Текст книги "Дом на Уотч-Хилл (ЛП)"
Автор книги: Карен Мари Монинг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)
Я хотела, чтобы Джоанна Грей жила. Я стала тем, в чём она нуждалась.
Без неё я барахталась.
В некоторой странной манере всё ощущалось так, будто я родилась в день её смерти. Будто она стала частью прошлого, чтобы я стала частью будущего; чтобы я вообще поняла, что у меня может быть будущее. Это единственное объяснение, которое я могла дать бесчисленным нестабильным эмоциям, пробуждавшимся во мне. Должно быть, я погрузила себя в неглубокий транс, чтобы выживать. Онемение было в высшей степени функциональным. Лишившись желаний и потребностей, личность может отдавать полностью и без конца. И я не сожалела об этом. Я бы делала это снова и снова.
И всё же вот она, я, в двадцать четыре года и в состоянии чистого листа. Каждый день после пробуждения мой мозг включался, и единственное, что я должна была у себя спросить: Что я хочу делать? Конечно, я по уши в долгах, и вариантов у меня не так много, но внезапно я уже не должна была принимать в учёт ничто и никого. Я понятия не имела, как так жить. Я сделалась закоснелой как лёд, чтобы справиться с моей реальностью. А оттаивание было плавящим, беспорядочным процессом, который я начинала весьма презирать.
– Я Зо, – раздражённо сказала я.
Он рассмеялся.
– Могла ли ты ещё недовольнее сказать мне своё имя? – затем его улыбка померкла, а взгляд потемнел от вызова и откровенной хищности. – Скажи мне, Зо… что ты хочешь сделать? – произнёс он низким, хриплым голосом.
Я хотела встать, послать его к чёрту и уйти. И всё же я даже по нашему короткому обмену репликами знала – этот мужчина не из тех, кто станет дважды предлагать женщине что бы то ни было. И с того момента, как он опустился на стул напротив меня – нет, с того момента, как он вонзился в мою голову своим проклятым взглядом – я пылала похотью. Драконица в моём животе фыркала, топала и выписывала ненасытные круги. Мы были абсолютно согласны насчёт этого мужчины, и я была новой Зо, которая собиралась жить и не упускать возможности.
Я подалась вперёд и в конкретных деталях описала ему, что хотела сделать. Что я хотела, чтобы он сделал со мной.
Стискивая челюсти, сверкая глазами, он поднялся и предложил мне руку. Я задрожала, когда он переплёл свои пальцы с моими.
Присутствие недооценивали. Люди поднимали такую шумиху из-за IQ: коэффициента интеллекта. Меня эта цифра никогда не впечатляла. Я искала AQ: коэффициент осведомлённости, и у Келлана он зашкаливал. Он видел. Он знал. Он складывал детали воедино, видя закономерности в малейших нюансах. Позднее я узнаю, что его IQ тоже был астрономическим, настолько высоким, что временами у него возникали сложности с коммуникацией, и он аж беленился из-за этого. Позднее я узнаю о Келлане много вещей, в некоторые из них я откажусь верить, ибо в таком случае они меня ужаснут.
Из номера я вышла лишь намного позже обеда, едва способная ходить и едва успевшая вовремя к водителю.
Келлан трахался так, словно я была одновременно женщиной и волчицей, леди и шлюхой, колибри и ястребом.
Он видел меня. Хорошее и плохое, бескорыстное и эгоистичное. Женщину, которая без оглядки истекала кровью ради любимой матери, и тихую ярость, которую она испытывала практически ко всему миру. Одинокую сироту и драконицу, которая не нуждалась ни в ком и ни в чём, кроме шанса управлять своей судьбой и душой.
Он видел голод, и страх, и боль, и нерушимую клятву, которую я дала себе: что всё, чем я была в жизни на данный момент – это не всё, чем я когда-либо буду.
