Текст книги "Акт бунта (ЛП)"
Автор книги: Калли Харт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 29 страниц)
ГЛАВА 44
ПРЕС
– Очнись, просыпайся…
Что-то холодное и острое прижимается к моей щеке, возвращая меня в сознание. Земля подо мной ледяная и шершавая, а голова… Ах, черт, моя голова раскалывается. Я вздрагиваю, пытаясь открыть глаза, но это слишком больно.
– Этот твой друг – тот еще тип. Он угрожал мне, знаешь ли. Сказал, что я даже не могу приехать на открытие ресторана моего собственного отца. Должен сказать, это меня здорово разозлило, Рыжая. Ты не должна была заставлять его делать это.
Джона уже близко. Слишком близко. Его дыхание обдает мое лицо, и я непроизвольно сглатываю, от тошноты у меня обильное слюноотделение. Он здесь. В Нью-Йорке. Он нашел меня возле туалета и ударил по голове… чем-то…
Кусочки медленно складываются вместе.
Однако в них нет особого смысла.
Боже, меня сейчас вырвет.
Застонав, перекатываюсь на бок как раз вовремя, когда меня рвет, содержимое моего желудка устремляется к горлу.
– Господи. Ты чертовски отвратительна. Я знал, что ты в полном беспорядке, но посмотри на себя.
Холод пробирает меня до костей. Меня трясет. Я чувствую приближение смерти. Заставляю себя медленно открыть глаза, хотя моя раскалывающаяся голова протестует. Где мы, черт возьми, находимся? Там стоят машины, выстроенные в ряды. Стены тесные, потолок низкий…
Крытая парковка?
О, Боже…
– Сначала я подумал, что ты нарушила данное мне обещание. Думал, ты рассказала этому тупому придурку, что произошло дома, но потом я получил от него сообщение, и понял, что ты все-таки держала свой хорошенький ротик на замке. – Безумный смех Джоны отражается от бетонных стен. Я с трудом принимаю сидячее положение, стараясь не сблевать снова, когда мой желудок переворачивается, и вот он, присев на корточки в полуметре от меня, вертит в руках нож.
Это тот же самый нож, который я взяла в свою спальню той ночью – из папиного поварского набора. Тот самый, которым он вскрыл мне вены. Страх пронзает мои нервные окончания, когда я вижу, как лезвие ловит свет и злобно блестит. Теперь он выглядит еще острее. Еще более смертоноснее.
– Этот придурок сказал, что расквасит мне лицо огнетушителем, если я вернусь в Маунтин-Лейкс на папину вечеринку, – говорит Джона, улыбаясь. – Я дам ему десять баллов из десяти за креативность. Огнетушитель? Это было бы чертовски больно, Прес.
Мое зрение двоится, затем снова сливается, когда я пытаюсь дышать сквозь боль.
– Ради бога, Джона. Почему ты не можешь просто… оставить меня в покое?
– Мне не нравится твой друг, – говорит он, игнорируя меня. – Он пригрозил вызвать полицию, если я не буду болтаться здесь, в Нью-Йорке, и ждать его. Сказал, что скажет им, что моя машина подвезла тебя к больнице той ночью, когда мы развлекались. Сказал, что натравит на меня своего маленького друга и выведает все мои грязные секреты. Вот как я узнал, что ты не сказала ему правду. – Джона подается вперед. Я чувствую его злобный взгляд на своей коже, как тысячу ползающих насекомых. Я чувствую себя грязной. Мерзкой. Больной. – Если бы он знал, что я трахнул тебя в ту ночь, – напевает он, проводя пальцами по линии моей челюсти, – не думаю, что он стал бы угрожать. Если бы знал, что это я перерезал тебе вены, он бы пришел за мной. Могу сказать, что ты ему нравишься, по тому, как он говорил со мной в твоей дурацкой гребаной школе…
– Остановись, Джона. Просто… прекрати, блядь!
Но он этого не делает.
– Он задира, твой Пакс Дэвис. Думает, что может просто так уколоть меня и заставить делать то, что ему нравится? У него на уме еще кое-что, сестренка. Ты знала, что я встречаюсь с ним сегодня вечером? Он тебе это сказал?
