Текст книги "Акт бунта (ЛП)"

Автор книги: Калли Харт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 29 страниц)

– Ты придешь сегодня вечером… – Он проводит языком по моей коже, вызывая у меня резкий вдох.

Черт, это так приятно. Влажный жар его рта в сочетании с этими словами наводит на мысль о его голове между моих ног, и я выкрикиваю его имя. И, черт возьми, это звучит так хорошо прямо сейчас. Но…

Я резко открываю глаза.

– Нет.

Пакс хихикает мне в ухо.

– Нет?

– Какого черта, Дэвис?

Я резко оборачиваюсь, ища источник этого голоса. Пакс лишь ухмыляется и отходит от меня, поворачиваясь лицом к полномасштабному гневу Карины Мендоса. В своем ярко-фиолетовом комбинезоне и кричащей желтой рубашке, которую она носит под ним, девушка одета слишком ярко, чтобы выглядеть разъяренной. Но вы были бы удивлены. Она шагает вперед, игнорируя меня, и тычет Пакса указательным пальцем прямо в солнечное сплетение.

– Что, черт возьми, ты делаешь? – шипит она. – Нет. Стой. Забудь это. Что бы ты ни делал, это прекратится. Сейчас же.

Выстрел паники рикошетом отдается внутри моей грудной клетки. Кэрри не должна была так разговаривать с Паксом. Я так сильно люблю ее за то, что она хочет защитить меня. Однако, независимо от того, что, по ее мнению, здесь происходит, она не должна так набрасываться на Пакса. Он съест ее живьем. Как бы в доказательство этого он обхватывает ее запястье своей рукой и физически убирает ее палец от своей груди. Когда отпускает ее, то проводит языком по зубам, глядя на нее с крайним презрением.

– Ты, наверное, думаешь, что тот факт, что ты девушка Ловетта, дает тебе право на милость от меня, Карина, – кипит он. – И ты была бы права. Я уважаю решение моего брата встречаться с тобой. Хоть и не понимаю и не согласен с этим, но уважаю это, потому что уважаю его. Однако милость, которую дает тебе ваше общение с Дэшем, ограничена. У тебя была одна возможность проявить ко мне неуважение, и ты только что воспользовалась этим. – Он наклоняется вперед, шепча так, чтобы только она и я могли его слышать. – Еще раз выкинешь такое дерьмо, и я оторву твой гребаный палец, ты меня слышишь?

– Пошел ты, – выплевывает Кэрри.

Пакс ухмыляется.

– Я приму это как «да». Увидимся позже, Чейз.

Он гордо идет по коридору, на ходу небрежно потирая рукой затылок.

– Что, черт возьми, это было? – В голосе Кэрри смешались изумление и ужас.

– Я не знаю. – Ответ слабый. Очевидная ложь.

Подруга смотрит на меня, открыв рот.

– Почему бы тебе не попробовать снова, и на этот раз постарайся вспомнить, что я не слепая.

Я стараюсь не замыкаться в себе, но трудно смотреть в лицо ее ужасу, когда сама все еще чувствую, насколько смущающе мокрое мое нижнее белье.

– Прости. Я просто… Это Пакс. – Это единственное объяснение, которое я могу придумать, которое будет иметь для нее хоть какой-то смысл.

Она качает головой, потирая висок одной рукой.

– Да поможет тебе Бог, девочка, – говорит она.

– Что, значит, для тебя нормально встречаться с Дэшилом, а для Элоди – с Рэном? Но я не должна встречаться с Паксом?

Ее глаза увеличиваются в два раза.

– Нет! Если ты не заметила, Дэш и Рэн уже не выкидывают тех трюков, которые раньше выкидывали. Они изменились.

– Нет, это не так!

Она захлопывает рот. Думает.

– Хорошо. Ладно. Они не изменились, но изменили свое поведение для нас, что почти то же самое. Ты действительно веришь, что Пакс Дэвис изменит свое поведение ради тебя, детка?

Я не могу ответить на этот вопрос. Потому что знаю его достаточно хорошо, чтобы понимать, что он, вероятно, даже не способен изменить свое поведение. Но… части меня даже все равно. Мне не нужно, чтобы тот был для меня кем-то другим. Мне нужно, чтобы он был самим собой, если собирается заставить меня забыть все, что произошло во время перерыва.