Он дал мне, откровенно говоря, лучший секс в моей жизни, исполнив своё обещание, что я никогда не забуду эту ночь, хотя у меня было немало хорошего секса. Это единственная сфера моей жизни, где я позволяла себе быть эгоистичной и совершенно безудержной. Брать как мне пожелается, давать как я решу, взрывно требовать и награждать, изливать сквозь ладонь, из самого центра моей сущности это пламя страсти, выпускать бесчисленные вещи, которые я не позволяла себе говорить и зачастую даже отказывалась признавать, что чувствую это. Злость, надежда, радость, страх, все оттенки эмоций – я пропитываю их тела этим. Я забываю себя. Ничто не существует, кроме этого момента, их тел, моего тела. Выпуск всей этой подавляемой нестабильности перезаряжает меня. Я встаю с пропитанных сексом простыней, чувствуя себя намного сильнее, чем когда ложилась на них.
Келлан был опасным.
Он трахался как я. Словно всё сводилось к нему. Он брал и давал в такой же манере, его прикосновения электризовали, приправленные тем же взрывным зарядом. Его похоть была такой же бездонной. Мы сожгли ту кровать, мы сшибали столы и стулья; я не совсем уверена, что мы не разбили стеклянную дверь душевой кабины. Он как будто безошибочно улавливал каждый нюанс того, что я выпускала, швырял это обратно в меня, подзуживал меня, подталкивал к большему. Временами это превращалось в откровенную битву за то, чтобы превзойти друг друга, сокрушить друг друга.
Он проникал внутрь меня сильными руками и опаляющими поцелуями, жжением его большого крепкого тела рядом с моим, чтобы обнажить те части меня, что я отказывалась видеть. Это было необузданно, это было свирепо, это было пугающе интимно. В итоге я жаждала заглянуть в него так же ясно, как он заглядывал в меня, в каждый ослепительный и каждый тенистый, населённый демонами уголок его души.
Я хотела большего. Больше его. Я никогда прежде не испытывала такого.
Я ушла с ощущением, будто каждое его касание каким-то образом, с досадной перманентностью клейма, глубоко выжглось на моей коже.
Я ушла… нет, я сбежала, пока он был в ванной, спешно схватила одежду и натягивала её на бегу к двери… не узнав его фамилию и не назвав ему свою.
Глава 4
– Сколько людей живёт в Дивинити? – спросила я своего водителя, Эвандера Грэхема, дородного седого мужчину шестидесяти с небольшим, пока смотрела в окно седана на мелькавший мимо ландшафт.
– Около двадцати пяти тысяч.
Темноволосая голова Келлана между моих бёдер. Вызов, полыхающий в его глазах, пока я сжимала его волосы в кулаках и выгибалась под ним, кончая.
Непрошеный образ заставил румянец прилить к моей коже, которая до сих пор хранила его запах, пряный и пьянящий. На душ не было времени. Мне нужно было как можно скорее помыться, чтобы смыть все воспоминания об этом мужчине. Прошлая ночь, а также внушительный кусок дня, были просто одноразовым сексом, который ничем не отличался от остальных, никогда не повторится, никогда больше не всплывёт в памяти: одно из множества моих нерушимых правил – никогда не спать с одним и тем же любовником дважды. Мне и не хотелось никогда. До сего момента.
Двадцать пять тысяч – это примерно на десять тысяч больше, чем Франкфорт, ближе по размеру к Браунсбургу, где я закончила старшие классы. Это комфортный размер для города, достаточно крупный, чтобы предлагать удобства, достаточно маленький, чтобы ощущаться уютным и простым в навигации.
– Все друг друга знают, не так ли?
– По сути, да. В Дивинити много истории. Город был основан под конец 1600-х, и мы состоим из дюжин семей, который отслеживают свои корни до тех ранних поселенцев. Люди гордятся нашим городом, усердно трудятся, чтобы поддерживать его в хорошем состоянии. Всё начиналось как планируемое поселение, оставалось небольшим до конца 1800-х. Много вычурных домов в стиле королевы Анны, некоторые в колониальном и довоенном стилях. Улицы самые красивые из всех, что я видел. Практически никакого загрязнения. По моему мнению, это лучший город для жизни во всей этой проклятой стране. Однако мы этот факт не рекламируем. Стоит городам привлечь внимание, они начинают приманивать неправильных людей. Преступности как таковой нет, работы полно, хотя некоторые открывают офисы в Новом Орлеане. По большей части мы держимся особняком.
Звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. Все города, вне зависимости от их размера, имели тёмные стороны: наркотики, бездомность, расизм, экономическое неравенство, религиозная нетерпимость. Хотя в более юном возрасте я ненавидела, что меня постоянно срывали с места, раз за разом разлучали с новыми друзьями, моё чувство потери смягчалось бескрайними открытиями новых городов и людей. Я получила не лучшее образование, но из нашего кочевого образа жизни я почерпнула стойкость, любопытство и непредвзятое отношение к всему. Когда мама позволила нам два года прожить в Браунсбурге, я была в восторге, особенно потому, что знала – мама по каким-то немыслимым причинам не любила Эсте так же, как Далия Хантер не любила меня. Они едва терпели нашу дружбу, а друг друга вообще не терпели, отказывались оставаться в одном помещении. Чёрт, да они не согласились бы делить даже один квартал города, что заставляло меня и Эсте лишь усерднее оберегать нашу дружбу.
Эсте и я стали неразлучны с того момента, как познакомились в четвёртом классе, где я снова оказалась новенькой, и мы обе были чужачками. Я потому, что вечно переезжала, часто в спешке и глубокой ночью, а Эсте потому, что она была гениальной, свирепой и (в городке, где население на 95 % состояло из белых людей с рабочими профессиями) родом из межрасовой зажиточной семьи, что выделялось и в начальных, и в старших классах. Я до сих пор помню, во что была одета в день нашего знакомства, когда сидела одна в столовой, ковыряла масляный корн-дог и картошку фри на оранжевом пластиковом подносе: джинсы, которые стали мне коротки, так что мама пришила снизу полоски цветастой наволочки; выцветшая розовая футболка, у которой были всего лишь крохотные дырочки у подола. Я просто выглядела именно такой, какими мы были: бедной. Но не Эсте. У её семьи имелись деньги, причём много, и это ещё сильнее делало её отбросом в школе.
Сердито осмотрев столовую, что заставило детей пригнуть головы, избегая её испепеляющего взгляда, девятилетняя Эсте важно зашагала к моему столику, поставила свой поднос, одарила меня улыбкой столь же тёплой, сколь ледяным был её зеленовато-голубой взгляд, и сказала: «Я Эсте Хантер. Однажды я буду известной художницей, и все узнают моё имя. Похоже, у тебя достаточно большие яйца, чтобы дружить со мной. Так?»
У меня не было шансов. Всего девять лет, а сказала «яйца» так, будто она владела этим словом. Эсте всё делала так, будто владела этим. В тот день с моих губ не слетело «Зо как слово но». Эсте и тогда, и всегда обладала возможностью взрывать мои бесчисленные барьеры.
Я улыбнулась этому воспоминанию, глядя в окно на проплывающий мимо пейзаж. Луизиана представляла собой субтропическую роскошь деревьев и цветов, которых я прежде никогда не видела. Изобилие зелени было пиром для моих оголодавших от зимы глаз. Погода стояла солнечная, небо было безоблачным, температура держалась на уровне около +24 градусов. Я надеялась, что в местном отеле, где поселил меня мистер Бальфур, имелся бассейн, и что перед возвращением в Новый Орлеан для перелёта обратно я смогу позавтракать под открытым небом и понежиться на солнышке, прежде чем вернусь в город, где единственными цветами, украшавшими унылый ландшафт, были апатичные нарциссы, уверенные в очередном губительном заморозке и вкладывающие весьма скудные усилия в свои бледные бутоны. В южных штатах листва взрывалась бесстыжей дерзостью, экзотичная и дикая, тогда как я, чувствуя себя совсем как те хилые среднезападные нарциссы, завтра сникну к дому, к той же холодной местности, которую я покинула, с тем же глубинным холодом в моём сердце. На мгновение я вообразила жизнь здесь – никогда больше не придётся кидать лопатой снег, никогда не придётся отмораживать машину, дрожа во мраке раннего утра, никогда не придётся смотреть, как мир вокруг меня на шесть долгих месяцев становится бесцветным и холодным, пока неумолимая серость неба не станет столь схожей с дорогами, что я могла бы уехать в горизонт и даже не осознать, что оторвалась от земли. Затем я вздохнула. Я не могла позволить себе переезд. Я настолько увязла в долгах, что мечты не вписывались в мой бюджет.