– Нет! – Хотя теперь это имеет смысл – как разозлился Пакс, когда мы появились в его отеле. Как он продолжал пытаться заманить меня в ловушку, заставить вернуться домой. Он разговаривал с Джоной, пытаясь выяснить, что происходит между нами, потому что я взяла с него обещание никогда больше не спрашивать меня об этом. Почему Пакс не мог просто оставить это в покое?
Джона крепко сжимает нож в одной руке, задумчиво покусывая ноготь большого пальца.
– Когда мы закончим здесь, я собираюсь разобраться с ним следующим, понимаешь. Я выпотрошу этот кусок дерьма и вытащу его внутренности. Он не имеет права угрожать мне. Никто не смеет этого делать.
– Здесь повсюду камеры, – устало говорю я. – Твое лицо будет на записях. Они поймут, что это был ты.
Джона бросается вперед, хватая меня за горло.
– Я буду в гребаной Мексике прежде, чем они поймут, кто я такой, ты, тупая тварь. Меня там ждет целая жизнь. Розарито, детка. Мне все равно, если я никогда не вернусь. Когда закончу то, что начал с тобой, и заставляю этого ублюдка заплатить за его высокомерие, я буду счастлив, как свинья в дерьме.
– А как насчет… папы? – хриплю я. – Он узнает, что ты… сделал.
– Мне уже все равно. Наш отец – слабое, жалкое подобие человека. Ничтожество. Я рад, что он узнает, что это был я.
– Джона…
Он встряхивает меня, поднимает руку и приставляет нож к моему глазу. Острие зависло в миллиметре от моего зрачка. Если я хотя бы моргну, сталь вонзится прямо мне в мозг. И знаю, что на этот раз его не переубедишь. Нет смысла торговаться.
– Думаю, я трахну тебя снова, Пресли, – усмехается Джона. – В память о старых добрых временах. На этот раз я оставлю тебя в сознании. Можешь брыкаться и кричать сколько угодно. Я хочу видеть страх в твоих глазах, когда я…
Он появляется из ниоткуда, ревущая полоса черной ярости. В одно мгновение Джона прижимает меня к земле, держа лезвие в опасной близости от моего глаза, а в следующее падает с меня, сильно ударяясь о пыльный голый бетон рядом со мной.
Пакс живая, дышащая ярость.
Он стоит надо мной, без куртки, без бейсболки. Костяшки его пальцев в крови. Его обычно холодные глаза полны огня. Я даже не узнаю его. Парень выглядит так, словно вот-вот взорвется, когда поворачивается ко мне и спрашивает:
– Ты ранена?
– Нет. Нет, я… – Я вздрагиваю, резко втягивая воздух. – Только моя голова…
Пакс сосредотачивает свое внимание на Джоне, который с трудом поднимается на ноги, все еще сжимая нож в руке.
– Ты гребаный покойник, – говорит он. Я слышу лед в его голосе. Пакс говорит спокойно, очень четко, но я могу сказать, что он вот-вот потеряет контроль над собой. – Брось нож.
– Ты действительно чертовски глуп, не так ли? – Джона сплевывает. – Какого хрена я должен это делать?
– Если не бросишь его, я собираюсь использовать его на тебе, гребаный псих. И я не буду перерезать тебе вены…
– О чем, черт возьми, ты говоришь? – Джона брызжет слюной.
– …я засуну эту штуку в твою гребаную задницу и постараюсь хорошенько ее покрутить.
Меня охватывает холодный шок. Он знает. Пакс знает, что это Джона перерезал мне вены, а не я сама. Иначе с чего бы ему так говорить? Пакс раздувает ноздри, направляясь к Джоне.
– С ума сойти, как звук распространяется в таких тесных местах, как это. Ты был бы поражен тем, что я только что, блядь, услышал, – выплевывает он.
– Ты ни хрена не знаешь, – смеется Джона. – И ты ничего не сможешь доказать. Я просто пришел сюда, чтобы убедиться, что с Пресли все в порядке. Вот и все. – Он хихикает, и звук разносится рикошетом по всей парковке.
