Текст книги "Сестра моя (СИ)"

Автор книги: Иви Тару

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Где-то скрипнуло, звук показался знакомым, раздался голос, тоже знакомый, родной: «Матушка, матушка, спишь ли? Здорова?!» Переслава вскинулась, вырвалась из морока, села на постели, закрыла глаза руками от яркого света.

‒ Матушка, ‒ позвала Зо́ря, ‒ вот, испей водички.

Переслава вздрогнула, распахнула глаза, холод, скопившийся в сердце, заполнивший душу, вырвался из очей ледяным вихрем. Охнула Зоря, выронила из рук чашу, прикрыла лицо рукавом.

‒ Что ты, родная, что ты?

Еще не вставая, Переслава смотрела на дочь пристально, не узнавая, а подойти, обнять боязно. Зо́ря опустила руку, глянула на мать. Смотрела, как впервые увидела.

‒ Холодно тут у тебя, матушка, ‒ чуть хриплым голосом ответила Зо́ря, ‒ как в погребе. Аж глаза слезятся.

Повернулась и вышла. Переслава обняла себя, покачалась туда-сюда. Завыть бы по-волчьи, да не умеет. Откинула одеяло, спустила босые ноги на пол и отдернула. Наклонилась. Лужица пролитой воды подернулась тонкой корочкой льда. Переслава на окошко оглянулась ‒ месяц кресень***, самая жара. Наваждение. Лед на полу растаял, но осталась крохотная, размером с градинку, жемчужинка с голубоватым отливом. Переслава положила ее на полку, в какую-то из мисок. Подумала ‒ от зарукавья оторвалась, пришить надо бы, но не шел из ума сон, где плакала она жемчужными слезами. И его она не забыла.

______________________________

*Волошка ‒ василек

**Мыто ‒ пошлина

***Кресень ‒ июнь

Глава 15. Железные песни

После ухода Зо́ри, Рада прибралась в избе, проверила варево и оставила томиться в печи. Почистила нож, прошлась тряпицей, смазала салом и насухо вытерла. Прибрала его вместе с луком на чердак, где хранились веники и стоял духмяный запах березы и дуба.

В углу избы стояла прялка с позабытой куделью. Рада скривилась, опять идти на повечерницы, прясть, стирая пальцы. Обычно она брала плетение. Хорошие у нее пояски выходили, красивые, с разными узорами, и дарила она их охотно, не жалея. Зо́ря все пеняла ей, что так она приданого не наберет к поре сватовства. Ох уж это приданое!

Рада откинула крышку укладки, постояла, разглядывая содержимое. Венрад привозил из походов украшения и паволоки, посеребренную посуду, прозрачные цветные чаши и миски. Все это, говорил, ей на приданое.

‒ Ничего, с таким добром сыщется и тебе хороший жених, ‒ уверял больше себя, чем ее.

Обычно она лишь кивала, но мысль, что кто-то будет оценивать ее по количеству добра в укладках не радовала. С самого детства ей пришлось принять, как данность, что какой бы красавицей и рукодельницей не слыть, смотреть на годность ее войти в чей-то род будут по пращурам, которых она не знает, или вот по богатству. Но, как Рада уже уяснила ‒ первое перевесит второе. Именитые купеческие роды в ее сторону даже не посмотрят, так что ждет ее свадьба с отпрыском одного из захудалых семейств, которых в городе полно. Умом она понимала, что отец не виноват, в том, что лишился семьи в раннем возрасте и даже не помнил, кто он и откуда. Да и что за дело? Разве стал он оттого хуже, разве рука его не была тверда в охоте и других делах? Но нет, им лишь бы человек мог своих предков за семь колен перечислить.

Венрад говорил, что в Кологриве с этим на порядок лучше, чем в других местах. Купцы же по разным странам ездят, видят, как живут люди, что-то принимают и у себя начинают так же делать, что-то отторгают, а о чем-то рассказывают со страхом или смехом, тут уж как посмотреть. Вот в Гнездилове, там по обычаю жена может вслед за мужем на краду сама взойти. А если не пожелает она, так мужу, если богат и знатен, рабыню рядом положат, чтоб сопровождала его на пути в Навь и там ему служила так же, как в Яви.

