Текст книги "Армянские государства эпохи Багратидов и Византия IX–XI вв."

Автор книги: Карен Юзбашян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

Сходным образом рассуждает и Кекавмен. Стратиг обязан искоренять обнаруженные несправедливости, исходящие от казначеев или практоров, в особенности на границах, Ведь многие области были погублены по этой причине, немало людей перешли к иноплеменникам и привели их против ромеев. Подобное, например, случилось во времена благочестивейшего василевса Мономаха. Сервлий, отправившись по его приказу в Иверию и Месопотамию, чтобы произвести опись имущества и наложить подати, которых никогда не ведали тамошние жители в своей стране, осуществил это, так как был весьма упрям во всем, и побудил людей целыми семьями перейти к василевсу персов. Приведя его со всеми войсками в Романию, они наполнили ее тысячами бед и страданий»^[1018]. Выводы, которые можно сделать на основании этих данных, сводятся к следующему.

1) В Иверии имелось фемное войско в его классическом понимании. Здесь (или поблизости? – τιαρα κειμένων) располагались государственные земли (δημοσίων χωρών), участками которых владели и доходами с которых жили стратиоты. Мы не знаем, были ли то местные жители или переселенцы. Ясно, однако, что подобное войско сформировалось в Иверии давно и успело хорошо себя зарекомендовать. В отличие от тагматиков, эти стратиоты живут собственным опсонием, они ίδίοι,ς όψωνίοις στρατευόμενοι^[1019].

2) Статус этих земель император упразднил. В результате действий Льва Сервлия местное население должно было отныне не поставлять стратиотов, а выплачивать значительные налоги. В результате Иверия и Месопотамия лишились войска.

3) Эти новшества были восприняты населением с глубоким недовольством. Атталиат и Кекавмен утверждают, что жители Иверии переходили на сторону тюрок и служили в их войсках^[1020].

Когда произошли эти преобразования? Ни Скилица, ни Кекавмен не содержат указующих данных. Атталиат же сообщает об этом в связи с сельджукским походом 1048 г., когда в результате роспуска фемных сил Византия не оказала должного сопротивления. Таким образом, роспуск иверийского войска произошел до первого крупного столкновения Византии и сельджуков. Миссия Льва Сервлия имела место между 1042 (приход к власти Константина Мономаха) и 1048 гг., при фемных правителях Михаиле Пасите и Катакалоне Кекавмене. Эта мера коснулась Иверии, по всей вероятности, в ее прежних границах; Великая Армения была присоединена в 1045 г., и византийские принципы фемного ополчения за столь короткий срок не могли быть внедрены.

Перед лицом сельджукской опасности новшества Константина Мономаха сыграли, безусловно, отрицательную роль. С одной стороны, фема Иверия лишилась значительных сил, которые не могли быть быстро восстановлены за счет регулярных тагм. С другой стороны, новые налоги неизбежно порождали недовольство против имперских властей, хотя византийские авторы и явно преувеличивают готовность населения Иверии сотрудничать с сельджуками. Местные авторы рисуют иную картину.

Под началом у фемных правителей были в первую очередь регулярные части, но рядом с ними могли действовать и силы, подчиненные непосредственно местным князьям. Около 1042 г. на Васпуракан было произведено нападение из Хера и Саламаста. Это нападение отразил армянский князь Хачик с сыновьями^[1021]. Он действовал во главе, безусловно, собственной дружины: лишенный каких-либо византийских титулов, он не мог командовать византийскими отрядами. С грузинскими отрядами прибыл в Васпуракан князь Липарит. Их действия должны были согласовываться с задачами фемной администрации. Фемная военная администрация увязывала свои шаги с командованием регулярных войск, направленных для действий из фемы. Но здесь руководящая роль могла принадлежать прибывшим военачальникам (как это было, например, в 1044–1045 гг., когда византийские отряды из Иверии вели действия по присоединению Великой Армении; их командующий паракимомен Николай явно оттеснил Иасита).