– Так значит ты не собирался насиловать собственную сестру? – Чистая, неподдельная ненависть сочится из слов Пакса. – Ты не собирался нападать на нее, а затем, черт возьми, убить?
Мне казалось, что я уже видела Пакса злым раньше. Оказывается, нет. Вены на его шее и руках гордо вздымаются, когда парень шагает к Джоне. Он – нечто смертоносное и беспощадное, чего следует бояться.
Однако Джона не видит в глазах Пакса зверского желания убивать. Он бросается вперед, готовый рискнуть быть схваченным, чтобы попытаться обойти Пакса… добраться до меня. Это худший ход, который тот мог бы сделать.
Пакс рычит, врезаясь в Джону. Они одного телосложения, одного роста, но это не имеет значения. Пакс одержим. Он швыряет Джону на землю, и они вдвоем сплетаются в борьбе в путаницу из рук и ног. Джона наносит серию ударов, которые выглядят так, будто причиняют боль, но Пакс даже не вздрагивает. Он представляет собой ужасающее зрелище, когда отбивается от каждого удара и продолжает наступать на Джону. Среди хаоса я не вижу ножа. В конце концов, слышу, как он с грохотом падает на землю, и бросаюсь вперед, отбрасывая его в сторону, чтобы ни один из них не смог им воспользоваться.
Было бы ужасно, если бы Джона использовал его на Паксе.
И так же плохо, если бы Пакс использовал его на моем брате. Джона был бы мертв, но Пакс мне нужен здесь, а не запертый за решеткой. Я не могу позволить ему убить его. Не могу.
– Пакс! Боже, остановись! Дай ему подняться! Пусть этим занимается полиция.
Пакс не намерен отпускать Джону. Он прижимает моего брата к земле, упираясь коленями ему в грудь, в то время как отклоняется назад и обрушивает свой кулак на лицо Джоны.
Снова.
Снова.
Снова.
Я слышу хруст костей.
Кровь брызжет повсюду, забрызгивая лицо Пакса, его обнаженные руки и переднюю часть груди с каждым ударом. Звуки, которые издает Джона, даже не человеческие. Это слабые, отчаянные звуки – такие пронзительные, дикие звуки издает животное, попавшее в ловушку. Я не испытываю сочувствия к Джоне, когда Пакс превращает его лицо в месиво, но с каждым ударом мой дикий мальчик из Бунт-Хауса становится все более и более потерянным. Скоро его уже не остановить. Он будет продолжать бить Джону, нанося сокрушительные удары один за другим, пока от моего сводного брата не останется ничего, кроме кровавого месива костей и мяса на бетоне.
– Пакс! – Я подхожу к нему, присаживаюсь на корточки, прикрывая рот обеими руками.
Посмотри на меня.
Посмотри на меня.
Ну же.
Посмотри на меня.
Но он зашел слишком далеко, чтобы ответить на мои безмолвные мольбы.
– Пакс! ОСТАНОВИСЬ!
Наконец, мой крик достигает его. Парень прекращает свою бешеную атаку, шмыгая носом и откидываясь назад. Он тяжело падает на задницу, поднимая расфокусированный взгляд, чтобы найти меня. Я наблюдаю, как он приходит в себя, жестокость, которая овладела им, медленно ускользает.
– Ты должна была сказать мне, – шепчет он. – Я бы никогда больше не подпустил его к тебе. Никогда.
Я ничего не вижу сквозь слезы.
Лицо Пакса в беспорядке; его нижняя губа рассечена, по подбородку течет кровь, а правый глаз уже заплыл. Большая рана тянется от его виска вниз к верхушке правого уха, но порез выглядит неглубоким. У него рассечены костяшки пальцев на обеих руках. Парень покрыт таким количеством крови, что выглядит как статист в фильме ужасов.
Я хочу подойти к нему, убедиться, что с ним все в порядке, но внезапно до меня доходит правда. Пакс знает, что произошло. Он заставил Джону прийти сюда. Собирался заставить его объяснить, что произошло в ту ночь, когда я чуть не умерла. Он помешал ему причинить мне боль. И причинил боль ему.
