Текст книги "Акт бунта (ЛП)"

Автор книги: Калли Харт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 29 страниц)

– Я приветствую тот день, когда сойду с ума, Чейз. По крайней мере, тогда, когда действительно потеряю все это, я не буду обращать внимания на этот факт. Я просто сойду с ума. Ничто в мире больше не будет иметь значения. Я хочу, чтобы ты была моей. Я… я чертовски влюблен в тебя, Чейз. И хочу научиться показывать тебе это. Хочу заставить тебя поверить в это, черт возьми.

Я чертовски влюблен в тебя.

Я действительно только что услышала, как Пакс это сказал, или я вернулась к фантазиям об этом человеке?

Я чертовски влюблен в тебя.

Внезапно я смаргиваю слезы.

Он не мог этого сказать.

Я, блядь, сплю.

Пакс обхватывает мою щеку, прерывисто выдыхая.

– Ты можешь справиться с этим, Чейз? Как думаешь, ты сможешь справиться с тем, что я тебя люблю? Потому что не думаю, что я смогу жить без тебя.

– Да! Да, о боже мой, да!

Он выглядит таким прекрасным в облегчении, когда закрывает глаза, молча кивая самому себе. Парень возвышается надо мной, терпеливо ожидая. Между нашими телами вообще нет точек соприкосновения. И я хочу контакта. Не только на бедрах, руках и рту. Я хочу почувствовать, как он всей тяжестью давит на меня. Хочу, чтобы наши ноги переплелись, и его тазовые кости упирались во внутреннюю часть моих бедер, и впадина его живота наполнялась и опустошалась напротив моего, когда его дыхание учащалось. Я хочу ощутить его твердость, прижимающуюся к моему входу, кончик его члена, скользкий от предэякулята, проникающий в меня миллиметр за миллиметром, нарастающую волну удовольствия, лишающую меня всех мыслей. Я хочу, чтобы его зубы были на моей коже, его пальцы в моих волосах, и его язык в углублении моего горла

Я уступаю ему, совершенно ничего не боясь, потому что слова, которые парень только что сказал мне, требовали мужества. Потому что всегда знала, что его взрывные вспышки и резкие слова были механизмом преодоления. Он защищал себя. Лучшей формой защиты для Пакса всегда было нападение. Вот почему он сейчас со мной так нежен и осторожен, честен и открыт… Черт, это что-то значит. Это значит все.

Он доверяет мне.

И, к лучшему это или к худшему, я тоже ему доверяю.

– Я тоже тебя люблю. Я твоя, – шепчу я. – И была твоей с той секунды, как очнулась на тротуаре перед больницей и увидела, что ты смотришь на меня сверху вниз. С того момента ты держишь все мое существование в своих руках.

Пакс рычит, собственнически, как дикая собака, его губы приоткрываются так, что обнажаются зубы. Когда он целует меня, это как прикосновение солнца. Его губы, полные и щедрые, сначала слегка касаются моих, и в моей груди разгорается раскаленное добела ядро тепла. Оно растет по мере углубления поцелуя, жар распространяется, обволакивая кости моей грудной клетки, жидкий свет лижет мои внутренности, когда парень уговаривает меня открыть рот и скользит языком по моим зубам.

Наши поцелуи всегда были конфронтацией. Вызовом. Дерзостью. Упреком. Этот поцелуй не похож ни на что, что мы когда-либо делили раньше. На этот раз никакого гнева. Пакс далек от нежности – он захватывает мою нижнюю губу своими передними зубами, оттягивая ее, как делал это в прошлом, но никакой борьбы за власть нет. Холодный, жесткий блеск в его глазах? Вызывающая, молчаливая насмешка, когда он ждет, что я сдамся и отступлю, потому что боль слишком велика? Все это отсутствует.

Сжатие его зубов ослабевает, прежде чем превращается в настоящую боль, и вместо этого парень посасывает мою распухшую губу. Приподнявшись на локтях, он обхватывает мой подбородок ладонями и обнимает мое лицо, одновременно твердо и нежно, усиливая поцелуй. Его язык исследует и пробует мой рот, переплетаясь с моим собственным, пока мы оба не начинаем задыхаться, разделяя дыхание, наши движения становятся отчаянными.