– Послушай, я…

Кэрри вздыхает, кладя руки мне на плечи.

– Я бы встряхнула тебя, если бы думала, что от этого будет какая-то польза, – говорит она. – Просто… ради бога, будь как можно осторожнее, хорошо? Я бы не хотела видеть, как тебя пережевывают и выплевывают такие, как этот парень.

Ей не нужно было произносить этого вслух. Она знает, что так и будет, и, честно говоря, я тоже знаю это. Я не дура. Но быть уничтоженной Паксом намного лучше, чем быть съеденной заживо темными воспоминаниями, которые угрожают овладеть мной всякий раз, когда я не рядом с ним.

ГЛАВА 22

ПАКС

Девушка не появляется.

А я был так уверен, что она это сделает.

– У вас был выбор. Когда вы решили жить ниже по склону, а не здесь, то отказались от своего права бродить по академии вне учебное время, мистер Дэвис. Я не знаю, что тут сказать. Ты должен уйти.

Я очень внимательно смотрю на Джарвис Рид. Тут двух мнений быть не может: новая учительница английского чертовски сексуальна. Я хотел трахнуть ее в первый же день, когда она появилась в Вульф-Холле, но она оказалась еще более неуравновешенной, чем предыдущий учитель. У нее есть кошки. Семеро. Она думает, что может общаться с ними. Или думает, что они телепаты? Что-то вроде того. Я не уверен в деталях. Все, что знаю, это то, что здоровая доза безумия может быстро превратить «десятку» в «единицу», а мисс Рид сейчас граничит с отрицательными числами. Она здесь всего пять минут, но уже выучила наизусть кодекс поведения и студенческие правила Вульф-Холла и живет по этим чертовым правилам.

Я подпрыгиваю на носках, засовывая руки в карманы.

– Остынь, ладно. Еще даже семи нет. Я просто хочу повидаться с другом.

Женщина раздраженно выдыхает.

– Я решила, что ты не можешь называть меня Джарвис.

– Что? Почему?

– Потому что ты произносишь мое имя как ругательство, Пакс. В конце концов, я твой учитель. У нас нет личных отношений…

– Чертовски верно.

Она фыркает.

– Я слишком поторопилась сказать вам, ребята, что вы можете называть меня по имени. Как оказалось, ученики, которые называют своих учителей по имени, не очень уважают их…

– Я не придерживаюсь иерархической идеологии, Джарвис. Я человек. Ты тоже человеческое существо. Мы равны. Поэтому не собираюсь склоняться перед тобой в знак уважения только потому, что ты была человеком дольше, чем я, и выбрала такой жизненный путь, при котором получаешь финансовое вознаграждение за то, что делишься со мной знаниями. Это не делает тебя лучше меня. Уважение нужно заслужить. То, что я называю тебя по имени, не имеет к этому никакого отношения.

Она открывает рот, уставившись на меня. Закрывает его. Открывает снова. Я думаю, ей трудно придумать, что сказать. Через мгновение женщина хмурится, качая головой.

– Знаешь, в чем твоя проблема?

О, это должно быть интересно.

– Я и не знал, что у меня есть проблема.

– Ты умный. Слишком умен для твоего же блага. И тратишь впустую свой интеллект, потому что слишком занят восстанием против системы, которая пытается помочь тебе учиться.

Полагаю, что это один из способов взглянуть на это. Другой способ – понять, что система, которая «пытается мне помочь», на самом деле пытается промыть мне мозги поведением и мыслительными процессами, которые исключают свободу мысли или выбора, чтобы, когда они скажут мне прыгать, я не буду подвергать сомнению команду. И просто сделаю это. Впрочем, нет смысла объяснять это Джарвис. Для нее уже слишком поздно. Ее синапсы уже подключены к сети. Она застряла.

– Ты не можешь научить меня ничему, чему я не мог бы научиться из книги или из интернета, – говорю ей. – Мне не нужно подчиняться системе или придавать себе какую-то определенную форму, чтобы угодить кому-то, если хочу учиться таким образом. Будь я проклят, если сделаю это и здесь.

Она устало вздыхает, поднимая руки вверх.