* * *

Фемные правители были не только «генералами», но и «губернаторами» вверенных им провинций. Большое место в их деятельности занимали фискальные вопросы, снабжение, строительство и др. В гражданской сфере им приходилось вступать в контакт и сотрудничать с представителями местного самоуправления. Сведения об этом содержатся в надписи Баграта Вхкаци на западной стороне кафедрального собора в Ани, на которую мы уже не раз ссылались. Составленная на языке, весьма отличающемся от классического древнеармянского, эта надпись изобилует просторечными оборотами, но смысл ее, в общем, понятен. Милостью всемогущего господа и императора Константина Дуки, говорится в надписи, магистр и катепан Востока Баграт Вхкаци решил оказать благодеяние столичному граду Ани. Выполняя его волю, ипат Мхитар, сын Курта, спафарокандидат Грегор, сын Лапастака, и спафарокандидат Саргис, сын Артаваз/д/а, став танутэрами (յորժամ աոին զտանուտրութիւն), освободили горожан от ряда налогов. 600 модиев семенных злаков обязан доставить катепан (он же берет на себя расходы на косьбу), а прочее доставляют танутэры своим «домом». Снимаются и сокращаются также налоги при продаже живности и продуктов^[1022].

Обращаясь к вопросу об административном статусе упомянутых в надписи должностных лиц – танутэров, необходимо прежде всего внести ясность в выражение յորժամ աոին զտանու ստութիւն (которое приведено в точном соответствии с его подлинным написанием, стк. 2, справа). Р. М. Бартикян, предпринявший детальный анализ начальных строк этой надписи, опровергает общепринятую точку зрения, согласно которой в приведенной выше фразе говорится о танутэрах, принявших «танутэрство», – զտանուտէրո ւթիւնս или զտանուատ(ե)րութիւնս. По его мнению, наличное написание соответствует действительной структуре слова. Танутрутюн, полагает исследователь, – это композит, отличающийся от танутэрутюн, он означает налог на дом и соответствует греч. 'ενοίκυον, который, по мнению Р. М. Бартикяна, также был налогом, уплачиваемым владельцем дома, а не арендной платой (Бартикян, 1968). Это толкование вызвало возражение С. А. Авакяна, который показал, что композит танутрутюн ирреален, он не согласуется с нормами армянского словообразования. Графическое оформление танутерутюн (соотв. танутэрутюн) в том виде, в каком оно содержится в надписи, вполне закономерно, эпиграфика изобилует примерами опущения гласного без титла^[1023]. Следует думать поэтому, что и в разобранной фразе, и ниже (տանուտէրքն) речь идет об анийских танутэрах, об институте «танутэрства»^[1024]. Но каково было его реальное содержание?

Танутэры выступают в роли представителей местного самоуправления, они берут на себя определенные хозяйственные заботы. В этом смысле они являются предшественниками анийских патронов (в определенных значениях этого емкого термина, касающихся местного самоуправления)^[1025]. Возможно, они представляли свои городские районы. Все трое – местные, армяне, хотя они и носят византийские титулы ипата и спафарокандидата. Но, несмотря на византийскую титулатуру, сам институт, по-видимому, восточного происхождения. Вполне возможно, что некоторую аналогию нашим танутэрам следует видеть в городских раисах «мусульманских» городов, которые также могли быть представителями своих кварталов^[1026].

В надписи Баграта Вхкаци термин катепан фигурирует дважды: в начале надписи, в сочетании «катепан Востока», и ниже, в связи с выдачей 600 модиев семян («катепан, кто бы он ни был, пусть выдаст 600 модиев»). В. Н. Бенешевич полагал, что во втором случае катепан – лицо, отличное от Баграта Вхкаци и вообще не относящееся к византийской администрации. По его мнению, этот катепан, подобно мутасибу надписи Аарона (см. ниже), является представителем горожан перед византийским правителем. Подобные воззрения высказывали и другие ученые. Основной довод сторонников этой точки зрения сводится к тому, что катепан Востока Баграт Вхкаци не мог давать распоряжения своим преемникам. Но в таком случае еще меньше оснований ожидать, что он мог давать распоряжения катепану как лицу, подчиненному его, Баграта Вхкаци, преемникам! Идея двух катепанов в одной надписи неубедительна: если бы речь шла о двух разных должностях при полной омонимии термина, двойственность бросалась бы в глаза уже современникам этой надписи. С другой стороны, нет ничего невероятного в том, что, представляя имперскую администрацию, Баграт Вхкаци оглашает решение, обязательное не только для него самого, но и для его преемников^[1027].

