Из армянских авторов об этом сообщают Асолик и Самуэл Анеци, которые описывают эти события, явно используя утраченный ныне исторический труд Шапуха Багратуни^[453]. Текст Асолика содержит искажения, им можно пользоваться только с учетом исправлений Й. Маркварта. В том месте, где перечисляются занятые византийцами города, следует читать Зурпата (т. е. Запетра) вместо Урбели, или Урпели, Ашмушат вместо Алмулат^[454], Палии вместо Асалин, Анкл вместо Алберд в гаваре Гелама^[455]. В результате этих действий, заключает Асолик, Четвертая Армения превратилась в пустыню.

Асолик утверждает, что эта кампания имела место в тот же год, когда ромеи вторглись в гавар Басеан, предали мечу жителей Гомадзора. Согласно этому автору, сам Феофил направился тогда в Халдию, пленил много армянских фамилий, а Ашоту, сыну Шапуха, пожаловал титул апоипата и патрикия^[456] и оставил его в гаваре Спер. Император взял дань у жителей Карина и повернул обратно. Ромеи вторглись тогда в Вананд, но у деревни Качар их перебил тбилисский эмир Исхак ибн Исмаил^[457]. К этим событиям относятся и слова Самуэла Анеци: «Император Феофил вступил в Трапезунт. Он же перебил персов»^[458]. В изложении Асолика действия Феофила предшествовали его походу на Запетру, что же касается Самуэла Анеци, то он датирует этот поход 829 г., а о прибытии императора в Трапезунт сообщает под 835 г. К походу Феофила в Халдию приурочивают известие Продолжателя Феофана о неудачном походе в Авасгию Феофова и Варды^[459], а А. Грегуар допускает, что к тем же событиям относится сообщение того же автора о неудачном походе в Авасгию Феоктиста^[460].

Датировка этого похода 837 г. вызывает сомнения. Маловероятно, что византийцы начали военные действия и на юге, и на севере, к тому же из Халдии они направились и к Феодосиополю, и к Авасгии. По всей вероятности, в источниках говорится о разновременных кампаниях, причем Северная имела место раньше Южной. Но, как бы ни решать этот вопрос, очевидно, что действия императора в Высокой Армении (в состав которой входят Спер, Феодосиополь-Карин, Басеан) ведутся без учета армян как самостоятельной политической силы. Противоборство ромеям оказывает тбилисский эмир Исхак ибн Исмаил.

В IX в. византийским войскам в редких случаях удавалось проникнуть в пределы исторической Великой Армении, военные действия велись, как правило, за ее границами.

В этих войнах принимают участие и армяне – армянские войска под командованием первенствующего князя Армении (архонта архонтов) и князя Васпуракана входят в состав арабских войск, осуществивших в 838 г. известный поход на Аморий (см. гл. II). Связи империи с местными политическими силами почти не прослеживаются. Картина меняется во второй половине IX в., когда ясно обозначились сдвиги, происшедшие в политической структуре Армении.

В IX в. Армения вместе с Грузией и Албанией входила, как и прежде, в состав провинции «Арминии» с соответствующей арабской администрацией. К этому времени отдельные области исторической Армении были колонизованы арабскими племенами, стабильное арабское население имелось и в городах. Вместе с тем большая часть страны оставалась в руках местных удельных князей, которые, будучи подвластны арабам, не теряли и собственных владельческих прав. Но состав княжеских фамилий претерпел крупные изменения. Перемены были вызваны как междоусобицей, так и репрессиями арабской администрации. Последняя «корректировка» такого рода падает на 852–855 гг., когда в Армению была направлена карательная экспедиция под начальством тюрка Буги. Была проведена массовая депортация, распространившаяся на представителей многих княжеских фамилий.

Уже с конца VIII в. стало выявляться, что наибольшей политической властью в Армении обладают две фамилии – Багратуни и Арцруни. Разумеется, ни одна из них не отличалась монолитностью – ожесточенная борьба происходила не только между аристократическими родами, но и внутри каждого из них. Но те, кто обладал наибольшей властью, принадлежали именно к этим двум фамилиям. Это положение не изменилось и после действий Буги, хотя среди угнанных в Самарру армянских князей находились виднейшие представители как Багратуни, так и Арцруни. Необходимо также отметить, что на северо-западе исторической Армении и на юго-западе Грузии, в Тао-Тайке и Кларджии, утвердилась самостоятельная ветвь Багратидов, которая с начала IX в. являла собой внушительную силу. Таково было распределение власти к середине IX в., когда в орбиту византийской внешней политики начали втягиваться местные силы Армении.