Я не могу справиться с растущей внутри меня потребностью. Мне нужно больше контакта. Мне нужен он. Выгибаю спину над кроватью, моя грудь встречается с грудью Пакса, наши животы и бедра внезапно оказываются на одном уровне, и он замирает, прерывисто втягивая воздух, когда самые твердые части его тела встречаются с самыми мягкими, самыми влажными частями меня. Мы все еще полностью одеты, что на какое-то время скроет, насколько я возбуждена, но возбуждение Пакса скрыть невозможно. У него массивная эрекция, натягивающая перед джинсов. Когда его член, твердый, как сталь, прижимается к моему клитору, мое тело дико реагирует, молния проносится по моим венам. Я задыхаюсь, обнимаю парня за плечи, обхватываю ногами за талию, прижимаюсь к нему, притягиваю его к себе, пытаясь приблизиться любым возможным способом.

– Черт, Чейз. – Пакс становится жестким, как доска. Я думаю, он пытается сопротивляться желанию раствориться во мне, может быть, немного замедлить то, что должно произойти между нами, но я не в настроении ждать. Сцепив лодыжки у него за спиной, я прижимаюсь сильнее, не оставляя ему выбора, кроме как перенести свой вес между моих ног, и на одно сладкое, райское мгновение я становлюсь чистым светом. Чистым удовольствием. Головокружительное ощущение, которое возникает у меня между ног, мгновенное и парализующее.

– Святое… дерьмо, – выдыхаю я. – Это… о боже, это так приятно.

Все еще храбро сражаясь, чтобы удержать вес верхней части тела надо мной, Пакс издает рычание.

– Если не хочешь, чтобы я кончил в штаны, не двигайся, блядь.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, всхлипывая. Он всегда твердо держит себя в руках в школе и со своими друзьями. В спальне парень тоже всегда контролировал ситуацию. Слышать, как это на него влияет, чувствовать, насколько тот возбужден, и знать, что малейшее движение с моей стороны может заставить его перелететь через край и кончить в нижнее белье… господи помилуй, но это чертовски сексуально. Однако я не хочу, чтобы это заканчивалось прямо сейчас, поэтому подчиняюсь его рычащей команде и замираю совершенно неподвижно.

Пакс сосредоточенно хмурится, закрыв глаза. Два глубоких вдоха. Три. Четыре. Пять. Он делает свой десятый очень глубокий вдох, когда напряжение в его руках, ногах и спине спадает. Тяжело вздыхая через нос, он открывает глаза, и его проницательный, острый взгляд пронзает меня насквозь, до глубины души.

– Я хочу, чтобы твои соки были на моем языке, прежде чем ты снова выкинешь это дерьмо, – говорит он. – Хочу эту сладкую киску на моем гребаном лице.

Моя кровь приливает к щекам от такого смелого, сексуального заявления. Когда-то я бы предположила, что всплеск жара и румянца был вызван стыдом, но теперь я знаю лучше. Это было вызвано отчаянием. Я бы никогда не смогла дать ему то, о чем он просил всего три месяца назад. Я была бы слишком подавлена словами, которые он использовал, слишком напугана уязвимостью, которую они потребовали бы. Однако время, которое мы провели, облизывая, посасывая и трахая друг друга в последнее время, избавило нас от всякого чувства смущения. Черт возьми, этот парень засунул свой язык мне в задницу. Больше нечего стыдиться.

– Прочь, – выдыхаю я. – Сними это. – Я сжимаю в кулаке низ его рубашки, призывая его начать с нее, но имея в виду всю его одежду. Штаны. Боксеры. Все. Я хочу, чтобы он был голым и внутри меня прямо сейчас, блядь. Если мне придется ждать еще секунду, то я сойду с ума.

Пакс смеется, положив руку поверх моих, останавливая мои неистовые рывки.

– Спокойно. Мне нравится эта рубашка. Ты сейчас оторвешь пуговицы.

– Слишком много слов. Мало обнаженки.

Пакс снова смеется, веселый, чудесный звук освещает меня, как сигнальная ракета, одновременно быстро расстегивая свои драгоценные пуговицы.