– Я выпила недостаточно кофе, чтобы иметь с тобой дело прямо сейчас. Сегодня моя ночь дежурства. Я несу ответственность за то, что здесь происходит, и не позволю тебе слоняться без дела, делая все, что тебе, черт возьми, заблагорассудится…

– Я не пытаюсь организовать оргию. Просто хочу подняться на четвертый этаж и поздороваться с другом.

Ее лицо бледнеет, если не считать двух маленьких багровых пятен, которые расцветают прямо на ее скулах. Ее зрачки – две гигантские черные дыры.

– Это… неуместно… – Она снова качает головой. – Слушай. Кого ты хочешь увидеть? Я пойду и приведу ее, и вы двое можете посидеть здесь со мной. Но я не могу позволить тебе подняться по этой лестнице. Мальчикам не разрешается подниматься в женское крыло, независимо от времени. У нас не совместное проживание.

Я вздыхаю, закатывая глаза.

– Пресли. Мария. Уиттон. Чейз. – Каждое слово подобно пуле, попадающей мне прямо между глаз. Когда я перестану произносить это бесконечное имя?

– Та рыженькая?

– Да. Рыжеволосая.

Она подозрительно смотрит на меня.

– Ты подружился с ней?

Я одариваю ее натянутой улыбкой.

– Я только что так сказал, не так ли?

– Прости меня, если мне трудно тебе поверить. Ты никогда не проявлял интереса к дружбе с кем-либо, кроме своих соседей по дому. В любом случае. Пресли сейчас на втором этаже, в старой кладовой. Она не на четвертом этаже. Жди здесь. Я пойду найду ее и спрошу, хочет ли она потусоваться с тобой…

– Черт побери, женщина! Забудь об этом. Разговаривать с тобой – все равно что добровольно биться головой о стену! – Потом поворачиваюсь и направляюсь к выходу. Позади меня учитель английского издает милый ворчливый звук, который, как я думаю, должен означать разочарование.

– Черт возьми, Пакс! Ты же знаешь, что тебе нельзя ругаться при мне. И не называй меня «женщина»!

– Отлично. Буду придерживаться «Джарвис».

Она визжит, теперь еще более сердитая. Я тихонько посмеиваюсь, когда толкаю дверь и выхожу в начинающиеся сумерки. Моя работа здесь закончена. Я получил информацию, за которой пришел, а бедная мисс Рид даже не поняла, что именно она дала ее мне.

***

Ночной воздух наполнен ароматом хвои и зелени. Я вешаю свою одежду на нижнюю ветку дуба, наслаждаясь поцелуем водяного пара, покрывающего мою обнаженную кожу. Передо мной грохочет водопад Гвиневры – тонны воды с ревом переливаются через край скользкой каменной плиты. В течение дня поток воды разбрасывает радуги в воздухе, когда опускается в глубокий бассейн на глубине десяти метров, но сегодня вечером, когда плотная гряда облаков закрывает луну и свет звезд, вода исчезает в небытие.

Я нашел это место через несколько месяцев после того, как приехал в Вульф-Холл. Пока Рэн рисовал, а Дэш стучал по клавишам своего пианино, прежде чем взять в руки фотоаппарат, я отправился в густой лес, который покрывает гору, на которой мы живем, и осмотрелся в нем. Гнездо разъяренных гадюк, постоянно бурлящих и извивающихся в глубине моего живота, успокоилось, когда я окружал себя деревьями. Я замирал и учился дышать. За пределами леса очень трудно вспомнить, как это делается. Однако в тот момент, когда подошвы моих ботинок касаются грязи здесь, напряжение, которое охватывает меня каждый второй час бодрствования, отпускает свою хватку, и на короткое время я свободен.

Я не очень часто прыгаю по ночам. Знаю, как опасно бросаться с уступа в пустоту, когда внизу даже не видно водоема, но я достаточно доверяю себе. И прыгал много раз в течение дня, когда прикидывал, как далеко мне нужно оттолкнуться от скалы, чтобы избежать зазубренных скал внизу. Я давным-давно сохранил эту информацию в своих мышцах – тело помнит. Оно знает такие вещи – и я очень спокоен, когда отталкиваюсь от холодного, гладкого края камня.

Я разбегаюсь и бросаюсь в темноту.

