Текст книги "Армянские государства эпохи Багратидов и Византия IX–XI вв."

Автор книги: Карен Юзбашян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)

Но, разумеется, институт азгапетов не покрывал всей сложности вассальных отношений, которые связывали армянское общество по самым различным направлениям. Эти отношения регулировались формальным договором, вассальной клятвой, которая называлась дашинк ухти или просто дашинк. После того как Ашот Багратуни, будущий царь Ашот I, был утвержден в звании ишханац ишхана, все армянские князья принесли ему присягу (дашинк), словно настоящему царскому отпрыску^[336]. Когда Ашот Арцруни, великий ишхан Васпуракана, восстал против своего дяди (по матери) Смбата I Багратуни, то, по словам Йовханнэса Драсханакертци, он презрел эту присягу^[337]. Установление вассальных отношений зависело от соотношения сил и исторической обстановки в данный момент, а они менялись во времени и пространстве. Это касается в равной мере как отношений между царствами, так и отношений между царствами и княжествами.

Междоусобная война заполняет всю историю интересующего нас периода. Особенно острым было соперничество двух наиболее могущественных царских родов – Багратидов и Арцрунидов. Багратиды претендовали на первенство и после того, как правители Васпуракана отложились от них и приобрели царское достоинство. Это нашло свое правовое отражение в титуле шаханшах, который присвоили себе багратидские цари.

Происхождение титула связано с Ашотом II Багратуни. Вернувшись от византийского императора в Армению, сообщает Асолик, Ашот «провозгласил себя шаханшахом, т. е. царем царей»^[338]. Но Йовханнэс Драсханакертци, который значительно осведомленнее во всем, что касается Ашота II, рисует иную картину. Субук, пришедший на смену арабскому правителю Йусуфу, постарался установить добрые отношения с Ашотом и пожаловал ему, утверждает автор, титул шаханшаха^[339]. Н. Я. Марр полагал, что до Ашота II тот же титул получил его двоюродный брат Ашот, в то время антицарь. Это мнение источниками не подтверждается^[340]. В то же время все исследователи сходятся на том, что титул шаханшаха был признанием верховных прав Ашота II по отношению к прочим царям. Действительно, в условиях, когда к Двину приближались отряды Иоанна Куркуаса (гл. III), арабы, рассчитывавшие на союз с Ашотом II, могли присвоить ему титул, утверждающий его приоритет. Но полученный от арабов, этот титул превратился в наследственный. Багратиды продолжали носить его и тогда, когда зависимость от халифата отошла в область преданий. Этот титул носили представители как прямой, так и боковых линий Багратидов. Так, шаханшахом был последний царь карсской ветви – Гагик^[341], а также царь Лорэ – Гургэл^[342]. Сохранилась дефектная надпись из Ани. Повелением Гагика I Багратуни предписание этой надписи объявлялось незыблемым. Гагик назван здесь шаханшахом, а отец его Ашот III – царем царей, аркайиц аркай. Надпись официальная, высечена от имени католикоса Саргиса Севанского^[343]. Тем не менее нельзя быть уверенным, что выражение «царь царей» было официальным титулом, иначе вряд ли католикос упустил бы возможность приложить его к Гагику. Скорее это почетный эпитет, сочетающийся с царем Ашотом, которого уже не было в живых, но эпитет, подсказанный вполне реальным титулом шаханшаха и согласующийся с ним по содержанию и конструкции.

В своих сношениях с Арменией Византийская империя полностью учитывала сложившуюся там систему государственной власти и стремилась использовать ее специфику в собственных интересах. В международной политике Византии IX–XI вв. Армения была представлена не в качестве единого целого (или даже части целого, если под целым подразумевать страну в ее исторических пределах), а отдельными царствами и либо входящими в них, либо независимыми княжествами. Отношениям с каждой из этих единиц была свойственна особая специфика. В дальнейшем изложение ведется применительно к истории отдельных царств и княжеств, оказавшихся контрагентами Византийской империи в практике ее международных отношений.

* * *

Как было сказано выше, арабское завоевание, почти так же как впоследствии сельджукское, было столкновением армян с совершенно неведомой силой. Армения узнала арабов впервые в образе завоевателей. Система армяно-арабских отношений складывалась в условиях уже имевшего место арабского завоевания.