От этих рассказов Раду пробирал озноб. А дядька Бояг говорил, что и в Кологриве такой же обычай ранее существовал. Давно, лет двести или больше назад. Столько лет Рада даже мысленно представить не могла. Это ж какие дали! Неужели и в те времена тут жили люди, такие же как она, как Зорька, как Венрад? Чтили богов, справляли обряды, жгли костры на Купалу, праздновали зажинки? Нравилось ей представлять себе такую старину, где люди жили проще, но и страшнее.

Через два дня, незадолго до Купалы, Рада сняла шкурку с распялок, вытащила из укладки другие шкурки зайцев и векш, пересчитала, связала за носики по пять штук, и отправилась на торжище. Помимо лавок постоянных, сюда по пятницам приезжали из окрестных сел, вели торг прямо с телег, кто медом, кто лыковыми коробами и туесами, кто сушеным снетком. Рада прошла хлебный ряд, где витал дразнящий запах печеных хлебов, калачей и пряников. Не удержалась и выменяла у женки из Затоничей кулек пряников на белку, хотела один съесть прямо тут же, но не стала, спрятала в мешок на плече.

К бабе подошел другой покупатель, спросил почем хлеб. Рада замерла ‒ голос показался знакомым. Она чуть двинулась в сторону, увидела лицо парня сбоку, ухмыльнулась. Яр, в залатанной рубахе, в низко надвинутой шапке, той самой, что потерялась у нее тогда в лесу, рядился с бабой о покупке двух круглых ржаниц. Вроде сторговался на три векши, но потом развернулся, положил мешок с хлебами на солому.

‒ Ты что мне подсунула? Он же черствый.

‒ Чего городишь? ‒ вскинулась баба.

‒ Да вот же! Он у тебя как камень. Показывала-то иной, свежий.

Рада опять ухмыльнулась. Баба сразу разглядела в Яре пришлого, решила сбагрить ему залежалый товар. Хитра! Яр же выложил ржаницы из мешка.

‒ Давай пушное обратно. Передумал я твой товар брать.

‒ А и на здоровье, ‒ баба кинула ему шкурки.

‒ Я три давал, где еще одна?

‒ Какие три? Белены, парень, объелся?

Баба так покраснела от возмущения, что, не слыша их уговор, Рада бы поверила, что именно на две и уговорились. А баба уже набирала в грудь воздуха, чтобы начать орать, что ее, честную торговку, обвиняют.

‒ На три уговор был, ‒ Рада подошла и встала рядом с Яром. ‒ Видела я и слышала. Три. Гони еще одну векшу, а не то стражу кликну, пусть проверят товар и тебя заодно, пошто сухарями, как свежим хлебом, торгуешь.

Баба сверкнула глазами, но смолчала. Раду многие на торжище знали, она с малолетства с отцом и Боягордом сюда ходила, когда Венрад еще боялся ее одну оставлять. Баба пошерудила в соломе, вытащила и швырнула Яру шкурку. Рада потянула Яра за собой.

‒ У-у-у... лешачье отродье! ‒ понеслось им вслед.

Яр было дернулся ответить, но Рада не дала, отвела дальше.

‒ Экий ты ярый, Яр. То не тебе сказано было.

‒ Кому же? Тебе, выходит?

‒ Догадливый. Так ведь и вы меня также обзывали. Забыл?

‒ Забудешь тут, ‒ Яр усмехнулся, поправил шапку, вспомнил, чья она, и еще раз усмехнулся. ‒ Что ж, выдашь меня?

‒ За что? Ты разве что украл? Или ты про шапку? Считай, подарок. Сама ведь в лесу обронила. Ты за припасом явился? ‒ спросила она и так очевидную вещь. ‒ Идем, покажу честных торговцев, купишь, что надо.

Она провела его по рядам, Яр купил пшена, проса, пару печеных хлебов, соли. Уложив все в заплечный короб, он огляделся, выискивая глазами что-то или кого-то.

‒ Ладно, пойду, ‒ сказал он. ‒ Благодарствую за помощь.

Рада кивнула, но не ушла, стояла и смотрела. Яр нахмурился.

‒ Чего тебе?

‒ Мне ничего. Просто смотрю.