В 851 г. в Армению прибыл посланец халифа Йусуф и взял под стражу верховного князя Армении Багарата Багратуни. За два года до этого Багарат выступил против собственного зятя Мусы ибн Зурара (Муса был женат на сестре Багарата), ответственного перед халифатом за сбор налогов. Багарат разбил Мусу в бою и гнал его до Балэша (Битлиса). Йусуф отправил Багарата в Самарру, а сам остался зимовать в Муше, главном городе Гарена. Тарон и Хойт входили в состав владений Багарата. Горцы Хойта опасались, что весной их область разделит участь уже подвергнутого разорению Тарона, напали на Йусуфа и убили его. Это событие освещено во многих источниках^[461], но только Бар-Эбрей отмечает, что в нападении на Йусуфа участвовали как армянские, так и ромейские силы^[462]. Если это единичное известие соответствует действительности, тогда следует заключить, что уже в середине века Византия оценила политический вес Багратуни и приняла участие в антиарабской акции, осуществленной во владениях Багарата.

Бегство в византийские пределы арабы рассматривают как тяжкое преступление. Уведенный Бугой в Самарру Григор Мамиконеан, сын Курдика, осуществляет побег и добирается до Багарана, своего вотчинного владения. Арабы требовали, чтобы Григор был найден и схвачен, но тот тем временем скончался. Тогда Ашот Багратуни (будущий царь) выслал голову Григора арабскому наместнику Мухаммаду ибн Халиду со словами: «Он хотел бежать к грекам, я выслал за ним погоню, и вот его голова!» Ашот был вознагражден – стал владетелем Багреванда и получил 5 тыс. серебряных монет^[463]. Из сообщения Вардана нельзя заключить, что Григор действительно собирался бежать в Византию, но, чтобы обеспечить себе выморочное имущество, Ашот обвинил его именно в этом намерении.

Сохранились сведения и о другом перебежчике, на сей раз реальном. После того как Буга покинул Армению, Гургэн Арцруни, сын Апупэлча, направился в Спер. Здесь в это время владычествовал Григор Галабар Ишханик, отбивший у ромеев крепость Араманеак. Григор Ишханик с почестями принял Гургэна, а когда «военачальник Востока» (доместик схол Востока?) попытался вернуть крепость, Гургэн прославил себя подвигами в борьбе против греков. «Военачальник» доложил императору Михаилу III (842–867) о деяниях Гургэна, и тот якобы призвал армянского князя в столицу, обещал дары и почести. Гургэн отказался, но убедил Григора Ишханика вернуть крепость Араманеак, а когда сюда явились отряды Буги, чтобы сразиться с греками, Гургэн выступил и нанес арабам значительный урон. Товма Арцруни, у которого мы заимствуем эти сведения, рассказывает далее, что спустя некоторое время (до 861 г., когда Ашот Багратуни перестал быть «князем Армении» и стал «князем князей») Гургэн вознамерился перейти на сторону греков и прибыл в Феодосиополь. Узнав об этом, император призвал его немедленно явиться к нему: он-де пожалует ему высокий титул ипата и знамя с изображением креста. Гургэн не успел принять решение, как был схвачей арабами^[464]. В этом предании о героических подвигах Гургэна Арцруни многие детали обусловлены, конечно, спецификой жанра, ко в возможности перехода армянского князя на сторону Византии нет ничего невероятного. Тот же Товма Арцруни сообщает, что, выйдя из заточения, Гургэн объявил о своей решимости вновь отправиться к грекам^[465].

Своеобразным признаком, указывающим на возросшее участие Византии в армянских делах, является история Ашота, сына Багарата Багратуни. В 858 г. Ашот вместе со своим братом Давитом оказался в числе освобожденных из плена и вернувшихся в Армению князей. Ашот стал править Тароном, и в связи с этим Товма Арцруни определяет его как «князя Армении». Согласно тому же автору, Ашот носил титул куропалата. Мы не знаем, когда империя пожаловала ему это высокое звание. Н. Г. Адонц полагает, что это могло произойти в 863 или 871–873 гг. Когда в Армению прибыл новый наместник, Мухаммад ибн Халид, Ашот представился ему уже как куропалат. В 878 г. князь Васпуракана Дереник Арцруни заточил Ашота в крепость Севан, а власть передал его брату Давиту по прозвищу Аркайик^[466].