Холодный ветер пробегает по моей покрытой мурашками коже, когда лечу, сначала вперед, а затем вниз, когда сила тяжести берет верх, и я начинаю падать. Мой желудок сжимается. Я издаю громкий возглас, сводя ноги вместе, скрестив лодыжки, вытянув пальцы ног, а затем на меня обрушивается шок от холодной воды. Я пробиваюсь сквозь поверхность воды, погружаясь все ниже, и даже с открытыми глазами вообще ничего не вижу. Ни малейшего проблеска света, который вывел бы меня обратно на поверхность.

Я позволяю физике делать свою работу.

Человеческое тело плавает, особенно когда в его грудной полости есть легкие, полные воздуха. Вместо того чтобы пытаться подняться, я сдаюсь сокрушительному холоду, ожидая, когда мое тело поднимется самостоятельно. Это противоречит всем моим инстинктам – вот так ждать. После выброса адреналина мое тело наполнено энергией и отчаянно хочет двигаться, но я заставляю его повиноваться. Медленно всплываю на поверхность, мои легкие покалывает от желания, когда я сдаюсь и позволяю себе глотнуть свежего воздуха.

Все устремляется ко мне и от меня одновременно. Та гребаная француженка, с которой я трахался на Корсике. «Контесса», кренящаяся на причале, как игрушечный кораблик, медленно исчезающий под водой; моя мать, больная и умирающая; момент в больнице, как раз перед тем, как меня сморила анестезия, когда я задался вопросом, проснусь ли снова. И Пресли, ее лицо забрызганное ее собственной кровью, такое чертовски красивое в предсмертном состоянии.

Я держусь на воде, в восторге от того, какая темная и густая вода вокруг меня, черная, словно нефть. Взволнован тем фактом, что я понятия не имею, насколько здесь глубоко, или что может скрываться в глубине небольшого бассейна, готового откусить от меня кусочек.

Однако я не беспокоюсь о потенциальных монстрах, притаившихся под камнями внизу и ожидающих, чтобы утопить меня. Я заинтригован (не взволнован, я никогда не стал бы волноваться) из-за Чейз. И строю планы. Занимаюсь странным дерьмом, которое сбивает с толку других людей, потому что у меня есть скрытые мотивы. Это ненормально, когда кто-то вроде Пресли, кто-то из-за пределов моего безопасного маленького пузыря здесь, в академии, проникает в мой мозг и отвлекает меня любым способом, в любой форме. Для нее непростительно не подчиняться моим желаниям. Я сказал ей прийти ко мне домой, но она этого не сделала.

За это будут последствия.

Постепенно я поднимаюсь на поверхность воды с обновленным чувством цели.

Спуск в небольшой бассейн занял всего пять секунд. Путь наверх занимает гораздо больше времени. Однако я знаю маршрут, даже без какого-либо путеводного света. По склону утеса ведет хорошо обозначенная козья тропа, по которой относительно безопасно передвигаться. Я карабкаюсь наверх, мои босые ноги привыкли к грубому, шершавому камню и скользким участкам, где скользкий мох служит опорой для рук.

Я высыхаю, когда добираюсь до дерева, на котором повесил свою одежду. Сначала боксеры. Потом носки. Потом футболка и джинсы. Отыскивая пачку сигарет, я закуриваю, засовывая ноги в кроссовки и завязывая шнурки, а потом сижу и слушаю рев водопада, затягиваясь и затягиваясь, дым густеет в моих легких, пока не достигаю фильтра.

Поход в гущу полуночного леса сослужил свою службу; я заземлен и сосредоточен, когда прокладываю обратный курс к Вульф-Холлу. Части пути крутые и каменистые, но я проделывал их больше раз, чем могу сосчитать. Несмотря на странную боль в бедре, я набираю приличный темп, практически пробегая между деревьями. Вскоре вырисовываются темные, зловещие очертания академии, ее башни-близнецы с черепичными крышами выступают из-за деревьев, образуя характерный контур, который я узнал бы где угодно.