– Черт, – шепчу я. У меня голова идет кругом при виде него – набитые глыбы мышц, отмеченные кружащимися, замысловатыми полосами чернил. Сложные узоры, покрывающие его грудные мышцы и пресс, текут, как красивая река все ниже и ниже, изгибаясь над бедрами, спускаясь прямо к вырезу v-образной формы, опускаясь ниже пояса джинсов.

Пресвятая богородица.

Низкий животный рык поднимается из горла Пакса; я снова смотрю на него, и его глаза потемнели до цвета расплавленной стали.

– Ты должна быть осторожна, глядя на меня вот так. У меня не будет другого выбора, кроме как наказать тебя за твою дерзость… и не думаю, что ты сможешь выдержать такой уровень внимания.

– Ты удивишься, – бормочу я. – Я приму все, что ты сможешь дать.

Его губы изгибаются, убийственно многозначительная улыбка расползается, как грех, по его красивому лицу. Следующее, что я помню, его руки скользят подо мной, поднимая меня с кровати, и парень садится, усаживая меня к себе на колени. Мои ноги все еще обвиты вокруг его талии, его член все еще упирается в меня – теперь еще тверже, твердый, как армированная сталь, и это ощущается так…

Руки Пакс сжимаются на моих бедрах, удерживая меня на месте.

– Не-а, непослушная девчонка. Оставайся на месте. Ты не можешь тереться об меня, пока я не скажу. – Блеск в его глазах становится только более злым, когда я издаю разочарованный стон. – Все в порядке. – Он убирает мои волосы с лица. – Если будешь хорошо себя вести, я дам тебе то, что тебе нужно. Открой рот.

Я повинуюсь ему, предвкушение скручивается у меня внутри. Когда он просовывает свой большой палец мне в рот, я без лишних слов обхватываю его губами, обводя языком, нежно задевая зубами подушечку.

Пакс шипит, одаривая меня широкой улыбкой с открытым ртом.

– Ты хочешь, чтобы мой член был у тебя во рту, Файер? – Я киваю, посасывая достаточно сильно, чтобы показать ему, как это будет приятно, если он позволит этому случиться. – Господи. Ах, черт. – Он вытаскивает большой палец из моего рта с хлопком, а затем проводит подушечкой по моим губам, смачивая их.

Не совсем удовлетворенный, он проводит по моей верхней губе самым кончиком языка, смачивая ее сильнее. Тем временем его руки тянутся к подолу черного вечернего платья, которое я надела на выпускной. Пакс срывает эту штуку на одном дыхании, мурлыкая, когда мои сиськи высвобождаются, но замолкает, становясь очень неподвижным, когда смотрит вниз на мое тело.

В отличие от него, у меня нет черных татуировок, покрывающих большую часть верхней части тела. Ущерб, который Джона нанес мне, когда затащил на ту подземную парковку, все еще очень заметен.

– О, Господи. – Он смотрит на мои ребра. Развязная, дерзкая ухмылка, которая была на нем, давно исчезла. – Я убью этого ублюдка.

Я стараюсь не смотреть на черно-синие отпечатки пальцев на своих ребрах. Не хочу их видеть. Ненавижу тот факт, что позволила этому монстру пометить мое тело; со временем синяки исчезнут, но они есть прямо сейчас. Мне придется наблюдать, как они становятся зелеными и желтыми, пока не исчезнут, как синяки, которые уже исчезают на лице Пакса. Я не хочу думать об этом прямо сейчас.

Я хочу чувствовать себя хорошо, а не бояться. Хочу заняться сексом с Паксом, потому что безумно влюблена в него, и мне нужно, чтобы он был внутри меня. Чего я не хочу, так это чувствовать себя жертвой.

– Нет. – Я сгибаю указательный палец, используя его, чтобы приподнять голову Пакса. Даже подняв голову, он не смотрит мне в глаза. А свирепо пялится на повреждения моих ребер, ненависть открыто вспыхивает в его глазах, как бушующий лесной пожар. Я пригибаюсь, попадая в поле его зрения, так что у него нет выбора, кроме как смотреть на меня. Требуется секунда, чтобы его зрачки сфокусировались; я жду, пока не понимаю, что он действительно видит меня, а затем говорю: – Не надо. Пожалуйста, Пакс. Не сейчас. Здесь только мы с тобой.