Я смотрю на Джону – скрюченный, истекающий кровью полутруп на бетоне, едва дышащий, его пальцы подергиваются – и издаю сдавленный, задыхающийся звук. Это все? Неужели это конец? Пакс слышал, что сказал Джона. Он слышал, как тот признался. Это больше не будет моим словом против его слова.
Я стону, и этот звук – скорбный, жалобный звук, эхом разносящийся по всей крытой парковке. В каком-то смысле это освобождение. Я так долго цеплялась за эту боль, за этот страх, что даже не знаю, как переварить тот факт, что я могла бы освободиться от них.
Пакс берет меня на руки, поднимая с земли.
– Ш-ш-ш. Не волнуйся. Ты в безопасности, Файер. Не волнуйся. Обещаю. Я держу тебя. Ты в безопасности.
Неделю назад я бы не поверила ему. Если бы он тогда схватил меня и прижал к себе, я бы не смогла этому поверить. Но сейчас я видела, на что он готов пойти, чтобы защитить меня. Знаю, что Пакс с радостью убьет, чтобы сдержать свое слово.
Когда он несет меня вверх по лестнице и выносит через запасной выход во влажную, липкую ночь, я зарываюсь лицом в его забрызганную кровью футболку и рыдаю от облегчения.
ГЛАВА 45
ПАКС
Пресли чертовски храбра, когда дает свои показания копам в больнице. Я сижу рядом с ней, ерзая на стуле, готовый испортить кому-нибудь день в ту же секунду, как они предположат, что она, возможно, все это выдумала. Но никто этого не делает. Женщина-офицер, которая разговаривает с ней, очень добра. Дает ей сладкий, горячий чай, чтобы помочь справиться с остатками шока. Впервые за всю мою жизнь мне наполовину нравится офицер полиции. Она даже дружелюбна со мной, когда берет у меня показания. В ее глазах что-то есть – какая-то благодарность? Я думаю, та рада, что я вышиб дерьмо из этого ублюдка. Думаю, офицер сделала бы это сама, если бы могла.
Врачи осматривают Чейз, дают ей слабое успокоительное, которое помогает справиться с отчаянием в ее глазах. А затем копы везут нас в участок, чтобы дождаться отца Чейз. Они сказали нам, что Джона Уиттон находится в отделении интенсивной терапии. Его травмы подтверждают это. Ублюдок был бы в морге, будь моя воля, но, полагаю, часть меня рада, что это не так. Я не смог бы присматривать за Чейз, если бы убил этого ублюдка. Меня бы точно арестовали за непредумышленное убийство. Как бы то ни было, Руфус, деловой партнер Мередит в ее юридической фирме, приезжает и освобождает меня под залог. Он обещает, что разберется с обвинением в нападении менее чем за двадцать четыре часа, и я ему верю. Руфус не долбаный дилетант; есть причина, по которой его гонорар составляет двести тысяч, а выставленные счета по три тысячи долларов в час.
Я сижу с Чейз и жду ее отца вместе с ней. Она засыпает на жестком пластиковом стуле, и я не могу вынести этого зрелища. Поэтому аккуратно осторожно сажаю ее к себе на колени и держу, пока девушка спит, и мое сердце напрягается, чтобы продолжать биться, несмотря на боль в груди.
Ее собственный брат.
Ее кровь.
Он изнасиловал ее. И не один раз. Он перерезал ей вены, а потом так сильно запудрил ей мозги, что она была слишком напугана, чтобы рассказать кому-нибудь правду.
Я должен был, блядь, остановить его в машине в ту ночь, когда он бросил Чейз перед больницей. Должен был догадаться, что что-то не так и, блядь, убить его там. Я должен был знать, как буду относиться к ней, и что-то сделать.
Все это бессмысленные, бесполезные мысли. Я не мог знать, кто был за рулем той машины и убить его тогда. В тот момент я понятия не имел, что буду чувствовать к красивой рыжеволосой девушке, свернувшейся калачиком в моих объятиях…
Она даже не шелохнулась, когда ее отец вбежал в полицейский участок в баскетбольных шортах и мятой футболке, в которой, очевидно, спал до того, как ему позвонили копы. Мужчина небрит, на подбородке пробивается щетина. Тени под его глазами такие темные, что похожи на синяки. Сначала он игнорирует меня, полностью сосредоточившись на своей дочери.