Когда мы миновали дорожный знак, сообщавший, что мы въезжаем в Дивинити, я села прямо, обнимая свою сумку, и меня охватило внезапное напряжение и дурное предчувствие, которое я списала на неизвестность встречи, которая мне предстояла. Я гадала, действительно ли у меня есть родственники, или же последняя умерла недавно, или же кто-то остался, и я могу обрести здесь семью. Странно быть такой одинокой, и я не могла уложить это в голове. Я чувствовала осознание этого где-то вдалеке – «У тебя, Зо Грей, нет родни во всём мире» – но оно бесцельно дрейфовало за циклоном горя.
Мистер Грэхем не преувеличивал. Дивинити оказался самым красивым городом, что я видела. Улицы безупречные, дома вековой давности в идеальном состоянии за заборами из кованого железа, их яркие викторианские фасады покрашены в исторические оттенки, некоторые с рифлёными колоннами, другие с замысловатыми романтическими башенками и кружевными занавесками, трепещущими на послеобеденном бризе. Почти у всех имелись гостеприимные крылечки и газоны, изобилующие бугенвиллеями, лагерстрёмиями и магнолиями.
Когда мы въехали в общественные части города – один квартал парка с трёх сторон окружался магазинами, имел в центре фонтан и лавочки, примостившиеся среди зелени, ограждённой боярышником – я показала на необычное здание, напоминавшее старинный театр, модернизированный ярким лазурно-хромированным фасадом.
– Что это?
– «Госсамер». Популярный среди молодежи клуб, живая музыка и всё такое. Есть ещё «Тени» на южной стороне города, там собирается более взрослая аудитория.
(Название клуба «Госсамер» можно перевести как нечто лёгкое, невесомое, а также именно те паутинки, которые осенью летают в воздухе, – прим)
Мы проезжали десятки колоритных заведений, ресторан, банк, ретро-пиццерию, почтовое отделение и местный спортзал, две кофейни, три бара. Затем мы свернули с главной улицы, по лабиринту мощёных аллей выехали на другую крупную дорогу и повернули на круговую подъездную дорожку перед юридической фирмой «Бальфур и Бэрд», которая занимала статный колониальный дом со входом, обрамлённым высокими белыми колоннами.
– Вы знаете, где я остановлюсь на эту ночь?
Не с Келланом. Больше никогда не с ним. Мои нерушимые правила чрезвычайно важны для навигации по моей жизни. Я по весомым причинам начала устанавливать их смолоду.
Мистер Грэхем вышел из машины и открыл мою дверцу.
– Полагаю, это вам сообщит мистер Бальфур.
Когда я вышла из машины, знойный ветерок взметнул мои волосы, и шею сзади пронзил внезапный холодок, проникший до самой кости. Мой позвоночник содрогнулся ожесточённой дрожью, будто сквозняк принёс с собой скрытый ледяной дротик.
Позднее я пойму, что начала чувствовать Дом на Уотч-хилл задолго до того, как увидела его, в момент, когда мы пересекли неосязаемые, но столь тщательно охраняемые границы Дивинити – холодное, тревожное жжение в моей крови. Когда я вышла из машины, мы оказались намного ближе друг к другу. Просто я не поняла, что происходит.
Некоторые вещи никогда не должны пробуждаться. Джоанна Грей это знала.
Дом трёх столетий секретов, крови и лжи, этот особняк на холме был тёмным, дремлющим зверем.
«Приди ко мне. Узнай меня. Живи во мне».
Снова задрожав, я запрокинула голову, испытывая безудержное желание поднять взгляд и посмотреть на восток.