Но то качество, которым В. Н. Бенешевич ошибочно наделяет катепана, вполне подходит мутасибу надписи Аарона. В числе прочих послаблений Аарон освободил горожан он налога г ют, который вносил мутасиб, говорится в этой надписи. Этот термин является, конечно, армянской транскрипцией араб. мухтасиб. В мусульманских городах мухтасиб ведает хисбой, т. е. надзирает над рынками и следит за правильностью коммерческих сделок^[1028]. Анийский мутасиб, вероятно, играл сходную роль^[1029]. В Судебнике Мхитара Гоша говорится, что князья «должны иметь также надсмотрщиков, которые должны постоянно преследовать подделывателей мер и весов, дабы торговцы не позволяли себе какого-либо мошенничества»^[1030]. Нам важно отметить, что он был лицом, сотрудничавшим с византийской администрацией, стало быть, неким посредником между нею и местным населением. В этом смысле он может рассматриваться в одном ряду с танутэрами. К этой же категории относит С. А. Авакян и тех ишханаворов, которые ходатайствовали перед Аароном о снятии гюта^[1031]. Контекст надписи, однако, заставляет думать, что под ишханаворами разумеется местная городская знать^[1032], которая в других случаях обозначена глхаворй калаки^[1033].

Три ацийские надписи, высеченные от имени Аарона, Баграта Вхкаци и Иоанна Монастыриота, являются, по существу, единственным источником, проливающим свет на деятельность византийских правителей. «Для историков права и особенно хозяйства древней Армении, – писал В. Н. Бенешевич, – надпись Баграта должна будет служить долгое время не источником света для объяснения неизвестных явлений, а предметом внимательного изучения, обещающим в награду за труд богатые результаты, но требующим обширной подготовительной работы в различных отношениях»^[1034]. Приходится констатировать, что за десятки лет, прошедших после опубликования исключительно важного исследования выдающегося византиниста и кавказоведа, остается все еще немало темных мест, ожидающих истолкования.

Из надписи Аарона явствует, что, прибыв в крепость Ани, новый правитель надстроил все ее стены, воздвиг башни из груд камней и оснастил прочным укреплением (7)^[1035]. Щедро расходуя собственные средства, Аарон через многие труды провел в Ани изобильную воду^[1036]. В результате раскопок Н. Я. Марра в Ани были обнаружены в большом количестве глиняные водопроводные трубы, на большом протяжении прослежена магистраль. Ни одна из находок, однако, не может быть с уверенностью отнесена к водопроводу Аарона.

Иоанн Монастыриот также занимался строительной деятельностью. При нем было подновлено какое-то строение или строения – ΑΝΑΚΑΙΝΙΣΘΗ (σαν?|.

Прочие мероприятия тесно связаны с налогами, которые выплачивали – прямо или косвенно – империи ее новоиспеченные подданные. Эти меры сводятся к следующему.

1) Аарон доставил в Ани златопечатную грамоту императрицы Феодоры (1055–1056) об освобождении от пахтов на дома этого города и от тастака, что выплачивали из года в год в размере 8 литров. Пахт, конечно, транскрипция византийского пакта, который, кстати, и в греческом мог быть оформлен не только πάκτον, но и πάχτον^[1037]. Этот термин фигурировал, бесспорно, и в греческом тексте грамоты. Природа пакта недостаточно ясна.

В «Трактате об обложении» пакт входит в государственный налог, выплачиваемый деревней. Пакт упоминается в перечнях налогов, которые снимаются грамотой об экскуссии. Держатели в одной из деревень уплачивают Евстафию Воиле 80 номисм пакта. Пакт мог взиматься за аренду мельницы или рыбного садка^[1038] и др. Ситуация, аналогичная той, которая засвидетельствована в надписи Аарона, в византийских источниках не встречается. Но поскольку термин греческий, а не армянский, поскольку он оставлен без перевода, следует думать, что и связанное с ним понятие было не местным, а привнесенным. Оказавшись подданными империи, анийцы за свои дома выплачивали налог, который назывался пактом, и теперь Феодора объявляла о снятии этой подати. Налог на дома выплачивался и в исконных областях империи, но там он назывался иначе^[1039].