– Пресли! Боже мой, Пресли, что, черт возьми, происходит?
Она просыпается, моргая в тумане сна, когда он опускается перед нами на колени, его руки дрожат, когда убирает ей волосы с глаз. Чейз вздрагивает, когда видит своего отца. И вздрагивает еще сильнее, когда понимает, что я держу ее на руках. Но я ее не отпущу. Еще нет. Я, блядь, не могу.
– Папа, – шепчет она.
– Они рассказали мне, что произошло. Женщина-полицейский разговаривает по телефону. Они… – Его лоб складывается в миллион морщин. – Они все перепутали, милая. Они сказали мне, что Джона напал на тебя. Я сказал им, что произошла какая-то ошибка, но…
– Никакой ошибки, – выдавливаю я. – У этого ублюдка крыша поехала. Он изнасиловал ее.
В моих объятиях Пресли хнычет, зажмурив глаза. Ее так сильно трясет, что я чувствую, как она дрожит, как осиновый лист. Ей невыносимо видеть выражение ужаса на лице своего отца, и мое сердце, черт возьми, разрывается из-за нее. Моя Файер. Такая сильная. Такая яростная. Она не должна была бояться. А должна была быть в состоянии рассказать этому человеку, что его злой, больной сын сделал с ней, и должна была быть уверена, что он ее поддержит. Я немного ненавижу его, но не так сильно, как ненавижу себя. Пресли должна была рассказать мне, что с ней случилось. Если бы я не был так озабочен тем, чтобы защитить себя, держа ее на расстоянии вытянутой руки, тогда она могла бы это сделать.
Отец Чейз, наконец, смотрит на меня. Узнавание мелькает на его лице – он помнит меня по ресторану. Я обещал присматривать за его дочерью. Поклялся, что сделаю это, и теперь мы здесь, в пяти часах езды от Маунтин-Лейкс, и на Чейз напали, потому что я шантажировал Джону, чтобы он остался в городе, и все это для того, чтобы я мог удовлетворить свое собственное глупое любопытство. Я ожидаю увидеть упрек в глазах Роберта Уиттона, но все, что я вижу – это замешательство и боль.
– Ты уверен? – тихо спрашивает он. – Ты на сто процентов уверен, что это был он? Не было ни малейшего шанса…
– Он сделал это, папа, – шепчет Чейз. – Он делал это уже… некоторое время.
До сих пор я никогда не видел человека таким опустошенным и измученным. Как будто отец Чейз стареет на двадцать лет прямо у меня на глазах. Он выглядит так, словно его вот-вот вырвет. Мужчина прикрывает рот рукой, уставившись на свою дочь.
Пресли делает глубокий вдох, ее грудная клетка расширяется под моими руками. Она смотрит на своего старика, собираясь с духом, а потом говорит:
– Это он перерезал мне вены. Хотел, чтобы я умерла. Он заставил меня поклясться, что я солгу об этом, или он причинит боль маме.
Сдавленный крик вырывается из-под пальцев Роберта. Две крупные слезы текут по его лицу, пока он переваривает эту информацию. Кажется, он не может прийти в себя от этого, но берет Чейз за руку и сжимает. Ему этого недостаточно; он забирает ее у меня, притягивает в свои объятия и прижимает к себе.
– Боже, прости меня, милая. Мне жаль. Мне так чертовски жаль. Я даже не… Я не знаю, что сказать.
Я не могу винить его за это. Может быть, ему следовало бы увидеть знаки. Я имею в виду, что почти невозможно не заметить безумие Джоны, но такие люди, как его сын – искусные манипуляторы. Они очень хорошо скрывают свою темноту. И какой отец ожидает такого дурного поведения от своего ребенка?
Чейз снова начинает плакать в объятиях своего отца. Нет, она не просто плачет. Она ломается, и это слишком тяжело для меня. Я прочищаю горло, поднимаясь на ноги.
– Полагаю, мне пора идти, – тихо говорю я.
Мне физически больно от того, что я поворачиваюсь и ухожу от Чейз. Это кажется чертовски неправильным. Я не хочу этого делать, но мне сейчас не место здесь, с ними.