За сучковатыми, замшелыми ветками многовековых дубов над городом Дивинити нависал огромный холм. На вершине холма, за узорным забором из чёрного кованого железа, почти полностью поглощённого лианами, притаилось тёмное, неприступное строение, обрамлённое башнями с северного и южного краёв. Оно достигало пяти этажей, выходящие на запад окна полыхали адским пламенем от послеобеденного солнца, и вопреки ясному дню крепость выглядела зловеще, как стигийская цитадель на высоком мысе.
Похоже, дом много раз достраивали. Головокружительные очертания крыш то взмывали ввысь, то проседали, отходили в противоположные стороны, создавая меж собой ниши тяжёлого мрака. Это было колоссальное строение, простиравшееся от грандиозного крыльца до высоких дымоходов, от башни до балкона и сада на крыше, окружённое дубами вдвое крупнее любого дерева, что я видела прежде, и их длинные, блуждающие, покрытые мхом ветви покачивались опасно близко к стеклам окон.
Примостившись высоко над Дивинити, представляя собой нервирующую смесь причудливого викторианства и похоронной готики, покрашенный в оливковый цвет с эбонитовой кромкой, дом разместился как ядовитый паук, восседавший над городом, изучавший тщательно сплетённую паутину улиц внизу. Строение в равной мере завораживало и отпугивало меня. Я хотела изучить эту диковинку; я никогда не хотела ступать внутрь этого дома. Я задрожала, надеясь, что меня не планируют поселить там на ночь.
– Это отель?
«Пожалуйста, скажите нет», – безмолвно молила я.
Мистер Грэхем мягко рассмеялся.
– Частная собственность.
Я и не осознавала, что задерживаю дыхание, пока оно не вырвалось вздохом облегчения. Я не буду спать там. Хорошо.
– Это дом? – скорее уж гора злобы, закрытыми глазами наблюдающая за Дивинити. – Он огромен.
– Самый старый в городе, построен на месте, выбранном первыми поселенцами. Изначальная хижина, которой уже сотни лет, была встроена в него. Первые семьи до сих пор проводят похороны на кладбище там, наверху.
Я отвела взгляд от дома с неохотой, с облегчением. Холодок отступил, обыденность дня нахлынула обратно, и я внезапно смутилась своего испуга.
– Я не думала, что в Луизиане есть холмы, – это же прибрежная равнина, славящаяся своей неизменной ровностью.
– Есть несколько. Уотч-хилл – самый высокий в штате, 200 метров над уровнем моря. Дивинити расположен в 15 метрах над уровнем моря, а сам Новый Орлеан на два с половиной метра ниже, что создаёт бесчисленные проблемы. Мы также не рекламируем свой холм. Гордость Луизианы, гора Дрискилл, высотой всего 163 метра, и люди стадами едут к ней, чтобы взобраться на неё, завалить мусором и испортить всю красоту.
(Уотч-хилл можно дословно перевести как «смотровой холм»; стоит отметить, что если заменить одну букву Watch/Witch, и получится уже «ведьмин холм». Однако Уотч-хилл – это также адрес, поэтому оставлена транслитерация, а не дословный перевод, – прим)
Однажды я изумлюсь тому, что самый крупный холм в штате Луизиана держался в таком секрете, что на картах отмечалась лишь гора Дрискилл, но к тому времени это покажется такой обыденностью в сравнении с бесчисленным множеством других невозможных вещей, с которыми я столкнулась.
Когда я достала немного денег из своих убывающих наличных накоплений (официантка всегда даёт чаевые другим), он отмахнулся от моих денег, заверив, что мистер Бальфур о нём хорошо позаботился, и направил меня к двери.
– Вы повезёте меня обратно в Новый Орлеан завтра?
– Добро пожаловать в Дивинити, мисс Кэмерон. Рады видеть вас здесь, – ответил мистер Грэхем, возвращаясь к машине.
– Грей, – поправила я. Но дверца закрылась, и он уже уезжал прочь.