Византийское завоевание, в отличие от арабского, имело многовековую предысторию. В результате первого (387 г.), а еще в большей степени второго раздела (591 г.) значительная часть территории, издавна заселенной армянами, оказалась в составе Византийской империи. При этом происходит движение на запад, армяне утверждаются за пределами исторической Армении, обосновываются в Константинополе, в Болгарии, в Греции. С конца VI в. значительную часть армянского населения составляли подданные Византийской империи.

Арабское завоевание в течение нескольких десятилетий начисто стерло успехи Византийской империи на пути поглощения Армении. Связь Византии с основными районами Армении была фактически прервана. Но политическая доктрина, которая рассматривала армян как подданных империи, пересмотру не подвергалась. Последовательные усилия, которые предпринимала империя при вторичном завоевании Армении, были, по существу, реализацией этой доктрины. В своих действиях византийские политики могли опираться и на утверждавшиеся в течение веков представления о том, что территория, некогда принадлежавшая империи, а затем отошедшая к нечестивцам, непременно должна вернуться к законному государю^[344].

Но при рассмотрении вопросов, связанных с отвоеванием армянских земель, следует учитывать очень важное, с нашей точки зрения, обстоятельство. Западная часть Армении избавилась от арабского владычества в результате наступательных действий византийской армии. Эти действия явились, таким образом, как бы реализацией упомянутых выше представлений в их чистом виде. Этот процесс завершился около середины X в. – в 949 г. был окончательно занят Феодосиополь, былой оплот византийского владычества в Армении, который и теперь не утратил своей стратегической роли. Но на повестке дня стояла проблема завоевания тех частей Армении, которые располагались восточнее и которые успели самостоятельно освободиться от арабского владычества. Восстановив государственность, эти части Армении приобрели благодаря этому определенный политический вес. (В дальнейшем, говоря об Армении, мы будем иметь в виду именно эти области ее исторической территории.) Естественно, что приобщение этих областей к империи было связано с преодолением препятствий не только военного, но и дипломатического характера.

По мнению А. Тойнби, Византия теоретически не могла вступать в международные отношения. Как император, так и его подданные считали, что границы империи совпадают с границами всего цивилизованного мира. За пределами империи жили «варвары», пребывающие во тьме; владыка мира не удостаивал их имперской администрации, они управлялись собственными вождями. Эти вожди должны были удерживать свои народы в подчинении имперским наказам. Но рассылка этих наказов не может считаться «международными отношениями», считает А. Тойнби, имея в виду, по-видимому, более или менее равноправные отношения^[345]. В действительности, конечно, империя сплошь и рядом оказывалась перед необходимостью отступать от этого. В отношениях с Арменией играли роль факторы и специфического свойства.

Часть государств, вовлеченных в орбиту византийской внешней политики, составила определенную общность во главе с империей. К этому сообществу византийцы прилагали те же наименования, что и к своему государству, – βασιλεία, οικουμένη, πολίτευμα; современный историк, отталкиваясь от этой терминологии, вводит современный же термин Commonwealth^[346]. Непременным признаком, по которому тот или иной народ может быть причислен к византийскому «содружеству наций», Д. Д. Оболенский считает «православие»; объектом исследования он делает лишь часть Восточной Европы. Вне рассмотрения остается Польша, культура которой начиная с раннего средневековья зависела от латинского мира, а также Сицилия, Венеция и Кавказ: хотя они на протяжении веков оказывались включенными в орбиту культурного влияния Византии, тем не менее «по географическим соображениям» Д. Д. Оболенский касается их лишь попутно^[347]. Не ставя под сомнение право автора рассматривать проблему лишь в географических пределах Восточной Европы, полагаю, что само понятие «содружество наций» (как его трактует Д. Д. Оболенский) несколько шире. Д. Д. Оболенский рассматривает страны, которые признавали верховенство Византии, были связаны с ней политическими, церковными и культурными узами. Армянская церковь, отвергнув решения IV Вселенского собора, тем не менее не порвала своих связей с византийской, а та, в свою очередь, продолжала предпринимать настойчивые попытки вернуть армян. Известная часть армян принадлежала к византийской церкви. По остальным же признакам Армения была связана с империей теснейшим образом. К завоеванию Армении, которая, как мы склонны думать, являлась членом этого своеобразного содружества, Византия должна была подойти лишь после длительной дипломатической подготовки. Как мы видели, этот процесс растянулся на добрых два столетия.