Наряду с пактом анийцы освобождались и от уплаты тастака, общая сумма которого составляла 8 литров. Н. Я. Марр считал возможным произвести это наименование от персидского^[1040]. В. Η. Бенешевич толковал этот термин как «десятину». Согласно Ст. Малхасянцу, тастак означал «четвертину» и был натуральной податью, составлявшей четверть урожая^[1041]. К сожалению, не только этимология, но и реальное содержание термина не поддается более или менее точному определению^[1042]. В XI в. этот термин встречается шесть раз^[1043]. Это надписи 1008–1014^[1044], 1013^[1045], 1028^[1046], 1041^[1047], 1044^[1048] годов и надпись Аарона. В трех случаях упомянут в одном ряду с харком (1013, 1014, 1041 гг.), один раз с пактом (1055–1056 гг.), а в двух случаях он фигурирует самостоятельно (1028 и 1044 гг.). Дважды взнос тастака аннулируется царской властью (1014 и 1028 гг.), в 1013 г. игумен монастыря в Хоромосе добивается снятия тастака, в надписи Аарона эта подать снимается в соответствии с хрисовулом Феодоры. В 1044 и, по-видимому, в 1041 гг. тастак передается храму. В одном случае тастак взимается с жителей Ани, в пяти – с сельского населения (Хоромос, Текор, Ереройк, Аламн, Бюракан).

В Ани этот налог вносился в денежной форме – 8 литров, или 576 номисм. На основании этих данных можно прийти к выводу, что тастак был не только налогом, но и частной рентой, которую можно было передать храму. К сожалению, более точному определению при столь ограниченном количестве исходных данных тастак не поддается.

Как было показано выше, в конце надписи Аарон сообщает об отмене гюта в размере 2 литров, которые поступали от мутасиба. М. Броссе переводил это слово «le prelevement», В. Н. Бенешевич – «взыскание»^[1049], в действительности же здесь названа какая-то подать^[1050]. Поскольку взнос ее происходит через мутасиба, можно предположить, что речь идет о налоге с купли-продажи. Подобного рода льготы упомянуты и в надписи Баграта Вхкаци.

2) Действуя от имени императора Константина Дуки (1059–1067) и через посредство танутэров, Баграт Вхкаци освобождает анийцев от вецкэ кора, сайли, ками и ангариона. Баграт постановляет, что отныне катепан выдает 600 модиев семян и берет на себя расходы на косьбу, остальное же обеспечивают танутэры («остальное танутэры пусть производят своим домом»). В переводе В. Н. Бенешевича имеются неточности – вецкэ кор он переводит как «шестой кор». В действительности вецки означает шестерку рабочих быков и плуг, который тянет такая упряжка^[1051]. Кор – обычное наименование отработочной повинности, но Ст. Малхасянц отмечает и более узкое его значение – бесплатная работа яремного скота на помещичьей земле^[1052]. При всех обстоятельствах в надписи Баграта говорится об отработках с трехпарным плугом. Далее, զընծէրլոյն армянского текста означает косьбу, а не посев^[1053]. Сайли – извозная повинность, от арм. сайл – арба. Ками – молотилочная отработка, от арм. кам – молотильная доска, усаженная снизу камнями. Ангарион же – известная византийская ангария, которая означала обслуживание ведомства почты, но также и барщину вообще^[1054]. Ниже попытаемся выяснить, какие именно отработки имелись в виду в надписи Баграта.

Далее в надписи говорится о выдаче 600 модиев семян. Модий – мера сыпучих тел, которая варьировалась очень значительно. Считалось, что одним модием семян можно засеять один модий земли. Модий как земельная мера также варьировался, поэтому перевести 600 модиев на современное исчисление, представить себе размеры соответствующей земли и подсчитать возможный урожай – задача неразрешимая. Но суть мероприятия поддается, как мне кажется, осмыслению.