***
Джеймс Бальфур был степенным джентльменом 76 лет, хотя чувствовал он себя ничуть не старше пятидесяти, как он сам мне сообщил, сверкая голубыми глазами. Он имел осанку актёра на пенсии, остро осознающего каждое своё движение, копну седых волос, улыбку наготове и благородные манеры. Подтянутый и опрятный, он двигался с лёгкой грацией мужчины на десятки лет младше его возраста, экспрессивно жестикулировал при разговоре. Я полагала, что в какой-то момент своей карьеры он был судебным адвокатом, с драматизмом отстаивал свои дела. Его тёмно-синие пошитые на заказ слаксы, лёгкий свитер и дорогие часы заставили меня порадоваться, что я надела второе своё платье, а не джинсы. Он настоял, чтобы перед разговором о деле я побаловала себя стаканом сладкого чая и толстым куском карамельного торта из семи слоёв, который его жена, Леннокс, испекла сегодня утром.
К тому моменту, когда он отставил в сторону тарелку и встал, чтобы взять кожаный портфель со своего стола, я уже испытала прилив энергии от сладкого и была более чем готова узнать о своём мнимом наследстве, чтобы потом отправиться в отель и принять душ. Я боялась, что если в ближайшее время не смою с себя запах Келлана, то могу изобрести лазейку в своих нерушимых правилах, вернуться в Новый Орлеан и выследить его, говоря себе, что я заслужила великолепный трах на прощание, прежде чем вернуться к своей несчастной жизни. Я уже наполовину согласилась с этой мыслью.
На протяжении дня проблески нашей ночи вместе то и дело врезались в меня, каждый раз заставляя мой разум практически опустошаться. Я ловила себя на том, что перестаю слышать слова водителя, гадаю, где жил Келлан, как он жил, какими бизнесами управлял, в доме какого стиля он проживал. Какую музыку он слушал, читал ли он книги, что делал в свободное время? Часто ли он ходил на свидания, без обязательств, без разбора? Или он придирчивый, как я? Всегда ли он трахался вот так? Была ли прошлая ночь для него такой же иной, как для меня, или я оказалась незначительной получательницей того, чем в прошлом так беспечно одаривала других? Может, лучший секс в моей жизни был для него всего лишь проходным сексом на одну ночь, который никогда не повторится? Или же я засела под его кожей так же глубоко, как он засел под моей? Думал ли он обо мне сегодня?
Я чувствовала себя такой идиоткой! Я действительно гадала, думал ли мужчина обо мне сегодня. Что со мной не так? В прошлом я никогда не задавалась такими вопросами. Это ужасно постыдно. Эта Зо мне вообще не нравилась. Я приходила чисто и быстро, и уходила точно так же.
«Слишком чисто», – сказала бы мама. В отсутствии у меня бойфрендов она винила себя. И в этом была доля правды. Когда ты с самого начала знаешь, что не задержишься надолго, ты распаковываешь лишь необходимые вещи, не обзаводишься безделушками, не вешаешь фотографии на стены. Ничто не является перманентным. Ты это знаешь, ты адаптируешься.
– Как я и сказал вам по телефону, – произнёс мистер Бальфур, возвращаясь на диван напротив меня и кладя портфель на журнальный столик между нами, – вам оставили наследство как единственной ныне живущей наследнице покойной.
Вот так стремительно рухнула надежда, за которую я цеплялась – я не обрету здесь семьи. У меня имелась одна родственница, помимо мамы, но и та скончалась. Я поистине осталась сиротой, последней в своей родословной.
– Детей у неё не было?
– Дочь, но она давно умерла.
– Кем мы приходились друг другу?
– Я не располагаю этой информацией.
– Но это определённо по материнской линии, а не по линии моего отца?
– Полагаю, что так.
– Полагаете?
– После изучения я ничего не нашёл в своём досье. Должно быть, Джунипер это упоминала; просто я забыл отметить письменно.
– Само собой, вам нужно более весомое подтверждение, чем чьё-то устное заявление, что мы родственники.