При рассмотрении международно-правового статуса Армении необходимо учесть, что связи между армянскими государствами и империей формировались применительно к нескольким системам, которые действовали в международных отношениях Византии и прочих государств. При разработке этих вопросов следует иметь в виду условность понятия «статус». Анализу подлежат, с одной стороны, византийские, с другой – армянские воззрения на позицию армянских государств, причем эти воззрения совпадали далеко не всегда.

Как известно, на протяжении всего средневековья действенную роль играли представления об идеальной «семье», которая объединяла и правителей, и их народы. Эти представления уходят в глубокую древность. Ф. Дёльгер, который наиболее глубоко и всесторонне изучил этот феномен^[348], отдельные его элементы обнаруживает во времена Диоклетиана, а еще раньше – у Птолемеев и других диадохов. Мистическая «семья» правителей была в то же время реальным политическим институтом, регулирующим международные отношения, а термин, определяющий степень и характер родства, становился правовым титулом – ein Rechtstitel^[349]. Титулы, которые прилагались к контрагентам византийского императора, определяли их место (так же как и место подданных этих народов) в системе, построенной по иерархическому принципу^[350].

Применительно к IХ – Х вв. эта своеобразная «семья» строилась по следующему признаку. Во главе ее стоит, разумеется, император – духовный «отец», наделенный patria роtestas^[351], хотя при этом он своим духовным отцом признает римского папу^[352]. Отношения между императором и прочими членами этой «семьи» конституировались по трем линиям. На высшей ступени находились «братья» императора^[353], причем здесь фактическое соотношение сил могло дать повод претендовать на известное равноправие. Далее шли сыновья императора, а на низшей ступени находились φίλοι – «друзья». Полагают, что спиритуализация системы произошла в IX в. когда появилось определение πνευματικός^[354]. Система духовных родственных связей и относящаяся к ней терминология принадлежали исключительно международно-правовой сфере. Эта система предполагала, по-видимому, только двойные связи: византийский император – его иноземный контрагент. Духовные сыновья императора не становились духовными братьями, а «друзья» императора между собой вполне могли оказаться врагами.

Анализируя структуру «семьи правителей и народов», Ф. Дёльгер считал, что ниже «друзей» располагались еще две категории правителей. Это были: а) правители, которые (еще) не стали «друзьями», не имели титула по «родству», а определялись по иным особенностям обращения и протокола; б) те, кто, по мнению византийского двора, признавал суверенитет императора в качестве его подданных, δούλοι. Подобная постановка вопроса может привести к неверным суждениям. В действительности речь идет не о различных категориях правителей, а о разных системах их зависимости (мнимой или действительной) от василевса, каждая с собственным отсчетом степени зависимости. Нельзя поэтому считать, что правители первой из отмеченных выше категорий стояли ниже «друзей» – они были попросту вне «семьи правителей и народов». Различные системы функционировали, в общем, самостоятельно, но могли накладываться друг на друга. Одно и то же лицо могло носить титул по «родству» и одновременно относиться к обеим из отмеченных Ф. Дёльгером категорий. Армянская действительность изобилует примерами подобного рода, о чем речь пойдет ниже^[355].

В составе ««De cerimoniis»»^[356] сохранился драгоценный документ – формулы инскрипций официальных посланий, адресуемых иноземным правителям. По существу, это руководство, которое распространялось на одну из важных сторон дипломатической переписки и призвано было обеспечить точность при составлении соответствующей грамоты. Документ составлен во времена Константина Порфирородного и его сына, будущего Романа II, и датируется, таким образом, 944–959 гг. Но в основе его лежит более ранняя практика^[357]. В документе имеются пометки, которые отражают существенные изменения в протоколе. Для наших целей важно отметить, что отраженная в этом документе практика в определенной сфере распространялась на Армению со времен царя Ашота I Багратуни, т. е. с 886 г.