Совершенно очевидно, что надпись Баграта Вхкаци касалась действий, связанных с обработкой земельной площади и снятием урожая. Жители Ани освобождались от обязательных отработок, и теперь катепану – по-видимому, с помощью наемной силы – предстояло обеспечить доставку семян, обработку почвы, косьбу, обмолот. В списке этих работ, названных поименно, фигурировал также ангарион. Помимо перечисленного в полный цикл сельскохозяйственных работ входит также помол. Видимо, именно эту барщину предполагал ангарион.

Урожай с засеянных 600 модиев предназначался, по-видимому, в качестве довольствия дислоцированным в феме войскам. Но так могла быть обеспечена лишь часть будущих запасов. Остальное должны были поставить танутэры. Кекавмен рекомендовал иметь запасы зерна на пять-шесть лет – для потребления на месте и для поставок императорскому двору^[1055].

3) Заключительная часть надписи Баграта Вхкаци касается снятия ряда пошлин – бажа. Общий смысл этой части надписи более или менее ясен, но некоторые детали продолжают оставаться загадкой. Причина тому не только недостаточность наших познаний, но и ошибки, которые допустил резчик в заключительных словах. Снятия сводятся к следующему:

а) аниец, будь он верхом или в арбе, пошлины не платит (баж свободен);

б) если аниец покупает себе скот на убой, пошлины он не платит;

в) аниец с поклажей թամթէնցավ^[1056] на плечах платит половину бажа. Объяснению не поддается. М. Броссе полагал, что речь, возможно, идет о хлопке, по созвучию с «бамбак». Полное освобождение от той же пошлины —զշալակաւոո ջաժէ – содержится в надписи Смбата II Багратуни от 987 г.^[1057]

г) «И в капиче давали за дахекан 6 драмов, теперь пусть дают 4, а 2 свободны'* – таков дословный перевод В. Н. Бенешевича. Капич – мера сыпучих и жидких тел. Речь идет, по-видимому, о продаже продуктов, которые измерялись капичами, причем каждый дахекан продажной цены облагался пошлиной ранее в 6, а затем в 4 драма;

д) как за крупный, так и за мелкий скот мясник платит лишь половину пошлины:

е) ի նստո ինկարլէն^[1058] 600 драмов свободны. Не только детали, но и общий смысл фразы непонятен.

Эти меры созвучны тем, которые были приняты несколько лет назад Аароном относительно гюта.

Таким образом, мы видим, что в течение нескольких лет византийское правительство (по представлению, конечно, местной администрации) внесло существенные изменения в фискальную политику, проводимую в Ани. Все эти меры направлены на ослабление податного гнета – сокращаются или снимаются налоги и разные формы барщины, сокращаются или снижаются пошлины. Эти перемены имели место после того, как Византия дважды – в 1048 и 1054 гг. – потерпела крупные поражения в борьбе против сельджуков. Сельджукские удары неизбежно должны были обрушиться и на Ани. Стремясь оживить реактивные силы в столице Иверии, обеспечить экономическое процветание и тем самым создать надежный оплот против сельджуков, империя вынуждена была пойти на значительные уступки местному населению. Но эти меры не смогли сыграть решающей роли в византийской обороне. Через какое-нибудь десятилетие византийское сопротивление было окончательно сломлено, а фемы в Армении оказались под властью мусульманских правителей.

* * *

Византийское владычество в Армении распространилось на области древней цивилизации и культуры, области со сложными и устойчивыми социально-экономическими отношениями. Даже нивелирующая сила Византийской империи не могла разрушить эти устои и привести их в точное соответствие с имперским правопорядком. Следует помнить также, что Великая Армения входила в состав Византии не более 20 лет, причем на эти годы пало сельджукское нашествие. Набеги сельджуков неизбежно должны были приостановить хозяйственные реформы, если таковые и планировались. Тем не менее какие-то новшества, безусловно, внедрялись, но исследование этой проблемы наталкивается на исключительную скудость источников; сведения приходится подбирать буквально по крохам. Все же сравнительный анализ греческих и армянских источников, в частности правильное осмысление армяно-византийской терминологии, позволяет и здесь прийти к более или менее определенным выводам.