‒ А-а-а...

Он развернулся и пошел прочь, через несколько шагов обернулся, увидел ее, идущую в паре шагов.

‒ Да что тебе?

‒ Просто иду, говорю же. Дорога ж не куплена, иду куда хочу.

‒ И почему-то за мной?

‒ Интересно, вот и иду.

Яр плюнул под ноги и пошел дальше, более не оборачиваясь.

Через какое-то время Рада поняла, что идет он в оружейный ряд. Парень ходил от лавки к лавке, смотря на шлемы, поножи, нарукавники, ножи. Пробовал прицениться к мечам, но быстро отошел прочь с досадой на лице.

‒ Что, не по карману?

‒ А тебе бы все зубоскалить? Сгинь!

Рада громко фыркнула, Яр покраснел, может, от обиды, а может от гнева. Она фыркнула еще раз.

‒ Хочешь отведу к ковалю, может, у него сыщется что? Хороший коваль, мечи делает, ножи... Мне все равно к нему надо, ‒ и не дожидаясь ответа, пошла вперед, не оглядываясь, но зная, что Яр идет следом.

Кузня стояла на берегу, в отдалении от гостиного двора. Стук-перестук молота слышался издалека, Рада любили иной раз просто прийти послушать, как поет железо ‒ словно где-то вдали Сварог кует небесное орало для детей своих, что живут под его рукой.

В полумраке кузни горел очаг, светился добела раскаленный кусок железа, что с одной стороны держали клещи, а с другой плющили удары молота. Рада встала в дверях любуясь, застыла благоговейно. Белое переходило в желтое, потом в рыжье, потом в кроваво-красное. Липень, мокрый от пота и голый по пояс, в кожаном переднике, с мощными плечами показался Сварожичем, спустившимся на землю, показать, как из черной дырчатой крицы сотворить чудо.

Липень утер рукой лоб, повернулся, увидел в проеме гостью.

‒ Здрав будь дядька Липень, ‒ поклонилась Рада.

‒ И тебе не хворать, красавица. По делу или так, железные песни послухать?

Липень ухмыльнулся в черную кудрявую бороду ‒ помнил, что Рада говорила про песни молота, когда он железо плющит.

‒ Да, вот хотела отдать шкурки по уговору, за нож. Остаточек.

Она вытащила связки шкурок. Липень меха взял, рассмотрел придирчиво, не сколько из опасения, что дурное подсунут, сколько из уважения к девке, что слово держит, да зверя сама на свои причуды добыла. Знавал Липень огнь-девок по молодости, что ничего не боятся и никому не подчиняются. Мало их было, но ему вот свезло на одной такой жениться, троих сыновей родить. Они теперь на болоте за Суржицей болотную руду добывали да в крицы плавили. На железо большой спрос был не только в Кологриве, но и в других землях.

‒ Добре! ‒ Липень кивнул и убрал шкурки в короб в углу. ‒ А это кто там с тобой? Женихом обзавелась наконец-то?

‒ Ой, скажешь тоже! ‒ фыркнул она и подтолкнула Яра. ‒ Знакомец мой. Меч надобен, думала, может, у тебя что сыщется.

‒ Ме-е-еч… ‒ удивленно протянул Мышата. ‒ Хороший меч стоит, как корова, а то и две, может, и три.

‒ Ага, как стадо коров, ‒ рассмеялась Рада. ‒ Ему же не княжеский меч надобен.

‒ Лучше в бой идти совсем без меча, чем с плохим, ‒ откликнулся коваль. ‒ Парень, эй, а меч тебе зачем? Ты боем владеешь? Или так, перед девками красоваться?

Яр сверкнул глазами, но сдержал неласковые слова.

‒ Умею, ‒ коротко бросил он. ‒ Мой меч пропал, а навык терять не хочу, да и братьев пора учить.

Коваль хмыкнул, парень выглядел сущим оборванцем, но его привела дочь Венрада, уважаемого человека, поэтому он взял с верстака у стены меч, протянул Яру на вытянутых руках. Тот осторожно взял, взвесил на ладони. Лезвие сверкало, рукоять переливалась перламутровыми пластинами и золотой инкрустацией.