Пример с Ашотом показателен. На рубеже VII–VIII вв. Византия (за несколькими исключениями) перестала жаловать армянским князьям специфические звания. Описанный выше случай является, по-видимому, первым примером возобновления этой практики в Армении, находившейся еще под арабским владычеством^[467]5.

Активный интерес Византийской империи к Армении отразился в переписке, посвященной конфессиональным сюжетам (см. Приложение I). В период своего первого правления (858–867) патриарх Фотий обменивается посланиями с католикосом Закарией Дзагеци (855–876), с князем князей – Ашотом Багратуни. Одно из посланий константинопольского патриарха было адресовано таронитам-ортодоксам, т. е. приверженцам халкидонитской церкви. В 862 г. в Армению прибыл специальный посланец Фотия Иоанн, архиепископ из фракийского города Ники. На церковном соборе в Ширакаване в присутствии католикоса и князя Ашота Багратуни Иоанн изложил учение византийской церкви. Ширакаванский собор (или часть его участников) принял постановления, где, в частности, говорится:

«ХIII. Если из-за человекоугодия или любостяжательства (кто-либо) не проклинает того, кто Халкидонский собор и его последователей признает врагами и противоборниками установленного апостольского и пророческого предания или завета трех святых соборов, таковой да будет проклят!

XIV. Если, (напротив), дерзает, согласно с Несторием, проклинать или бесславить мерзким того, кто Халкидонский собор и следующие за ним соборы – пятый, шестой и седьмой – признает последователями и единомышленниками преданий апостолов, пророков и трех (первых) святых соборов, то таковой проклинает себя, ибо написано: «Кто незаслуженно проклинает, проклятия его падут на его же душу и голову», и да будет проклят!»^[468].

Тяжелый стиль этих формулировок, их нарочитая усложненность были обусловлены, возможно, стремлением подать идею не в лоб. Тем не менее содержание двух приведенных статей из постановления Шираванского собора подлежит совершенно однозначному истолкованию. Армяне отказываются от критики IV Вселенского собора, на тех, кто отказывает ему в святости, падет проклятие. Нет сомнения, что среди армян – современников Фотия было немало истинных халкидонитов не только в пределах империи, но и в самой Армении. В послании армянскому князю Фотий сообщает, что благодаря его призыву, подобному настоящей грамоте, и благодаря действиям архиепископа Иоанна недавно часть армян «вернулась» к православной вере, т. е. вошла в лоно имперской церкви^[469]. Следует думать, что формулы Ширакаванского собора были приняты при активном участии давних и новообращенных халкидонитов. Но были ли эти формулы поддержаны всеми участниками собора или хотя бы их большинством? Приобрели ли они общеармянское значение или остались лозунгами для тех лишь, кто и без этих формул считал себя приверженцем имперской церкви? Иначе говоря, приняла ли армянская церковь халкидонитство хотя бы в период, близкий к собору? Ответ на этот вопрос весьма затруднителен. Можно лишь сказать, что если даже в 862 г. армянская церковь согласилась принять халкидонитство, то продолжалось это недолго. Единение в догматической сфере было вскоре нарушено, традиционный для армян взгляд на Халкидонский собор возобладал. Широко задуманный демарш Фотия, стремившегося обратить армян в «православие» и тем самым подчинить их имперской церкви, оказался безуспешным.

Тем не менее общеимперское влияние в Армении, безусловно, возросло. Константинопольский патриарх констатирует, что его знатный адресат возлюбил общее для всех христиан царство, т. е. Византийскую империю, с глубокой страстью и с намерением чистосердечно ей подчиниться (ειλικρινούς ύποταγης διαθεσει)^[470]. В заключительной же части ответного послания Фотию князь князей Великой Армении Ашот Багратуни заявляет: «О честный глава и святой отец, я с превеликим удовольствием получил твою грамоту, чтобы нерушимо пребывать нам во служении и подчинении (спасаб оракан хназандутеан) вашему святому и богоданному царству, согласно завещанному нам Священному писанию. Мы от этого никогда не уклоняемся, но, напротив, всегда о том помышляем, постоянно ждем наставлений о подчинении и служении, которые могут быть переданы нам каким-либо повелением от вашего самодержавного царства. Неукоснительно и без нерадивости мы в усердии исполняем на пользу эти повеления – благоразумно, в страхе (божьем) и под воздействием вышней благодати»^[471].