Парень открывает рот, на кончике его языка, вероятно, вертится тысяча яростных ругательств, но он, должно быть, видит умоляющий взгляд на моем лице, потому что снова закрывает рот, стискивая челюсти. Ему это не нравится, но он не пойдет дальше по этому пути.

Сделав глубокий вдох, я делаю то, что он запретил мне делать, и двигаю бедрами против его эрекции, потираясь о него. Напоминая о том, что мы начали. О том, как хорошо было до того, как он снял с меня платье и увидел мои раны. Парень закрывает глаза, дергает плечами, снимая напряжение в своем теле.

– Это был грязный гребаный трюк, – грубо говорит он.

– Я буду использовать его столько раз, сколько потребуется, если это вернет тебя с края пропасти. – Я ухмыляюсь ему. Чтобы подчеркнуть свою точку зрения, и снова двигаю бедрами, на этот раз усиливая движение, растягивая и углубляя контакт.

Шесть миллиметров ткани: толщина ткани его боксеров, джинсов и моих трусиков. Это все, что стоит между обтянутой шелком сталью его члена и влажным, блестящим жаром моей киски. Я возмущаюсь этими шестью миллиметрами ткани так, как никогда и ничем в жизни. Впиваясь пальцами в его задницу, дрожу рядом с ним, когда на мгновение парень позволяет всему своему весу опуститься на меня сверху, прямо там, где наши бедра соприкасаются.

– Клянусь Богом, я уничтожу все до последнего клочка одежды на твоем теле, если ты, блядь, не разденешься прямо сейчас, – тяжело выдыхаю я.

Он хмыкает, ухмыляясь, как дьявол, покрывая мой рот, подбородок и шею грубыми, обжигающими поцелуями.

– Пожалуйста. Пожалуйста. Боже… пожалуйста. – Я повторяю мольбу, как молитву, извиваясь под ним, и его зубы агрессивно впиваются в чувствительную кожу моей шеи.

– Я бы нашел способ сорвать чертову луну с неба, если бы ты попросила меня об этом, – грохочет он, и я так сильно сжимаю пальцы, что у меня болят ступни. Сжимая одной рукой мое горло, он отступает на несколько сантиметров, пока его глаза не встречаются с моими, и ужасные события прошлой недели исчезают. Больше ничего нет. Есть только Пакс и свирепый взгляд собственника в его глазах.

– Я думал, что смогу уйти от тебя. Боже, какой гребаный идиот. – Он качает головой, на его красивом лице мелькает удивление. – Я понял это, когда ты открыла глаза на земле возле больницы и впервые посмотрела на меня. В тот момент мне показалось, что часть меня сломалась. Я думал, что ты что-то сломала во мне. И ненавидел тебя за это. А потом понял, что ты ничего не сломала. Ты… наоборот все исправила.

– И ты возненавидел меня еще больше за это? – шепчу я.

Медленно, сжав челюсти, он кивает.

– Измениться трудно, Чейз. – Он сжимает пальцы вокруг моего горла, напоминая мне о том, как тот держит меня там. Как будто я когда-нибудь смогу забыть. Пакс улыбается немного печально. – И быть жалким куском дерьма, который причиняет людям боль и не заботится о последствиях, намного, блядь, проще, чем пытаться быть хорошим. Вообще-то, это чертов отстой. Потому что теперь мне приходится сталкиваться со всем тем дерьмом, которое я натворил в прошлом. Мне придется загладить свою вину и извиниться перед всеми людьми, на которых нагадил, прежде чем я когда-либо буду достоин тебя. – Мышцы его горла работают, как будто у него внезапно возникли проблемы с глотанием. Парень на мгновение опускает глаза, его взгляд останавливается на собственной руке, и острая, враждебная энергия, которая всегда исходила от него, спадает. Совсем чуть-чуть. Зная Пакса, эта «вырубающая» энергия никогда не исчезнет навсегда. Но то, что я вижу его таким сейчас, дает надежду, что она достаточно ослабнет, чтобы парень позволил мне любить его.

– Тебе не нужно ничего делать, чтобы быть достойным меня. Я приму тебя таким, какой ты есть, Пакс Дэвис. Всегда была готова принять тебя такого. Едкие замечания, заостренные зубы, когти и все такое. Я знаю, какой ты. Вижу тебя. И принимаю тебя.