– Пакс, подожди!
Сдавленный голос Чейз останавливает меня на полпути. Девушка встает и идет ко мне на нетвердых ногах. Когда подходит ко мне, она обнимает меня за шею и прижимается ко мне, все еще дрожа, все еще плача. Я прижимаю ее к себе, закрываю глаза, пытаясь дышать…
– Завтра. Я приду к тебе завтра. В восемь.
Я киваю.
Но завтра я ее не увижу.
Мне повезет, если ее отец когда-нибудь снова выпустит ее из поля зрения.
ГЛАВА 46
ПАКС
Я не могу вернуться в отель. Не могу вернуться в Маунтин-Лейкс. У меня болит живот, я измучен и испытываю сильную боль. Все, что я могу делать, это ходить.
Понятия не имею, как это произошло, но я каким-то образом появляюсь на складе в Сохо, где Каллан Кросс и Хилари ждут начала второго дня наших съемок. Когда Хилари видит меня, она бледнеет, краска сходит с ее лица.
– Что?..
Я никогда раньше не видел, чтобы она теряла дар речи.
– Не начинай, – огрызаюсь я.
– Побитое дерьмо, Пакс. Вот как ты выглядишь. Побитое. Дерьмо.
– Ну, спасибо.
– Это не комплимент, ты, остроумный маленький придурок. Ты смотрел на себя в зеркало сегодня утром?
– Нет.
– Ты весь в крови!
Хилари выглядит так, словно у нее вот-вот случится эмболия, что вполне логично. Она зубами и ногтями выцарапывала этот контракт. Думаю, что ради него она, возможно, отказалась бы от своего первенца, на которого у нее никогда не будет времени. И вот я здесь, появляюсь на второй день съемок, выглядя так, словно меня переехал поезд.
– Боже, ты хоть принял душ? От тебя воняет дерьмом.
Набираю в рот огромное количество кофе и проглатываю.
– Нет. Я пришел прямо из полицейского участка, а у них на территории нет спа-салона.
Хилари изумленно смотрит на меня.
– Полиция?
– Я выбил дерьмо из кое-кого.
– Пакс!
– Уверен, что позже вы сможете прочитать все об этом в газете. Но да, все так плохо, как ты себе представляешь.
– Просто… Господи! О чем, черт возьми, ты думал? – спрашивает Хилари. Так разочаровано. Всегда так, так разочаровано. Я – физическое воплощение живого сожаления Хилари. Она открывает рот, держу пари, готовая разразиться очередной тирадой о том, как я облажался, но я прерываю ее, прежде чем она успевает начать.
– Нет. Просто… нет. Девушку вот-вот должны были прижать к земле и изнасиловать. Я должен был любезно спросить этого ублюдка, не мог бы он не делать этого?
Женщина снова пытается заговорить, она не услышала. Ей все равно. Я вижу это по ее лицу. Потому поднимаю руку; мое терпение не иссякает. Его не существует.
– Отвали, Хилари. Я собираюсь допить этот кофе, а потом налью себе еще. Как только Кросс увидит меня, он отправит меня домой. С этим ничего нельзя поделать. Так что давай просто отложим весь этот визг на более поздний срок, хорошо? У меня голова раскалывается.
– Кросс уже видел тебя, – произносит голос позади меня. Фотограф растянулся на одном из огромных подоконников на другой стороне склада с открытым ноутбуком, лежащим на животе. Он закрывает крышку и встает, неторопливо направляясь к нам. Он смеется, когда видит меня вблизи и видит, в каком я состоянии.
– Разбитая губа. Намечающийся синяк под глазом. Разбитые костяшки пальцев. – Он надувает губы. – Что еще у тебя есть?
– Что еще тебе нужно?
– Пара ножевых ранений и сломанная рука были бы отлично, но сомневаюсь, что ты бы стоял здесь, насмехаясь над своим агентом, если бы был настолько испорчен.
– Ты, очевидно, недостаточно хорошо его знаешь. – Хилари закатывает глаза. – Он мог быть в нескольких шагах от смерти и все еще находить в себе силы, чтобы показать мне свое отношение.