Переписка Фотия с Ашотом Багратуни падает, вероятно, не на первое, а на второе правление патриарха, т. е. на 877–886 гг. Политические идеи послания Ашота предвосхищают ситуацию, когда князь князей, чтобы возложить себе на голову царский венец, должен будет заручиться благосклонностью не только халифата, но в равной мере и Византийской империи.

С армянскими планами Византии в доцарский период связаны, наконец, и легенды о происхождении императора Василия Македонянина, основателя новой династии. Василий I (867–886) происходил из армян, в настоящее время это можно считать доказанным^[472]. Но, используя это случайное обстоятельство, пропаганда объявляла нового императора потомком армянских Аршакидов. Биограф патриарха Игнатия Никита Пафлагонянин, ярый противник Фотия, рассказывает, что, стремясь подольстить сместившему его Василию Македонянину, Фотий сочинил ложную генеалогию последнего. Согласно этой родословной, Василий вел происхождение от армянского царя Трдата Великого. Родословная доходила до отца будущего императора, у него должен был родиться сын Веклас. Это имя составлено из начальных букв имен самого императора, его супруги и четырех сыновей, соответственно: В(асилий), Е(вдокия), К(онстантин), Л(ев), А(лександр), С(тефан). Фальшивку подбросили императору и внушили якобы, что раскрыть загадку имени может только Фотий. Патриарха вызвали ко двору, он истолковал документ, раскрыл смысл имени Веклас, к вящему удовольствию Василия Македонянина^[473]. Симеон Магистр также сообщает, что родословную императора Фотий умышленно возводил к Трдату, царю Великой Армении. После этой проделки отношения между Василием и Фотием значительно улучшились^[474].

Об аршакидском происхождении Василия вспоминает его сын и преемник Лев VI^[475]. Биограф же Василия, его внук Константин Порфирородный посвящает генеалогии основателя македонской династии значительный раздел своего сочинения. И здесь Василий I выступает как потомок царя Великой Армении Трдата Аршакида. Но Константин Порфирородный не ограничивается констатацией царского происхождения Василия. Он отмечает провиденциальный характер прихода к власти последнего. Говоря о начале царствования своего деда, он отмечает: «Тогда исполнилось реченное за 350 лет предсказание и пророчество прозорливейшего из иереев и монахов Исаака, который, будучи сам из Аршакидов, узнал через видение, что по истечении этого времени один из потомков Аршака должен овладеть скипетром ромейского царства»^[476].

Приведенные выше выдержки давно вошли в научный оборот, их критике посвящена немалая литература^[477]. Рассказ о загадочном документе с именем Веклас исходит из окружения отстраненного патриарха Игнатия и имеет целью лишний раз опорочить Фотия в период, когда намечалось его сближение с Василием I. Известно и литературное клише, в соответствии с которым создавался этот рассказ. Участие Фотия в этой проделке (в том виде, как это изложено Никитой Пафлагонянином) отвергается всеми исследователями. Следует думать, однако, что именно Фотий, который в это время принимал активное участие в сношениях с армянами, был автором фантастической родословной Василия Македонянина – не только самой идеи о его аршакидском происхождении, но и подробного рассказа, который мог быть переложен Константином Порфирородным. Что касается видения, то здесь необходимы некоторые уточнения. Названный здесь «Исаак» – армянский католикос Сахак. Выше уже говорилось (гл. 1, разд. 4), что, согласно Лазару Парпеци, Сахаку было видение. Сахак понял, что Аршакиды вскоре утратят царскую власть, а потомки Григория Просветителя – священническую, но, что близ того времени, как объявится мерзость запустения, царский престол вернется к отпрыскам Аршакидов, а патриарший – к потомкам Григоридов. Время до появления мерзости запустения определяется в 350 лет^[478].