В этой связи большой интерес представляет армянская надпись 1051 г., высеченная на южной стене церкви Богоматери в Кечаройке (ныне Цахкадзор, в 40–50 км к северу от Еревана). Надпись располагается над окнами, занимает 6 строк, сохранность хорошая, чтение особых трудностей не представляет.

Надпись публиковалась четыре раза^[1059]. Адекватно текст воспроизведен лишь в последней из поименованных публикаций, в известном «Атласе армянской палеографии», изданном Гарегином Овсепяном. Перевод надписи выполнен соответственно чтению Г. Овсепяна:

«В пятисотый год нашего торгомова счисления, в царствование святого и самодержавного императора Констандина Мавнумаха был доставлен сей златой перстень, через который (զոր) могучий, доблестный и благочестивый Григор Магистр, китавнит и дука Васпуракана и Таравна, Аршакид и Хайказн, многими трудами освободил (ազաաեալ էր) великие и славные свои церкви. И ничего (взамен) он не требует, но только творить молитвы святому и самодержавному императору Констандину, а с ним рабу Христову – Григору и чадам его.

И учредил память в церквах Кечаройка – пока Магистр здравствует, пусть каждую субботу поминают Хасана неукоснительно, а после кончины Магистра поминают (его самого) неукоснительно. Итак, если кто-либо попытается перечить этому непреложному постановлению – из настоятелей ли, ишханов или (простых) священнослужителей, таковой пусть будет проклят 318 патриархами и разделит участь Иуды и убивших господа иереев.

И написано это нами – Йованэсом, божьей благодатью епископом Бджни и святым и великим отцом Барсэлом. Если кто посмеет повредить эту надпись, на него пусть падет страшное проклятие святого просветителя Григория, и всех святых, и наше. Благословенны выполняющие повеление этой надписи! (разрядка моя. – К. Ю.)».

Подлинное написание начальных слов – ի ՀինզՀարիւր երրորդի ամի, однако уже Г. Овсепян допускал, что второе из высеченных рядом ի лишнее. В таком случае надпись датируется 500-м г. торгомова, т. е. армянского, летосчисления, что соответствует 9 марта 1051 – 8 марта 1052 г. Климатические условия Кечаройка подсказывают, что надпись могла быть высечена в теплые месяцы 1051 г.^[1060].

Упомянутый в надписи Григорий Магистр – ученый-энциклопедист и писатель, политический и военный деятель, принадлежавший к могущественному феодальному роду Пахлавуни. Пахлавуни полагали себя потомками Григория Просветителя.

По происхождению Григорий Магистр принадлежал к тому слою армянской знати, на который стремилось опереться византийское правительство. Буквально все представители фамилии Пахлавуни были отмечены какими-либо византийскими титулами. Еще до отбытия в Месопотамию Григорий уже имел титул магистра^[1061]. Впоследствии он стал китонитом^[1062], вестом^[1063] и вестархом^[1064]. Автор «Жития Нэрсэса Благодатного» рассказывает о том, как Григорий посетил Константинополь, был принят императором, одолел в спорах греческих философов^[1065]. На Востоке он был дукой нескольких фем, в письме, адресованном Гагику II в то время, как тот был уже в изгнании, Григорий именует себя тэром Васпуракана, Тарона, Маназкерта, Арчэша, Беркри, Месопотамии, магистром Мономаха, вестом и дукой^[1066]. В своей карьере Григорий пошел далеко и в середине XI в. стал главным посредником между византийским правительством и населением армянских земель, включенных в состав империи. Нет ничего неожиданного в том, что именно Григорий, «китонит и дука Васпуракана и Тарона», осуществляет волю императора, изложенную в «Златом перстне».