– Она права, – подтверждаю я. Выскользнув из куртки, я бросаю джинсы на спинку бархатного шезлонга рядом со мной и осторожно, о-о-очень осторожно выбираюсь из футболки – поднимать руки над головой чертовски больно.
Мы все вместе совершаем путешествие открытий; я не видел повреждений, которые нанес мне Джона, прежде чем нокаутировал его задницу, так что черно-синие синяки, расцветающие, как цветы смерти, на моей грудной клетке – это удовольствие для всех нас. Фотограф, лауреат Пулитцеровской премии Каллан Кросс кружит вокруг меня, как будто я лучший рождественский подарок, который он когда-либо получал.
– Прости, малыш. Ты никуда не пойдешь, – говорит он.
– Ральфу Лорену это не понравится! – Хилари выглядит так, словно ее голова вот-вот взорвется. – У них есть очень четкая эстетика для этой кампании, и это не включает в себя…
– К черту Ральфа Лорена.
Даже я шокировано моргаю на него дважды.
Хилари делает это, когда очень, невероятно напряжена. Она становится очень тихой. Вытягивает указательный палец, прямой, как шомпол, и, как сказала бы моя мама, вытягивает шею. Это именно то, что она делает, когда сталкивается с Кроссом и говорит:
– При всем моем уважении… Ты что, – она тычет ногтем, словно указкой, – сошел с ума, блядь? «К черту Ральфа Лорена» – это не то мнение, которое я могу одобрить. Ральф Лорен – один из наших крупнейших клиентов. Ты хоть представляешь, сколько членов приходится отсосать большинству агентов, чтобы провести подобную кампанию? Ни за что на свете… – Это как раз то место, где она достигает точки кипения, – никогда не произноси в слух «к черту Ральфа Лорена» в моем присутствии…
Хилари немного набрала обороты. Если ее не остановить, она может разглагольствовать целых тридцать минут, но Кросс пресекает это в зародыше.
Повернувшись ко мне, он спрашивает:
– Сколько они тебе платят?
– Прошу прощения? – встревает Хилари.
– Тридцать пять штук, – говорю ему.
Кросс смеется.
– Черт. Хорошо. Это большие деньги. Я дам тебе сорок, если ты сделаешь частную съемку со мной. Сегодня. Прямо сейчас.
– Это абсурд, – говорит Хилари. – Он не собирается этого делать. Он связан контрактом с этой кампанией. С нами. Он принадлежит агентству «Ван Кайзер».
Двух секунд недостаточно, чтобы осознать происходящее. Мой мозг работает намного медленнее, чем обычно, учитывая все то нелепое дерьмо, которое произошло за последние двенадцать часов. Но это единственное, чего Хилари не должна была говорить. Сквозь миазмы усталости, затуманившие мою голову, и тупую, настойчивую боль… отовсюду… эти слова прорвались сквозь все и ударили меня чертовски сильно.
Ван Кайзер не владеет мной. Хилари, черт возьми, точно не владеет мной; будь я проклят до самого гребаного ада и обратно, если позволю этому дерьму проскользнуть мимо ушей. Я прищуриваюсь, глядя на Кросса.
– Мне нужно нечто большее, чем деньги.
– НеужелиТыНеСлушаешьТо, ЧтоЯТебеГоворю? – Хилари проговаривает все слова вместе, произнося их быстро, но в то же время очень четко – так вы могли бы разговаривать с раздражительным ребенком, который просто не хочет делать то, что ему говорят. – Ван Кайзер уволит тебя, если мы не снимем эту съемку и не сделаем несколько предварительных снимков, чтобы отправить представителю к концу дня. Если ты согласишься на частную съемку, то они уволят тебя так быстро, что у тебя еще неделю будет кружиться голова. Никто больше не возьмет тебя на работу, Пакс. Мы по-прежнему будем иметь эксклюзивное право на твои изображения до истечения срока действия юридически обязывающего контракта, который ты подписал с нами. Это означает, что ты можешь попрощаться с модельным бизнесом для кого-либо еще на ближайшие два года. Два года, Пакс. Ты действительно хочешь выбросить лучшие годы своей карьеры ради… ради однодневной съемки с фотографом, чьи работы, по моему личному мнению, сильно переоценены?