Холодный, злой огонь пляшет в глазах Пакса. Он втягивает нижнюю губу между зубами, резко выдыхая через нос, а затем отпускает себя. Как туго сжатая пружина, готовая к пуску слишком долго, он падает на меня, его горячий рот находит мой, и парень поглощает меня. Рукой скользит по моему горлу сбоку, так что баюкает мою голову сбоку, пальцы в моих волосах, большим пальцем гладит мою щеку. Его вторая рука копирует первую, обнимая другую сторону моего лица, и Пакс углубляет поцелуй.

Я тону.

Плыву по воздуху.

У меня кружится голова.

Мир горит, огонь, который Пакс разжег в моей груди, вырывается из меня и заливает комнату, опаляя ковры, пожирая занавески, растекаясь по потолку, как жидкий напалм. Ад сожжет нас заживо, и я ничего не сделаю, чтобы остановить это.

Я позволю ему овладеть мной.

Позволю ему забрать меня сейчас, на моих условиях, и приму боль этой блаженной смерти с радостным сердцем. Я чувствую все сразу, и симфония эмоций и ощущений разрушает меня.

Пакс быстро снимает с себя остальную одежду, и затем наступает моя очередь. Я уже пытаюсь выбраться из трусиков, но терпение покидает парня. Он срывает их с моего тела, проделывая при этом дыры в кружевах.

Затем он оказывается на мне, тепло его кожи обжигает мою.

Его руки на моей груди, пощипывая и перекатывая мои соски.

Его колено раздвигает мои ноги…

Его твердость проникает в меня толчком.

– Боже! Черт, боже мой!

Он очень, очень спокоен. Наши взгляды встречаются, и что-то устанавливается между нами. Какое-то глубокое спокойствие, которого нам обоим очень долго не хватало.

– Черт, – шепчет Пакс. Он прижимается своим лбом к моему, не моргая, как будто слишком напуган, чтобы моргнуть, опасаясь, что я могу исчезнуть или что-то в этом роде. – Ты такая чертовски красивая, Пресли.

Пресли.

Я никогда раньше не слышала, чтобы он называл меня по имени. Голосом, пропитанным нежностью. Я уже пристрастилась к этому звуку.

Когда Пакс снова начинает двигаться, то не врезается в меня, как делал раньше. Он тверд и решителен, но теперь в нем есть и что-то более взвешенное. Трение между нашими телами – это одна-единственная волна удовольствия, которая продолжает накатывать и накатывать, увеличиваясь в размерах, пока ни один из нас не может больше этого выносить.

Она обрушивается на нас одновременно.

Мы собираемся…

Черт!

Мы кончаем вместе, я стону его имя, он рычит мое. Я окутана Паксом. Он прижимает меня к себе, крепко обнимая, мышцы его спины напрягаются под моими руками, когда он изливается в меня. Ослепительный фейерверк, появляющийся перед моим взором, постепенно начинает исчезать, и вместе с ним напряжение покидает тело Пакса. В конце концов, он обмякает, позволяя всему своему весу навалиться на меня, тяжело дыша, и это кажется таким правильным и таким совершенным, что я утыкаюсь лицом в его плечо и пытаюсь запечатлеть этот момент в своем воображении как можно лучше. Я хочу сохранить его навсегда. И не хочу, чтобы это заканчивалось.

Мы долго лежим, прижавшись друг к другу, мокрые от пота и тяжело дышащие, пока наша кожа не остывает и дыхание не становится немного легче. В конце концов, Пакс слезает с меня и откатывается в сторону. Однако парень не отпускает меня; его хватка остается сомкнутой вокруг меня, так что мне приходится перекатываться вместе с ним, и в итоге я оказываюсь на нем, в его объятиях, моя голова покоится на его груди.

– Хорошо, – говорит он, нежно убирая мои волосы, чтобы они больше не прилипали ко лбу.

– Хорошо, – шепчу я в ответ.

И это все, что мы оба говорим в тишине комнаты, потому что это все, что нужно сказать.

ГЛАВА 49

ПРЕС

КОНЕЦ

Книга подходит к концу, как и все книги.