«Златой перстень», конечно, технический термин. Это не что иное, как златопечатная грамота, византийский хрисовул. Согласно Аристакэсу Ластивертци, Григорий Магистр получил деревни и города в феме Месопотамия буквально через грамоту и «Златой перстень»^[1067]. В своей надписи магистр Аарон оповещает население, что он «доставил грамоту освобождения, (скрепленную) златым перстнем». Свое XLIV послание настоятелю Мармашэнской обители, озаглавленное «Отцу Состинэсу касательно златого перстня» (յաղագս ոսկի մատանւոյն), Григорий начинает словами: «Вот, высылаю грамоту с вестями, несущую на себе пышную царскую печать, (наложенную) драгоценным арабским камнем – из царского дворца, записанные цветисто и нарядно, особым образом и подписанные искристыми, пламенного цвета красными чернилами императорские строки, которые никогда не увянут и не иссякнут!»^[1068]. По словам Григория, эта грамота составлена по совету благомыслящих лиц из синклита, и вот Мономах высылает ее – «могущественное слово, снабженное златой печатью». Это послание – как бы параллель нашей надписи. Григорий сообщает Состинэсу, что труды его увенчались успехом. В грамоте воздается хвала всемогущему, который не дал угаснуть лампаде веры. «Но не только это. Сие – златой перстень о весте, патрикии и протоспафарии; он (император. – К. Ю.) выслал моим братьям пять славных титулов (այլ և վէստ և պատրիկ և պոտաւսպաթար ոսկի մատսւիի, Հինզ իշխանութեանս փառս առաքնաց եղբարցս իմ)». Император сделал это через посредство благочестивого ректора (имя которого не называется) и его, Григория. Далее Григорий еще и еще раз напоминает о своей роли в получении хрисовула и просит настоятеля либо самому явиться, либо выслать «братьев», чтобы принять «златой перстень» (զատկի մատանիս)^[1069].

Итак, упомянутый в надписи «Златой перстень» – это византийский хрисовул, которым Константин Мономах жаловал «освобождение» церквам Кечаройка. Событие настолько значительное, что бджнийский епископ Йовханнэс счел себя вправе высечь надпись по этому поводу (Кечаройк, очевидно, входил в его епархию). Чтобы не возвращаться более к частностям, отметим, что упомянутые в надписи Йовханнэс и Барсэл известны только по данному тексту.

Что касается Хасана, то это, возможно, отец другого магистра – Григория, оставившего надпись от 1003 г. на той же южной стене церкви Богоматери в Кечаройке. Хасан, как и его сын, принадлежал, по-видимому, к тому же роду Пахлавуни^[1070].

Привилегия, жалованная Константином Мономахом, сводится к «освобождению» церквей Кечаройка. Речь идет, разумеется, об освобождении (полном или частичном) от государственных налогов и юдатей. Примеры подобного осмысления терминов «азат» – «свободный», «азатем» – «освобождать», «азатутюн» – «свобода» подобрать нетрудно. «Итак, сыны свободны», – говорит Иисус, имея в виду свободу от податей^[1071]. Не останавливаясь на контекстах из нарративных источников^[1072], обратимся к надписям, которые датируются X–XI вв. В надписи от 901 г. автор оповещает иереев об освобождении от царских налогов —ազատ արարի^[1073]. Царь Смбат II в надписи от 987 г. освобождает от торговой пошлины – ազատեցի զշալակաԼոր րաժէ^[1074]. Царь Гагик I в надписи от 992 г. освобождает население от барщины – ազատեալ եմ^[1075]. Жена Йовханнэса-Смбата освобождает жителей Ереройка от тастака – ազատեցի զԵրերվաց թաստակս Гагик II в надписи от 1041 г. освобождает от налогов жителей Мрэна – ազատեալ եմ ^[1076]. В надписи магистра Аарона говорится о хрисовуле: բերի ոսկի մատանեաւ զիր ազատութեան. Наконец, в надписи Баграта Вхкаци снятие налогов также трактуется как «освобождение» – և ազատեցի զվեցկէ կոո և զսայլ и т. д.

Наряду с приведенными терминами «освобождение» может быть выражено глаголами թողում, խափանեմ^[1077].