Ни я, ни Кросс не смотрим на Хилари. Хилари, которая всегда била прямо в яремную вену, когда чувствовала угрозу, вместо того чтобы пытаться быть чертовски разумной. Кросс снова выгибает бровь.
– Чего же ты хочешь?
– Я завязал с этим дерьмом, – говорю я ему. – Не хочу, чтобы мое лицо красовалось на рекламном щите каждый раз, когда я нахожусь в аэропорту. Я фотограф. Приличный, но я не хочу быть приличным. Я хочу быть чертовски крутым.
– О, пожалуйста. В наши дни каждый человек – фотограф, – кипит Хилари. – Прокрути свою ленту в Инстаграм. Сколько людей…
Кросс ухмыляется.
– Значит, ты хочешь быть моим помощником?
– Черт возьми, нет. Я никому не помощник. Хочу, чтобы ты был моим наставником. Моим учителем.
Он качает головой.
– Если ты этого хочешь, то сначала начинай как помощник. И я не занимаюсь дистанционным обучением. Если хочешь чему-то у меня научиться, тебе придется переехать в Виргинию и жить в глуши, на полпути к вершине горы. Думаешь, что сможешь с этим справиться?
Ха! Он действительно понятия не имеет, с кем разговаривает.
– Я уже живу в глуши, на полпути к вершине горы. Тебе не удастся меня разубедить. Но дело с помощником…
– Это не подлежит обсуждению.
Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, свирепо глядя на него. У него пронзительный взгляд. Немигающий. Очевидно, Кросс не из тех парней, которые отступают.
– Отлично. Я буду твоим помощником. А когда ты увидишь, на что я способен, то позволишь мне вместо этого снимать с тобой и найдешь себе другого лакея.
– Может быть. – Кажется, его забавляют эти переговоры, в которые мы вовлечены. Но я смертельно серьезен. Он не будет так забавляться, когда увидит мою работу и поймет, на что я способен.
Хилари вскидывает руки в воздух.
– Я что теперь невидимка? Господи Иисусе, работать с парнями должно было быть легче, чем с девушками. Может кто-нибудь, пожалуйста, вернуть себе хоть каплю здравого смысла, чтобы мы могли вернуться в нужное русло? Каллан, мы можем покрыть большую часть повреждений на его лице косметикой. О рассеченной губе можно позаботиться в фоторедакторе. Свет сейчас великолепен. Если один из парней сможет достать…
Каллан берет себя в руки и поворачивается к моему агенту.
– На сегодня все, мисс Уэстон. У нас с Паксом впереди напряженный день, и я уверен, что ты хочешь вернуться в свое агентство. Судя по всему, тебе придется отвечать на несколько срочных звонков.
Блин, если бы только я мог собрать этот момент и разлить его по бутылкам, я бы еще долгие годы наслаждался опустошением Хилари; выражение ее лица, черт возьми, бесценно. Это одна из тех ситуаций, когда любой нормальный человек с функционирующей совестью почувствовал бы к кому-то жалость. Это может положить конец карьере Хилари. Но я – это я, и, похоже, я не могу заставить себя беспокоиться об этом. Все, о чем могу думать прямо сейчас – это Чейз, разваливающаяся на части в объятиях своего отца, и я позволяю своей жестокости овладеть мной.
Хилари переводит свое внимание с Кросса на меня, все ее отношение меняется прямо на моих глазах.
– Пакс. Будь благоразумен. Я знаю, что ты не настолько безрассуден. Это… это безответственно. Когда твоя мать узнает о…
Я смотрю на нее с холодной отстраненностью.
– Это не имеет никакого отношения к Мередит.
Хиллари есть еще что сказать, попробовать еще несколько поворотов и манипуляций. Но когда наши глаза встречаются, я вижу, как ее наконец-то осеняет осознание: она ничего не может сказать, чтобы изменить происходящее, и теперь она это знает. Когда женщина хватает свою сумочку и выбегает со склада, я не могу удержаться от злодейской улыбки.
Каллан видит это и смеется.
– На твоем месте я бы не выглядел таким самодовольным. Работа на меня не будет легкой прогулкой в парке.