Здание погружено во тьму. Даже свет в холле внизу погашен, что говорит мне о том, что Джарвис, вероятно, вырубилась в крошечной комнатке рядом с главным коридором, где спит ночной надзиратель. Эта комната раньше была кладовкой для английского факультета. Учебники. Тетради. Ручки. Мел. Другие канцелярские принадлежности. Затем произошла серия событий, дерьмо вышло из-под контроля, и Харкорт изменила порядок вещей в школе. Теперь один из преподавателей спит в этой каморке в течение недели, чтобы «присматривать за нами», хотя, как они должны это делать, когда они, блядь, спят, я понятия не имею.

Теперь они также запирают главный вход в здание. Как будто это помешало бы любому из нас приходить или уходить, если бы нам этого захотелось. В это старое здание есть сотня различных путей, и вам даже не нужно открывать замок или лазить под или через что-либо, чтобы воспользоваться большинством из них. Сегодня я огибаю здание по периметру и вхожу через вентиляционное отверстие в студенческой прачечной, стараясь не соприкасаться с подлеском, который скрывает панель от посторонних глаз. В последний раз, когда пользовался этим доступом, меня обожгло ядовитым плющом, и я не горю желанием снова переживать этот опыт, спасибо большое.

Стены академии молча наблюдают за мной, пока я пробираюсь в другой конец здания, а затем поднимаюсь по лестнице на второй этаж женского крыла. Я прохожу первую дверь слева, затем вторую, а затем еще три двери. Комната Пресли в самом конце. Раньше это была кладовка, в ней было полно новых матрасов, все еще упакованных в пластик, и мебели, которую другие ученики оставили после окончания школы или перевода в другую школу. Однако, должно быть, все барахло убрали, потому что Джарвис была очень уверена, когда сказала, что Чейз живет в старой кладовой.

Я мог бы вломиться; взломать замок было бы чертовски просто. Однако сомневаюсь, что девушка будет в восторге от этого, а мне хочется, чтобы она слушала, а не истерически кричала. Итак, как хороший, вежливый, дружелюбный молодой человек, которым я не являюсь, я стучу.

Сейчас час ночи. Из-под двери не пробивается свет. Нормальные люди в это время спят, но у меня такое чувство, что Чейз будет бодрствовать. Мы похожи, я и эта девушка. Я смотрю на нее и чувствую то же самое, что чувствовал сегодня днем, глядя на тот автопортрет, который наполовину проявился в моей импровизированной темной комнате. Чувствую, что смотрю в пустоту, и обнаруживаю, что люди, обладающие душами, подобными нашей, не спят спокойно. Не ночью. Мы предпочитаем спать днем, когда темнота не может проникнуть в наши сны.

Я отсчитываю пару секунд, затем поднимаю руку, готовясь постучать снова, но затем тихий голос с другой стороны двери достигает моих ушей.

– Ради всего святого, Пакс. Заходи уже.

Ха. Она ждала меня. Конечно, так оно и было. Я вхожу и, вместо того чтобы позволить себе взглянуть на нее, сначала осматриваю комнату. Окно открыто, и прохладный ветерок раздвигает тонкие прозрачные занавески на окне. Тончайшая ткань колышется, заставляя крошечный ветряной колокольчик с маленькими свисающими с него ограненными кристаллами музыкально петь. Комната Пресли обставлена в стиле квартиры богемной ведьмы.

Книги стопками лежат на настенных полках. Повсюду растения в горшках; они занимают все доступные плоские поверхности. Два даже подвешены на вешалках из макраме к потолку у окна. На стене висят плакаты с изображением фаз Луны, злых глаз и рук хамсы со странными геометрическими узорами вокруг них.

В изножье кровати расстелен коврик для йоги. На крошечном столике в углу, по другую сторону очень захламленного письменного стола, разложено множество кристаллов и камней, а также ряд зажженных свечей, пламя которых колышется на ветру.

– Давай. Скажи это. Издевайся надо мной.

Я, наконец, обращаю на нее свое внимание. Чейз сидит посреди своей кровати, скрестив ноги, полностью одетая, ее огненно-рыжие волосы распущены и волнистые из-за маленьких пучков, которые она носила ранее. Девушка тасует в руках колоду огромных карт, склонив голову набок.

– Что я должен сказать? – спрашиваю я ее. – О, так ты одна из них? Дурацких новомодных эзотериков, которая, вероятно, не бреет ноги?