Таким образом, в Армении, так же как и в Византии, «свобода» могла означать освобождение, полное или частичное, от государственных налогов и податей^[1078]. Льготу именно такого характера жалует Константин Мономах церквам Кечаройка в хрисовуле, упомянутом в надписи 1051 г. Характер же документа, время и обстоятельства его издания – все это наводит на мысль о родстве его с обычной экскуссионной грамотой. Как отмечал еще К. Н. Успенский^[1079], самое существо экскуссионного пожалования построено в двух формулах: 1) Έξκουσσευ-θησονται δέ καί από ηιτάτων – «освобождаются от постоя и 2) διό παρεγγυόμεθα καί πάντας έξασφαλιζόμεθα άπό τε των κατά καιρούς σακελλαρίων – «посему мы возвещаем и обеспечиваем (ограждаем) всех от сакеллариев на все времена…». Глагол έξκουσσεύω – технический термин, он фигурирует в преобладающем большинстве грамот, жалующих экскуссию, и означает освобождение от податной зависимости. Среди этих грамот встречаются оформленные таким образом, что можно говорить не только о родстве с ними, но и тождестве упомянутого в надписи хрисовула об «освобождении». Так, в сигиллии Константина Мономаха от того же, 1051 г., пожалованном хиосскому Новому монастырю, говорится, что император признал право собственности на монастырь Калофикии и подарил монастырю 24 парика. В дальнейшем было подтверждено, что эти парики навсегда получают полную свободу и экскуссию, им не угрожают насилия и «новшества», они свободны от всех казенных повинностей^[1080]. Из контекста явствует, что термин «свобода» и «экскуссия» (έλευθερίας τιάσης καί έξκουσσείας) фигурируют в качестве синонимов.

Определение, данное упомянутому в надписи документу, показывает, что экскуссия, которая в XI в. уже широко распространилась в Византии, начала проникать и в присоединенную к империи Армению. Разумеется, данные надписи слишком ограниченны, чтобы рассмотреть экскуссию во всех подробностях или хотя бы выявить определенные ее черты на армянской почве. Однако если «Златой перстень» надписи – не что иное, как экскуссионная грамота, то, с известными оговорками, мы вправе предположить, что суть экскуссии существенных изменений в Армении не претерпела.

Экскуссии посвящена немалая литература, этот институт относится к числу сравнительно хорошо изученный^[1081]. Византийская экскуссия «обычно отождествляется с западноевропейским иммунитетом»^[1082], и делается это, надо сказать, с основанием. Представление о западноевропейском иммунитете как институте, оформляющем феодальные права на внеэкономическое принуждение, прочно вошло в нашу науку. В этом аспекте родилась новая по существу проблема – проблема отношений между владельцем иммунитетной грамоты и подвластными ему крестьянами. Подобное представление об иммунитете было с успехом перенесено и на византийскую почву; экскуссионная грамота рассматривается как документ, отражающий отношения не только между государством и иммунистом, но и между иммунистом и его париками. Таким образом, если к экскуссии – иммунитету подходить как к специфическому феодальному институту, то в нем следует выделить моменты, связанные, с одной стороны, с господством-подчинением, с другой – со способностью подчиненных создавать и обеспечивать себя средствами собственного существования. Иммунитет позволял феодалу реализовать санкционированные государством права на ренту и одновременно на личность непосредственного производителя, парика. Это обстоятельство важно подчеркнуть, потому что далеко не всякая экскуссия является иммунитетом. Из этого понятия надо исключить, например, податные льготы, которые Юстиниан II распространил на пожалованные им же церкви св. Димитрия солеварни^[1083]. По мнению А. Грегуара, эдикт Юстиниана II является прототипом бесчисленных, становящихся все более и более многословными документов, подтверждающих всякого рода иммунитеты монастырям ('εξκούσσει,α)^[1084]. Но можем ли мы говорить о феодальном иммунитете в случае, когда нам неизвестно, кто работал на солеварне и каковы были отношения между работниками и господами? Возможно, что на солеварне трудились наемные – мистии^[1085], тогда налоговая льгота не могла влиять на отношения господства и подчинения. Не исключено, что сами монахи добывали и перерабатывали соль, и тогда податная экскуссия (этого термина, правда, в эдикте нет) далека от подлинного иммунитета.