В 48-й главе трое адресатов названы «духовными сыновьями» византийского императора – это правители Великой Армении, Алании и Болгарии^[358]. «Великая Армения» – это не географический, а политический термин, который византийцы прилагали не к заевфратской территории, населенной армянами, как в прошлом, а к царству Багратидов. Говоря об Ашоте I, Константин Порфирородный именует его архонтом архонтов Великой Армении^[359]. Именно к царству первых Багратидов прилагается это название и в ««De cerimoniis»»^[360]. Страна же в этих источниках обозначена просто как «Армения»^[361]. «Великой Арменией» назовет это царство Скилица применительно ко времени Йовханнэса-Смбата и Гагика II^[362], а в дальнейшем это наименование будет фигурировать в названии фемы. В политическом смысле употребляли это название и сами армяне. Так, Гагик I Багратуни именуется как царь Мец Хайк-а, «Великой Армении»^[363]. Таким образом, одним из духовных сыновей императора был царь Великой Армении. К другим армянским царям этот титул не прилагался.

Правовая сторона отношений между императором и царем Великой Армении, нашедшая отражение в специфическом термине «духовный сын», не раз привлекала внимание исследователей, но, как мне известно, этот вопрос рассматривался на основании лишь тех данных, которые содержатся в греческих источниках. Между тем сведения об этом «духовном родстве» сохранились и у армянских авторов. Один из этих авторов – прекрасно осведомленный Йовханнэс Драсханакертци. Известно, что незадолго до своей смерти император Василий I признал царские права Ашота I Багратуни и выслал ему корону (см. ниже). Между императором и армянским царем был заключен договор о мире, подчинении (разумеется, царя императору) и любви. При этом Василий нарек Ашота «сыном любимым»^[364], Лев VI Мудрый осыпал Смбата I дарами и почестями, «но важнее было то, что император назвал Смбата своим любимым сыном в полюбовном договоре о верности»^[365]. Вновь возвращаясь к этому сюжету, автор отмечает, что, будучи «любимым сыном», Смбат вдесятеро воздавал императору, признавал его верховенство и называл его «отцом родным»^[366]. Когда в 913 г. сын и преемник Смбата I Ашот II посетил Константинополь, император «называл его сыном мученика и (своим) любимым сыном»^[367]. Особенную важность приобретают свидетельства, почерпнутые из официальных документов. В своем послании Константину Порфирородному католикос пишет: «Что мне сказать о Смбате Багратуни, главе всех проживающих на Востоке, который духовно удостоился быть названным вашим сыном, будучи вашим рабом?»^[368]. Так же и в послании, адресованном Ашоту III Багратуни (958–977), Иоанн Цимисхий именует царя своим «духовным сыном»^[369]. Взятые даже сами по себе, эти данные показывают, что «семейные» отношения между византийскими императорами и их армянскими «сыновьями» представляли собой юридическую реальность ^ фиксировались в специальном договоре – ухт, дашинк. С другой стороны, с помощью этих данных можно установить, что титул духовного сына цари Великой Армении носили с первых лет образования царства и по крайней мере до Ашота III^[370].

Армянский правитель мог стать также «другом» императора. Подобное предложение сделал между 929 и 948 гг. император Роман Лакапин, обратившись с посланием к анонимному армянскому князю (см. Приложение II).

В отношениях Византии с соседями действовала и другая система, которая, как и первая, нашла четкое отражение в официальной титулатуре. Разумеется, и здесь первенствующая роль была уготована Византийской империи – в лице василевса^[371]. Византийская политическая идея господства над прочими народами питалась верой в божественный промысел, предначертавший империи эту роль по такому подобию: как на небесах один бог, так и на земле один император^[372]. Но от рассмотрения совокупности сложных причин, породивших эту идею, в данном случае можно отвлечься. Нам важно выяснить место Армении в системе и действенность этой последней.

Во главе иерархии государств находился, разумеется, византийский император. В 629 г. его официальным титулом становится «василевс»^[373]. Этот титул рассматривали исключительно как прерогативу византийского государя. Под давлением обстоятельств Михаил I (811–813) вынужден был признать василевсом также Карла Великого, но при этом он расширил свою титулатуру и стал именоваться василевсом ромеев, тогда как Карл – просто василевсом^[374]. Исключением из общего правила было также признание василевсом Симеона Болгарского (913 г.), который до этого именовался архонтом. Как и в случае с Карлом Великим, этот акт повлек за собой изменения в титуле византийских императоров, ставших с тех пор αύτοκρατορες βασιλείς ‘Ρωμαίων^[375]. Малейшее нарушение в интитуляции византийского императора грозило опасными последствиями.