Легкая улыбка играет в уголках ее рта. Девушка откладывает карты и подтягивает штанину джинсов на пару сантиметров, обнажая гладкую кожу.

– Все выбрито, – говорит она. – Остальное? – Она поднимает руки вверх. – Виновна по всем пунктам обвинения. Можешь сесть на стул. Я не буду кусаться.

О, это чертовски забавно. Я появляюсь у ее двери посреди ночи, и она думает, что это мне следует беспокоиться о том, чтобы не быть укушенным. Ухмыляясь про себя, я вместо этого подхожу к окну и выглядываю в него, с удивлением обнаруживая, что эта комната выходит на небольшую крышу одного из кабинетов внизу, если я правильно сориентировался.

– Повезло. У тебя есть свое личное место для курения, – говорю я. – На другом конце академии есть парни готовые убить за эту комнату. – Я смотрю на нее, саркастически улыбаясь. – Но позволь мне угадать. Ты же не куришь. Верно?

Чейз озадаченно выгибает бровь, глядя на меня, двигаясь вперед, чтобы соскользнуть с края матраса. Секунду спустя она достает косяк из маленькой тумбочки у кровати.

– Предпочитаю курить это. – Она поднимает сигарету, явно предлагая, когда проходит мимо меня, перекидывает одну ногу через подоконник, затем другую и спрыгивает на маленькую крышу внизу.

Облако дыма от травки влетает в окно, забиваясь мне в нос. Я стою очень тихо, наблюдая, как девушка тянет косяк, и тлеющий уголек на его конце вспыхивает ярко-красным.

– Выходи или закрой окно. Эта штука крепкая. Мириам чертовски чопорная. Она взбесится, если почувствует этот запах, доносящийся из-под моей двери.

– Кто, черт возьми, такая Мириам?

– Дежурная по этажу. Она занималась с тобой индивидуально в течение шести месяцев, на втором году.

– Большая задница? Очки?

– Нет.

– Неважно.

Растерянно выдыхаю и выхожу вслед за ней, остро осознавая, что все уже идет не по плану. Я должен был противостоять ей. Дать понять, что, когда я говорю что-то сделать, девушка должна это делать. Но теперь, когда я здесь и видел ее спальню, начинаю подозревать, что Чейз проникает в мой мозг с помощью гребаного колдовства, и я не знаю, как мне с этим бороться. Мои музыкальные пристрастия и мое в целом отвратительное поведение обманчивы; я не мастер темных искусств.

Не говоря уже о том, что я едва успел сказать больше пяти слов, а она уже командует мной и протягивает мне чертов косяк. Серьезно. Я начинаю нервничать из-за этой девушки. Принимаю косяк, потому что, черт возьми, это косяк, и он действительно пахнет хорошо. Жжение приятное, и кайф наступает чертовски быстро. Я чувствую это еще до того, как делаю затяжку во второй раз. Возвращаю ей скрутку, задерживая дым в легких. Выдыхаю через нос, и меня охватывает расслабленность, близкая к тому же ощущению, которое я испытал, прыгая с водопада.

Чейз облизывает губы кончиком языка, бросая на меня косой взгляд. И снова меня поражает – насколько она другая. Как чертовски преобразилась. Это та, кем она была всегда, просто ее личность скрывалась под покровом беспокойства. Теперь, когда с нее сорвали плащ, она наконец-то здесь, обнаженная и откровенно чертовски очаровательная. Я ненавижу это. Абсолютно ненавижу чувство очарования, которое овладевает мной, побуждая меня изучить ее поближе. Она…

– Ты не против героина, верно? Иногда мне нравится смешивать его с марихуаной.

Я пристально смотрю на нее.

Девушка ухмыляется, делая еще одну затяжку. Дым струится изо рта, когда она говорит.

– Что? Это не то же самое, что вдыхать дорожку. Он просто усиливает кайф.

– Ты, блядь, шутишь, да?

– Да. – Улыбка превращается в ухмылку. – Шучу. Но ты бы видел свое лицо. Выглядишь так, словно у тебя вот-вот случится сердечный приступ.

О, хо-хо-хо. Не умно.

– Я собирался обхватить руками твое горло и задушить тебя, – рычу я.