– Если Джунипер сказала, что вы родственницы, значит, это так. Мне выпала привилегия работать на неё в течении пятидесяти двух лет. Она не допускала ошибок, не оставляла ничего на волю случая.
На свете не было никого, кто не совершил бы ни одной ошибки.
– Как она меня нашла?
– Этой информацией я тоже не располагаю, но она заверила меня, что генетический анализ дал однозначный результат. Вы совершенно точно родственницы.
Вот вам и наследство, к чему бы оно ни сводилось.
– Я никогда не сдавала образец на генетический анализ.
Он с сухой улыбкой выгнул бровь.
– Насколько вам известно.
Я выгнула бровь в ответ.
– Что это должно значить?
– Вы стригли волосы в местном салоне? Выносили вечером мусор на обочину?
Мои глаза прищурились.
– Хотите сказать, что эта ваша Джунипер украла мой мусор, ища… не знаю, пластырь или волосы?
– Она украла бы намного большее, мисс Грей. Хотя мне кажется более вероятным, что она поручила частному сыщику проследовать за вами к парикмахеру и собрать с пола образцы, пока никто не видит. Она десятилетиями искала своих родственников по крови.
– Когда она умерла?
– Девять дней назад.
Через шесть дней после моей матери.
– Джунипер нашла вашу мать через больничные данные. Я так понимаю, она болела, а потом… случился пожар. Я очень соболезную вашей потере.
– Медицинские данные – это частная информация. Но полагаю, такая женщина, которая готова воровать чьи-то волосы, опустится и до нелегального получения медицинских данных. Похоже, эта ваша Джунипер была славной личностью.
Он рассмеялся.
– Ваша Джунипер. Она ваша родственница, и я уже вижу её в вас. У вас те же не терпящие чуши манеры. И вы точно так же щурите глаза, когда ваш нрав берёт верх.
– Однако я не считаю, что цель оправдывает средства, – парировала я, ещё не зная, что это моё заявление вскоре подвергнется проверке, и я обнаружу, что готова применить любые средства, вообще любые. Нет никакой линии, разделяющей светлое и тёмное, правильное и неправильное. Забавно, как быстро инстинкт выживания сокрушает то, что ты когда-то считал нерушимым.
– Возможно, для вас ставки никогда не были столь высоки. Как только вы подпишете бумаги, соглашение будет неоспоримым – не то чтобы было кому его оспаривать. Я сам организовал траст, и он предоставляет защиту интересов вас обеих. Вы можете показать бумаги своему адвокату перед тем, как подписывать их, и более того, я советую вам это сделать. Однако условия наследования не обсуждаются. Они должны быть выполнены без отклонений и нарушений.
Звучало зловеще. Я снова ощетинивалась. Проницательный мистер Бальфур заметил и продолжил:
– Что касается деталей вашего родства с Джунипер, вероятно, вы найдёте эту информацию где-то в имении, среди её бумаг. Я не утаиваю от вас информацию, мисс Грей. Будучи её поверенным, я просто не имею доступа к данным сведениям, – он нахмурился, затем добавил: – Она говорила, что есть кулон, который носили разные ответвления вашей семьи, и у вашей матери мог иметься таковой?
– Ничего не приходит на ум.
– У неё не было любимого кулона?
– Мама не очень любила ювелирные украшения, – сказала я. – Теперь мы уже никогда не узнаем. Я всё потеряла в пожаре.
Не совсем всё. Несколько дней назад Том Харрис позвонил мне и сказал, что они спасли немного вещей – столько, что поместилось в одну небольшую коробку. Огнеупорный сейф в мамином шкафу был придавлен падающими обломками, но содержимое осталось невредимым. Я планировала забрать всё, когда вернусь. Я подозревала, что едва ли найду что-то помимо документов, но надеялась, что там будет нечто большее; особенные фотографии, которые мама припрятала, наполненные любовью моменты, пережившие пожар, чтобы потом я могла стискивать их, плача. Шарф, который она носила, и на котором сохранился бесценный запах моей матери. У меня не осталось ни единой её фотографии. Я изнывала от желания свернуться в постели, смеясь, плача, вспоминая, но у меня имелась лишь моя сумка, урна с прахом и воспоминания, которые с ходом времени всё сильнее станут размываться по краям.