В свете изложенных фактов становится совершенно очевидно, что армянские цари эпохи Багратидов не могли быть василевсами, хотя именно этот титул носили их отдаленные предшественники, начиная с середины VI в. до н. э.^[376]. Более того, начиная с Тиграна II (95–55 гг.), на монетах появляется обозначение βασιλεύς βασιλέων^[377]. Впрочем, и в интересующее нас время в неофициальном контексте армянский царь мог быть назван василевсом. В «Советах и рассказах» Кекавмена о васпураканском царе Сенекериме Арцруни говорится, что тот был потомком василевсов и сам василевс. Г. Г. Литаврин обращает внимание на то, что Кекавмен, как и некоторые другие византийские авторы, неточен в употреблении титула василевс – он часто дает его иноземным, христианским и языческим, правителям^[378]. Официальным же титулом армянского царя становится «αρχών, или 'αρχών των αρχόντων. В литературе не раз обращалось внимание на то, что последнее обозначение является греческим соответствием армянскому ишханац ишхан (точно так же как батрик ал-батарика – арабским). Следует, однако, учесть, что в условиях халифата батрик ал-батарика не был царским титулом, для византийцев же архонт архонтов стал таковым применительно к Армении. Носителями этого титула выступают Ашот I^[379], Смбат I^[380], Ашот II^[381], это наименование прилагается к Багратидам без указания имени^[382]. В известии о прибытии в Константинополь Ашот II назван сыном архонта архонтов^[383]. 139-е послание Николая Мистика адресовано архонту архонтов, которым был не кто иной, как этот же Ашот II^[384].

В колофоне знаменитого Лазаревского Евангелия, переписанного в 336/887 г., значится: «… книга переписана в правление (յիշխանութևանն) ишханац ишхана Ашота (Багратуни. – К. Ю.)»^[385]. Если в 887 г. Ашот I уже имел царское достоинство (наиболее вероятной датой его восшествия на престол является 886 г.), тогда следует думать, что византийский титул Ашота I мог быть выражен и в его исконной армянской форме.

Таким образом, нам достоверно известно, что первые три царя Багратида носили титул архонта архонтов. По поводу же брата и преемника Ашота II – Абаса (929–953) известно, что он был магистром. Наделенный этим титулом, он фигурирует и в послании Романа Лакапина неизвестному армянскому князю, которое мы датируем 929–943 гг.^[386] (Об этом послании см.: Приложение II). Сам по себе титул магистра не свидетельствует о каком-либо «понижении» – этот термин принадлежит другой системе обозначения. Такого рода смешение наблюдается и в ««De cerimoniis»»^[387] – здесь царь Восточной Грузии назван «куропалатом Иверии», т. е. титулом, который относится к тому же ряду, что и магистр. Но сдвиги в распределении международно-правовых титулов, безусловно, произошли. В «De Administrando Imperio» Константина Порфирородного Гагик I Арцруни фигурирует как архонт, но в ««De cerimoniis»»^[388] высказана иная точка зрения: «Архонту Аспуракана, или Васпаракана, ныне титулуемому архонтом архонтов, Константин и Роман, верные во Христе боге автократоры, августы, василевсы ромеев – славному имярек архонту архонтов». В послании Романа Лакапина царь Васпуракана Гагик I Арцруни назван архонтом архонтов^[389]. Таким образом, в какой-то момент титул архонта архонтов был присвоен васпураканскому царю. Произошли изменения и в интитуляции царя Великой Армении. В ««De cerimoniis»»^[390] отмечено, что послание архонту архонтов Великой Армении снабжается печатью в три солида, а инскрипция гласит: «Константин и Роман, верные во Христе боге автократоры, августы, великие василевсы ромеев – славнейшему имярек проту (πρώτον) Великой Армении и духовному нашему сыну». Нетрудно заметить, что обозначение «архонт архонтов» фигурирует только в описательной части текста, в воспроизведенной же дословно инскрипции, т. е. в совершенно официальной части, царь именуется протом. Прот – термин, официальный титул. В 46-й главе II книги ««De cerimoniis»» перечислены титулы, которые жалуются иноземным правителям. Наряду с архонтом архонтов здесь упомянут также и прот^[391]. Нечто подобное мы наблюдаем и в случае с Аланией. В описательной части правитель Алании назван экзусиократором, а в инскрипции – экзусиастом^[392]. Известна печать экзусиократора Алании Гавриила^[393]. По-видимому, и по отношению к Алании произошли изменения в интитуляции.