– Вау. – Она разворачивает косяк и кладет его конец мне в рот, между губ, вместо того чтобы предложить мне взять. Я принимаю это – нет смысла тратить хорошую травку, – но большая часть меня хочет швырнуть ее в розовые кусты внизу, просто назло ей. – Это довольно прямолинейно. Придушить меня? Когда ты поцеловал меня первый…

Я в ужасе смотрю на нее.

– Я не целовал тебя. Ты умоляла меня сделать тебе одолжение!

– Ты поцеловал меня задолго до этого.

– Что?

– Ты это сделал. Прямо перед тем, как чуть не сломал мне ребра.

– Ты что, блядь, с ума сошла? Это был не поцелуй. Это было «изо рта в рот». Ты не дышала.

– Рот ко рту. Губы к губам. – Она пытается донести свою ошибочную точку зрения. – Ты говоришь «рот в рот». Я говорю о первой базе. Давай называть вещи своими именами.

Я яростно вырываю косяк, а затем отправляю его, переворачиваясь, в цветочные клумбы внизу. Чейз подпирает подбородок кулаком, наблюдая, как он исчезает в темноте.

– Конечно. Ты один из них. – Она вздыхает, и этот звук похож на кончик перышка, пробегающий по моему обнаженному позвоночнику. – Избалованный маленький ребенок, который швыряется чужими игрушками.

Я прищуриваюсь, глядя на нее.

– Что, черт возьми, на тебя нашло? Сегодня днем ты была такой встревоженной и покладистой. Теперь дерзишь мне?

Она слегка натянуто улыбается.

– Не знаю. Может быть, это не первый косяк, который я выкурила за этот вечер.

– У тебя передоз?

Она качает головой.

– Просто слегка под кайфом. Я знала, что ты рано или поздно появишься.

– Знала, да?

– Ты не из тех парней, которые хорошо переносят, когда их кидают.

– Кида… – Святое дерьмо, эта девушка бесит. Как я мог не знать этого о ней? Кажется, ее даже отдаленно не раздражает тот факт, что я только что выкинул ее наркоту. Она улыбается ночному небу, как будто там есть что-то интересное, за чем можно наблюдать, а не просто густая пелена облаков.

Я присаживаюсь на корточки, так что оказываюсь прямо рядом с ней, и выдыхаю дым, который держал в груди – на самом деле его почти не осталось – прямо ей в лицо. Конечно, это должно быть оскорблением, но быстро, как молния, Чейз хватает меня за затылок и притягивает к себе, приближая свой рот так, что он оказывается в паре сантиметров от моего, и втягивает мой дым в свои легкие.

Умная сучка.

Она смотрит прямо на меня, улыбаясь, затем отпускает мою шею сзади, пожимая плечами, и выдыхает.

– В следующий раз, когда захочешь покурить «паровозом», предупреди. Девушке нужно морально подготовиться, если она собирается оказаться в такой тесной связи с печально известным Паксом Дэвисом.

– Пошла ты, – огрызаюсь я. Девушка действительно под кайфом и играет со мной, хотя должна знать лучше, черт возьми, что делает. Она ходит по очень тонкому льду. Если бы была умной, то ставила бы ноги немного осторожнее. – Это не светский визит, Чейз.

Пресли округляет глаза, подчеркивая тот факт, что ее зрачки больше, чем должны быть, благодаря травке. Она притворяется заинтригованной, когда говорит:

– Нет? В чем же тогда дело?

– Я пришел сюда, чтобы объяснить тебе правила.

Пресли фыркает. На самом деле фыркает.

– Правила. Ха! Я не играю с тобой ни в какие игры, требующие правил, Пакс. У меня нет времени на это дерьмо.

Кровь бурлит под моей кожей.

– Не ехидничай, Файер. Тебе это не идет. И давай не будем скромничать. Мы оба знаем, что ты была влюблена в меня с незапамятных времен. Ты не можешь отрицать, что мечтала обо мне и следовала за мной повсюду в течение многих лет. – От яда в моем голосе саднит в горле.

Красивая маленькая ухмылка Чейз исчезает, пока не испаряется совсем.