Наша история слишком запоздала для задания Джарвис, но мы все равно ее заканчиваем. Я погружена в меланхолию, когда пишу последнее слово последней главы. Этот проект символизирует нечто гораздо более значительное, чем прекращение войны, в которую я ввязалась с Паксом, или наше пребывание в Вульф-Холле. После окончания школы это перешло в нашу историю. Персонажи стали нами, и они влюблялись друг в друга, в то время как Пакс и я влюблялись все сильнее и сильнее. Книга также стала способом для жесткого, агрессивного мальчика, который спас мне жизнь, разрушить барьеры в своем собственном сознании, поскольку он нашел способы сделать своего персонажа мягким и нежным. Сбросить свои доспехи и говорить о любви. Некоторые вещи, которые он написал за последние несколько недель, были настолько поэтичны и прекрасны, что ночью я сворачивалась в клубок в своей постели, белое свечение экрана моего ноутбука отбрасывало тени, и я плакала, зная, что эти слова не для моего персонажа. Они для меня, как и те, которые Пакс произнес в своей речи в день выпуска.

Ему все еще очень трудно озвучивать свои эмоции. Часто вместо этого Пакс показывает мне, что он чувствует: одинокий полевой цветок, ожидающий меня на моей подушке. Сэндвич с фрикадельками на двоих. Рука на моей ноге под столом, пальцы рисуют маленькие круги на моей коже; угрожающие гримасы всякий раз, когда Рэн или Дэш говорят что-то, что мне может не понравиться. В конце концов, самый лучший способ показать мне, что я для него значу – он проводит со мной и своими друзьями как можно больше времени. Как будто доказывает мне, что я важна для него. Что он не стыдится меня.

Сначала Пакс даже не мог спокойно сидеть на диване рядом со мной. Он бил кулаком по подушке и чрезмерно ворчал о том, что не может устроиться поудобнее. И это при том, что я сидела на другом конце дивана. Однако через некоторое время парень начинал придвигаться ближе. Затем касался моей ноги. Держал меня за руку. Достаточно скоро Пакс обнимал меня одной рукой, притягивал к себе, собственнически устраивал так, чтобы моя голова покоилась у него на груди. Каждый раз когда тот проводит пальцами по моему боку, даже не задумываясь об этом, я поражаюсь тому, как далеко Пакс продвинулся и каким нежным может быть.

Академия закрыла свои двери вскоре после окончания учебы, и все преподаватели и ученики покинули гору. Все, кроме нас. Элоди, Кэрри и я переехали в Бунт-Хаус. Никакой поездки в Европу не будет. У нас осталось так мало времени вместе, что мы решили остаться в Маунтин-Лейкс еще немного, наслаждаясь тем, что осталось от лета, прежде чем нам всем придется разойтись.

Дэш и Кэрри уезжают в Лондон,

Рэн и Элоди в Гарвард.

Я в Сару Лоуренс.

А Пакс?

Что ж…

У Пакса другие планы.

***

ПАКС

– Проснись, мать твою, придурок!

Я приоткрываю один глаз, морщась от утреннего света, проникающего сквозь жалюзи. Рядом со мной Чейз шевелится, морщит нос, прижимается ко мне, как существо, ищущее тепла. Клянусь Богом, если лорд Дэшил Ловетт IV разбудит ее до конца, я собираюсь кастрировать его напыщенную задницу и исключить возможность того, что когда-либо будет лорд Дэшил Ловетт V.

– Отвали, чувак! – рычу я. – Сегодня суббота!

– Поверь мне. Ты захочешь это увидеть. Сейчас.

– Единственное, что я хочу видеть – это тыльную сторону моих век.

Чейз слегка щипает меня за сосок.

– Иди и посмотри, чего он хочет, – стонет она. – Он испортил замечательный сон.

А еще он испортил отличный стояк, который я планировал сохранить до тех пор, пока не разбужу Чейз. Моя эрекция умирает печальной смертью, когда я откидываю одеяло и вскакиваю с кровати, готовый устроить настоящий ад. По другую сторону двери в спальню Дэш идеально одет, его светлые волосы уложены и зачесаны назад, на нем рубашка на пуговицах и отглаженные брюки – такая одежда, которую он не носил уже очень давно.

– Что? Что, черт возьми, с тобой не так? Почему ты так выглядишь?

Он качает головой, отметая все до единого вопросы.