Сопоставление данных ««De cerimoniis»» и в особенности послание Романа Лакапина приводит к убеждению, что, согласно византийским нормам, в Армении мог быть только один архонт архонтов. Носитель этого титула становился первенствующим среди архонтов, хотя при этом в число последних могли входить и цари. Титул архонта архонтов адекватно отражал позицию его носителя по отношению к прочим архонтам. Вполне возможно, что, включая его в список международно-правовых титулов, византийцы исходили не только из его грамматического соответствия армянскому ишханац ишхан, но руководствовались практикой самого института. Действительно, как уже говорилось, и по арабским представлениям, ишханац ишхан становился главой над прочими ишханами, причем только одно лицо могло занимать это место. Арабская модель сохранила свои существенные черты и в византийском преломлении.

Таким образом, достоверно известно, что архонтами архонтов были последовательно Ашот I, Смбат I, Ашот II Багратуни, после смерти Ашота этот титул получил Гагик I Арцруни^[394] и еще при его жизни предложен неизвестному армянскому князю, адресату Романа Лакапина. Наши сведения об институте архонта архонтов на этом обрываются. В составе «Хронографии» Матфея Эдесского сохранилось послание Иоанна Цимисхия Ашоту III Багратуни. Армянский царь в инскрипции именуется шаханшахом. Р. М. Бартикян полагает, что в греческом подлиннике этого послания здесь значился архонт архонтов^[395]. Но мы видели, что после 929 г. носителем этого титула стал царь Васпуракана, а не Великой Армении, и нет оснований думать, что титул вернулся к Багратидам. По мнению А. Рамбо, армянское «шаханшах» в данном месте является подстановкой греческого πρώτος^[396]. Действительно, таким был официальный титул царя Великой Армении в период составления, точнее – редактирования ««De cerimoniis»». Но можно ли быть уверенным, что до середины 70-х годов, когда Иоанн Цимисхий писал Ашоту III, в интитуляции царя Великой Армении не произошло новых изменений? Сведения, относящиеся к XI в., не только не устраняют, но, скорее, оправдывают подобное предположение.

Согласно Скилице, в 1032 г. император Роман Аргир отдал свою племянницу в жены Йовханнэсу-Смбату – экзусиарху Великой Армении^[397]. В рассказе о захвате византийцами Ани говорится, что в период восстания Георгия I против империи союзником грузинского царя был Йовханнэс-Смбат – ό της του Άνίου κυριεύων χώρας^[398]. Восстание потерпело поражение, тогда император на определенных условиях пожаловал Йовханнэсу-Смбату титул магистра и назначил его пожизненно «архонтом Ани и так называемой Великой Армении»^[399]. Преемник Йовханнэса-Смбата Гагик II назван здесь топархом Ани^[400].

Отсутствие контрольных данных лишает нас возможности оценить достоверность сведений Скилицы. В такого рода источнике возможна терминологическая небрежность. Тем не менее нельзя не отметить, что экзусиарх, архонт, топарх – официальные титулы^[401]. Κνριευων в этом списке отсутствует, есть Κυριώτατος и κύριος; известно, однако, что этот термин является официальным титулом правителя Счастливой Аравии^[402]. Термином топарх в литературе XI в. обозначали предводителя иноплеменного народа или страны, находящейся по соседству с византийскими границами. В таком значении употребляет это слово Кекавмен^[403]. Есть основания думать, что хотя бы часть этой лексики принадлежит официальной титулатуре армянского царя, которая продолжала меняться во времени. Нечто подобное наблюдается и в Грузии. В рассказе об Ани Георгий I назван архегосом, хотя в ««De cerimoniis»»^[404] правитель Авасгии носит титул экзусиаста, а царь Восточной Грузии был «куропалатом Иверии»^[405]. Но, судя по ««De cerimoniis»»^[406], архегос – также официальный титул.