– Знаешь. Ты прав, – бормочет она. – Я была влюблена в тебя с самого первого дня нашего здесь пребывания. И провела годы, заискивая перед тобой, лелея боль в сердце, потому что так сильно хотела тебя. Но в последнее время мой взгляд на жизнь довольно резко изменился. Я впервые вижу мир в фокусе. Ты злобный и жестокий. И не заслужил ни секунды моего внимания. Да, ты красивый. Этого нельзя отрицать, но ты такой… – Она думает. – Ты как самое красивое яблоко в мире. Яркий, блестящий и глянцевый. Все хотят откусить от тебя кусочек. Но в тот момент, когда ломается привлекательная поверхность, внутри остается лишь гниль и разложение. Ты отвратителен, Пакс Дэвис. Красивого, привлекательного фасада далеко недостаточно, чтобы смягчить неприятный привкус, который ты оставляешь во рту у людей.

Пресвятая. Дева. Мария!

Эта девушка действительно хочет умереть. Я уже знал это – разве не я нашел ее с жизнью, вытекающей из ее запястий? Но эта вопиющая провокация действительно подводит черту под ее извращенным желанием проверить свое собственное существование. Она ошибается? Было ли что-нибудь из того, что она только что сказала, неправдой? Нет. Я прогнил до глубины души и всегда это знал. Это неопровержимый факт. Но чтобы она просто взяла и сказала это вот так в лицо, чтобы у нее хватило наглости так просто обвинить меня в моем дерьме, не дрожа от страха? Меня не волнует, что она под кайфом и не в своем уме. Я этого не потерплю. И не позволю этому продолжаться.

Я нежно провожу тыльной стороной пальцев по ее скуле, изучая ее лицо.

– Ты же знаешь, что опустилась бы передо мной на колени, если бы я этого потребовал? Знаешь, что отдашься мне в ту же секунду, как я тебе прикажу?

Ее веки закрываются. У основания ее шеи я улавливаю участившееся трепетание пульса, выдающее ее. Тем не менее, девушка сглатывает, приходя в себя, и говорит:

– Я знаю, что не стала бы этого делать.

Ложь, ложь, ложь. Я слышу фальшь в ее дрожащем голосе. Улыбаюсь, показывая ей зубы – наполовину победа, наполовину угроза.

– Ты же знаешь, что я способен сделать твою жизнь невыносимой, Чейз? – шепчу я.

Я жду, когда девушка дрогнет. Только… она кладет свою руку поверх моей, захватывает ее, затем переворачивает, прижимая мою ладонь к своей щеке.

– Я уверена, ты мог бы попробовать. – Она льнет к контакту, закрывая глаза. – Но в том-то и дело, Пакс. Когда все, что человек когда-либо знал – это страдание… это то, чего они привыкли ожидать. Вскоре они питаются им, потому что это единственное известное им средство к существованию. В конце концов, их страдания становятся их силой. Они могут вынести гораздо больше, чем кто-либо другой. Ты будешь удивлен тем, что я могу вынести сейчас. И как только удивление пройдет, ты увидишь, что бессилен причинить мне боль. Я сказала тебе правду в столовой. Действительно не осталось ничего, что могло бы причинить мне боль.

Пресли открывает глаза, и ясность ее радужки глубоко ранит меня. Они прекрасны – цвета крепкого черного чая и темного шалфейного меда. Я, блядь, не могу отвести взгляд.

– Я просто хочу закончить год и получить диплом, ясно? Не думаю, что прошу слишком многого. Почему бы нам просто не попробовать провести следующие несколько месяцев как друзья? Знаешь. Друзья с привилегиями.

– Друзья с привилегиями? – От недоверия в моем собственном голосе у меня дрожат кости. – Ты сошла с ума, черт возьми.

– Психиатрическое отделение больницы Маунтин-Лейкс согласилось бы с тобой. Они думают, что я безнадежна.

Я почти смеюсь. Подхожу к ней чертовски близко.

В моей ладони ее кожа на ощупь как шелк. От нее пахнет жасмином и свежим, чистым хлопком. Ее рот… черт. Я отрываю обе руки и взгляд от ее лица, сердито рыча.

– Какого черта я должен хотеть дружить с тобой?

Если она удивлена моим отступлением или отвращением, окрашивающим мои слова, то хорошо это скрывает. Она ерзает, подтягивая колени к груди. Затем поворачивает лицо и кладет голову на колени, лицом ко мне.