– Спустись на кухню. И надень какие-нибудь штаны. Черт возьми, я вижу весь контур твоего члена сквозь эти боксеры.

Я чертовски не рад этому – даже близко не рад, – но этот придурок уже бежит вниз по лестнице. Потом натягиваю пару спортивных штанов и чистую футболку, представляя все разные способы, которыми мог бы наказать Дэша за то, что он испортил мне утро. За секунду до того, как собираюсь выйти из комнаты, мне приходит в голову мысль.

Я быстро проверяю, не наблюдает ли за мной Чейз – она снова заснула, ее волосы алым ореолом окружают голову на фоне белой подушки, – а затем на цыпочках вхожу в свою импровизированную темную комнату. Схватив то, за чем туда зашел, я крадучись выхожу из комнаты, а затем с грохотом спускаюсь по лестнице, где нахожу Дэша и Рэна, устроившихся во внутреннем дворике.

Этим утром немного холодно, холодный ветер дразнит деревья. Дайте пару недель, и осень в Нью-Гэмпшире войдет в полную силу. Жаль, что к тому времени нас всех уже здесь не будет. Рэн сидит на подлокотнике одного из шезлонгов во внутреннем дворике, его босые ноги на подушках, волосы – непослушная масса волн. Он делает глоток из кофейной чашки в своих руках, передавая ее мне, когда я опускаюсь на стул рядом с ним.

Кофе черный, горький и чертовски крепкий.

Идеально.

– Ну? Объясни, – говорю я, обращаясь к Дэшу.

Он поднимает журнал, который я узнаю. Мой фотожурнал «Кингстон Джорнал». Похоже, прибыл последний выпуск моей подписки. И я на гребаной обложке.

– Что это, черт возьми, такое?

Я выхватываю журнал из его рук, пытаясь понять, что я вижу: себя. Сломленный. Побитый. Синяк под глазом. Разбитая губа. Обнаженный. Хотел бы я сказать, что не видно большую часть моего барахла, но, черт возьми, это не так. Я и глазом не моргнул, когда Кросс спросил меня, не позирую ли я обнаженным. Есть не так много мест, где можно поместить член и яйца парня прямо на первую гребаную страницу. Никогда бы не подумал, что в «Кингстон Джорнал» это возможно, но, похоже, я ошибался.

– Теперь понимаю, почему девочки не могут оставить тебя в покое. Даже после того как узнают тебя получше. – Дэш приподнимает брови. – Я знал, что ты хорошо упакован, но это… – Он делает впечатленное лицо, хлопая рукой по моему обнаженному плечу. – Я достаточно уверен в своей сексуальности, чтобы признать, что это прекрасный член, Дэвис. Поздравления, блядь.

Дикая любовь.

Грубое и сильное, эпическое искусство Каллана Кросса снова побеждает. На этот раз самый противоречивый фотограф Америки забирает себе «Хассельблад».

– «Хассельблад»? – шепчу я.

Дэш прислоняется к дверному косяку.

– Прости мое полное невежество, когда дело доходит до фотографии, но что, черт возьми, такое «Хассельблад»?

– Это самая престижная награда, которую когда-либо может получить фотограф. Наивысшая награда за достижения, – говорит Рэн, зевая. Я удивлен, что он это знает. – Но ее никогда раньше не присуждали за одну гребанную фотографию. – Косясь на мою обнаженную фигуру на обложке – сплошь чернила, синяки и поза, – он продолжает. – И он выиграл ее с помощью вялого члена Пакса.

Я слышу, как он это говорит. Однако держу рот на замке по поводу комментария о члене. Я читаю.

«Каллан Кросс начал свою карьеру с фотографии насилия. Его тогдашняя школьная возлюбленная Корали позировала наедине после того, как ее жестоко избил отец. На фотографии была изображена Корали со множеством ужасных травм. Кросс отправил изображение на конкурс, не ожидая, что из этого что-то выйдет, но изображение сразу же облетело всю страну, появившись на обложках ряда изданий, а также доминируя в разделах «Искусство» и «Культура» почти во всех известных газетах того времени. С тех пор Кросс сделал себе имя как фотограф с непоколебимым собственным виденьем. На многих его выставках были представлены произведения с волнующими политическими заявлениями, которые вызывали споры и раскалывали художественное сообщество…»

Это продолжается и продолжается. Я роняю журнал, слегка пошатываясь.