Помимо названных царств в орбиту византийской политики были втянуты и отдельные армянские княжества. В списке адресатов числятся архонты: του Κοκοβιτ, του Ταρώ, του Μωεξ, του Ά|υ|ζαν, του Συνης, του Βαιτζώρ, του Χατζιένης, и каждый адресат снабжен пометкой: 'Αρμενία. К этой же группе следует отнести и^трех архонтов: του Σερβοτιών, των λεγομένων Μαύρα παιδιά^[407]. Определение топонимов трудности не представляет: здесь названы области Коговит, Тарой, Мокк, Андзавацик, Сюник, Вайоц Дзор, Хачэн, Севордик (Утик)^[408]. Как было сказано выше, официальный характер титула архонт подтверждает и ««De cerimoniis»»^[409], хотя, вообще говоря, этот термин отличается полисемичностью^[410].

Контрагентами византийского императора были также куропалат Иверии, архонты четырех соседних с ним княжеств^[411], экзусиаст Авасгии, архонт Албании и других кавказских княжеств^[412]. Особыми нитями были связаны с императором католикосы Армении, Иверии и Албании^[413].

Признаком, по которому наряду с прочими устанавливалась ступень каждого правителя в иерархии, являлись дипломатические особенности направляемых ему грамот. Грамоты, адресуемые царям Великой Армении и Васпуракана, как уже было сказано, снабжались золотой печатью достоинством в три солида. Грамоты, которые получали куропалат Иверии, экзусиократор (экзусиаст?) Алании, экзусиаст Авасгии, имели печати в два солида^[414].

Послания, адресуемые архонтам Коговита, Тарона и др., куропалату Иверии и четырем соседним архонтам, экзусиасту Авасгии, архонту Албании и другим кавказским архонтам, наконец, трем католикосам, были повелениями, κελεύσις^[415]. Повеления считались признаком зависимости и противопоставлялись γραμματα^[416]. Но этот признак, взятый сам пс себе, не может быть определяющим.

Распространено мнение, что не только халиф, но и император Василий I выслал корону Ашоту I Багратуни, ставшее неопровержимым свидетельством вассальной зависимости. Имперская дипломатия широко пользовалась таким средством^[417].

Специфические титулы, жаловавшиеся иноземцам, были признаком милости императора. Поскольку равенство в отношениях с империей, с византийской точки зрения, как правило, исключалось, в силу этого обстоятельства носитель титула, по крайней мере в теории, должен был признать какие-то верховные права императора. Но этот неизбежный в отношениях с иноземцами момент в перечисленных выше титулах присутствовал скрыто. Для выражения обязательственных отношений пользовались другой терминологией. Носители таких обязательств становились σύμμαχοι φίλοι, πρόξενοι, έπίσπονδοι или ύποσπονδοι, υπήκοοι или δούλοι империи^[418]. Когда Гагик II Багратуни стал врагом империи и выступил против имперских войск, он перестал быть, сообщает Скилица, другом и союзником (φίλου και συμμάχου)^[419]. Армянский архонт архонтов стал «рабом» императора, поскольку он был назначен этим последним и от него получил свой титул (архонта архонтов)^[420]. Судя по контексту, это определение распространялось на первых трех Багратидов: Ашота I, Смбата I, Ашота II. Сенекерим Арцруни, утверждает Кекавмен, пожелал передать страну Василию II и стать его рабом. Комментируя это место, Г. Г. Литаврин полагает, что васпураканский царь сменил положение независимого топарха на положение подданного – слуги василевса. Думается, однако, что речь идет не о простом подданстве. Переселившись в империю, Арцруниды сохранили некоторые былые прерогативы и отнюдь не растворились в массе действительных подданных византийского императора. Зависимость Арцрунидов и на чужбине следует толковать скорее как вассальную^[421].

Подобные вассальные отношения установились в этот период не только с армянскими царями. «Рабом» считался также кайситский эмир Ахмед^[422], «рабом» становился арабский эмир Авника^[423]. Грузинский куропалат Ашот обещал Роману Лакапину сражаться с врагами империи, защищать ее друзей, подчинить империи (ύποσπόνδον ποιησαι) весь Восток. Если Ашот, по словам Константина Порфирородного, будет придерживаться верного «рабства» (δούλωσιν) и благоразумия, никто не будет посягать на его власть и власть его родичей…^[424]. Ашот должен стать верным и честным «рабом» и «другом» империи^[425]. Брат Ашота, магистр Баграт, также был «рабом» императора^[426].