– Это была маленькая семиконечная звезда на изящной цепочке.
– Я удивлена, что Джунипер не поручила каким-то людям ворваться в наш дом и найти этот кулон, – саркастично заметила я.
– Джунипер была выдающейся женщиной, гениальной и преданной этому городу, но она уже какое-то время знала, что умирает. В этом году ей исполнилось бы 103 года. Она отчаянно желала найти наследника. Она не желала оставлять своё имение незнакомцу или обрекать его на постепенную разруху. Оно было чрезвычайно важно для неё, и оно также чрезвычайно важно для нашего города. Она была любима всеми, и её кончина породила немало скорби. Джунипер была щедрой натурой, приверженной её близким людям. Да, мисс Грей, она была безжалостной в ваших поисках, но в противном случае она умерла бы без наследницы. Когда она подтвердила ваше родство, я увидел её как никогда счастливой. Она надеялась привезти сюда и вас, и вашу мать.
– Почему она сама не связалась с нами?
– Она погрузилась в кому. Я позвонил после её кончины. Когда звонок в ваш дом не дал ответа, мы не имели другой возможности связаться с вами, так что частный сыщик полетел обратно и узнал, что ваш дом сгорел дотла. Мы боялись, что потеряли вас обеих, но когда Чак отправился в пожарную часть, они сообщили ему, что вас не было дома, когда это случилось, и дали ваш номер телефона.
Внезапно я испытала измождение, будто последние несколько лет разом настигли меня, оставив пустой и осушенной.
– Что за наследство?
– Тут всё сложно.
– Почему меня это не удивляет?
– Джунипер не просто искала того, кому можно будет оставить имение. Она надеялась, что её наследница полюбит это место так же, как она сама, и решит жить в Дивинити. Рассматриваете ли вы переезд сюда, мисс Грей?
Я тупо уставилась на него. Я даже не могла представить, что буду делать через пять минут.
– Понятия не имею. Я пробыла тут всего час.
– Не то чтобы вам было куда возвращаться, – мягко сказал он.
И это тоже. Я вовсе не горела желанием снова спать на надувном матрасе в пустой студии.
– Я так понимаю, она оставила мне дом.
Можно считать это благословением, если он пригоден для проживания и обставлен мебелью, даже если эта мебель будет плачевно устаревшей, что само собой разумеется, учитывая её возраст. Я представляла себе протёртые ковры, обтрепавшуюся обивку кресел, стол с жёлтой пластиковой столешницей в уголке крохотной кухни с линолеумом на полу. Мне плевать, насколько старая там кровать и как она выглядит, лишь бы на ней был матрас.
– Да. Но чтобы унаследовать дом, вы должны жить в нём.
– Как долго?
– Три года.
– Года? До тех пор он не мой?
– Боюсь, что нет.
Я рывком поднялась на ноги, прошла мимо стола и встала у окна, глядя на улицу. Пусть я презирала зиму, и мне понравился южный климат, перемены будут радикальными. Может, я и сирота, но дома у меня хотя бы были знакомые люди. Здесь я никого не знаю, кроме опасно соблазнительного мужчины в Новом Орлеане, о котором я предпочла бы больше не думать. Существовал определённый комфорт в знакомой обстановке, в привычных достопримечательностях, и Эсте жила на расстоянии менее часа езды от Франкфорта. От меня ждали оплаты аренды? Каков ежемесячный платеж по ипотеке? Что, если там требуется дорогостоящий ремонт?
– Это абсурд, – отрывисто бросила я через плечо. – Кто вообще заставляет человека три года жить в доме, прежде чем передать право владения на него?
– В этот период все счета, коммунальные платежи и расходы на текущий ремонт будут оплачиваться из трастового фонда, – сказал мистер Бальфур. – Вдобавок вы будете получать пять тысяч долларов в месяц на текущие расходы, что в итоге складывается в шестьдесят тысяч долларов в год.