– У кого есть сигарета?

Рэн дает мне одну. Я курю ее, допивая его кофе, уставившись на свое голое изображение на обложке «Кингстон Джорнал».

– Это тот самый парень, на которого ты собираешься работать, верно? – говорит Дэш.

– Да.

– Тот, ради которого ты переезжаешь в Вирджинию?

Я киваю.

– Люди определенно узнают тебя сейчас, когда ты появишься на съемках с ним, – говорит Рен.

Они все равно должны были меня узнать. Учитывая, что за плечами у меня столько рекламных кампаний, а мое лицо красуется во всех газетах Нью-Йорка из-за того, что я избил Джону. На данный момент у меня очень узнаваемое лицо. Теперь у меня так же будет очень узнаваемый член.

– Проклятье, – стону я, протирая пальцами глаза.

– Что? – Рэн сдерживает ухмылку. – Я думал, ты будешь в восторге от обложки. И уверен, что тебя не волнует, что весь мир увидит твое барахло. Ты расхаживаешь с важным видом, а твой член все время свободно болтается.

Я дышу, пытаясь убедить себя, что это не полный кошмар, но это бесполезно. Это полный кошмар. Я опускаю руки, еще раз просматривая журнал, надеясь, что во второй раз все будет не так плохо, но этого нельзя отрицать. Мой член и яйца прямо здесь, на всеобщем обозрении. Они даже не наслоили изображение, так что я стою перед названием журнала и заголовком, и ни одна моя деталь не скрыта текстом.

– Отец Чейз увидит это сегодня, – вздыхаю я.

– И? – Дэш не понимает: я всегда был тем парнем, которому насрать на мнение родителей девушки. Его замешательство оправдано. Но сегодня мне нужно произвести хорошее впечатление. Мне очень нужно, чтобы Роберт Уиттон не ненавидел меня сегодня. Осторожно залезая в карман, я достаю маленькую черную бархатную коробочку, за которой пробрался в темную комнату, и ставлю ее на стеклянный столик перед собой рядом с экземпляром журнала.

Дэш и Рэн сидят очень, очень тихо. Рэн резко вдыхает через нос.

– Что это, черт возьми, такое, Пакс Дэвис?

– Ты чертовски хорошо знаешь, что это такое, – ворчу я. – И я попросил ее отца встретиться со мной сегодня днем, чтобы я мог…

– Ты собираешься спросить у него разрешения? – каркает Дэш.

– Уф. Не надо. – Я законно убью его, если он сделает это еще более неудобным, чем уже есть.

Рэн все еще таращится на коробку, как будто это змея, которая может его укусить.

– Открой ее, – приказывает он.

– Нет.

– К черту это. – Дэш бросается вперед, хватая маленькую коробочку, прежде чем я успеваю его остановить. – Ты не можешь шлепнуть эту штуку на стол, а потом не показать нам, что внутри.

Я хочу обнажить зубы и зарычать на него, но… нахрен. Теперь уже слишком поздно. Он открыл чертову коробку и, хмурясь, показывает содержимое Рэну. Оба они выглядят озадаченными.

– Э-э-э… Тебе нужно занять немного денег, чувак? – спрашивает Дэш.

– Да. Что, черт возьми, это такое? – Рэн достает из коробки маленькую плетеную золотую ленту и презрительно поднимает ее. – Мне неприятно тебя огорчать, но большинству девушек нравятся бриллианты. И на этом кусочке потрепанной нити есть клей…

Я забираю его у него и кладу обратно в коробку.

– Отвали, придурок.

– Серьезно, чувак. Тебе нужна помощь? Если сейчас сядем в машину, то к обеду будем в Бостоне. Мы можем выбрать что-нибудь броское и…

– Мне не нужно занимать деньги, и мне не нужно ничего броского. Еще нет. Я… – фыркаю я, засовывая коробку обратно в карман. – Слушайте, я не гребаный идиот. Я куплю ей что-нибудь элегантное позже. Но сейчас я просто спрошу ее, и этого достаточно. Не задавайте вопросов.

Они корчат друг другу рожи, пытаясь не рассмеяться, но они знают, что я чертовски серьезен, и поэтому не давят на меня.