‒ Красивый, ‒ Яр вернул меч, ‒ в ножнах носить сгодится.

Липень спрятал усмешку в бороду, меч и правда был плох, зато с богатой рукоятью, для пиров и хвастовства. Принесли от боярина Думагоста гарду поправить. Он покопался в углу, вытащил один за другим несколько мечей положил поверх наковальни.

‒ Смотри.

Яр перебрал все, каждый взвесил, один слегка подкинул прямо вверх, поймал, положил, взял другой, крутанул кистью. Вздохнул, по его лицу было видно, что мечи не слишком нравились.

‒ Вот за этот сколько возьмешь? ‒ спросил он, когда все же выбрал тот, что казался получше других.

‒ Ну… пожалуй, три гривны.

Яр промолчал, но Рада видела, что он с трудом сдержал возглас разочарования. Коваль в своем праве цену назначать, ‒ и три гривны за меч цена не заоблачная, но даже это для него дорого. Рада глазами показывала ему ‒ торгуйся, мол, что стоишь, но парень не понимал ее подмигиваний и лишь хмуро смотрел на мечи, словно не решаясь расстаться с мыслью, что покупка не удалась.

‒ Уй-й-й… ‒ пшикнула Рада сквозь зубы и вылезла вперед, ‒ дядько, ну ты уж и загнул, это ж мечи, которые подмастерья твои ковали, учились, руку набивали. Ты их все равно переплавишь не сегодня-завтра. Дай цену правильную.

‒ А железо, по-твоему, ничего не стоит, что ли? А труд, а умение?

‒ Так вот за них и возьми, ‒ вскричала Рада. ‒ Ну, не три же гривны… побойся Сварога, он бы тебя не похвалил.

Липень только крякнул, но весело. Он и сам понимал, что загнул цену, просто, чтоб посмотреть, что парень делать станет.

‒ Да, ладно, хорошо. Гривну давай и по рукам.

Яр снова нахмурился, раскрыл мешок, вытряхнул на верстак ворох шкурок. Рада аж ахнула. Тут и куниц было с десяток, и лиса, чей рыжий мех огоньком сверкнул в темноте кузни, и векш три связки по десятку. Рада потрогала мех ‒ зверя били зимой, сушили по всем правилам, такой и боярину предложить не грех. Она быстро отложила куниц сколько надо, прибавила связку векш, шкурку бобра.

‒ Смотри, вот так как раз хватит.

‒ Эк ты шустра, купецкая дочь!

‒ Да тут даже более будет, не сомневайся.

Липень не возразил, качнул головой, мол, как скажешь. Яр чуть оживился.

‒ А еще мечей продашь? Нет, не эти, ‒ он мотнул головой, когда коваль указал на оставшиеся два меча. ‒ Длинны больно. Братья у меня ниже росточком. Им бы на ладонь поменьше. Ловчее им будет.

‒ Дядько, ты ж будешь своих Ногату и Хлыню учить, ну и поручи им сделать такие, как просит. Им наука, тебе прибыль.

‒ Ну, что ж, ‒ Липень убрал оставшиеся мечи обратно. ‒ Задаток оставишь, так сделаю. Лису вон давай, ‒ на его лице заиграла улыбка: представил, как накинет на плечи своей Огняне рыжее меховое пламя.

Рада тоже смотрела на лисий хвост, потом не удержалась, взяла, обернула вокруг головы, на вроде шапки, склонилась над водой в бочаге, посмотреть, как оно.

‒ Хороша-хороша, ‒ засмеялся Липень. ‒ Что, парень, по рукам? На пятый день от Купалы приходи, готовы будут.

Яр протянул ладонь, Липень пожал. Стиснул крепко, но Яр не поморщился, кузнец одобрительно усмехнулся. Лиса перешла в руки Липеня, меч Яру.

‒ А ножны-то у тебя есть? ‒ спросил Липень, уже зная ответ. ‒ За пяток векш подберу, вон там у меня есть, не новые, но вполне себе.

Вскоре к мечам подобрали и ножны с широкой перевязью, изрядно потертой, но еще крепкой. Рада высунулась за дверь, вернулась с какой-то палкой.

‒ Дядько, черенок от лопаты возьму? Все равно сломанная стоит. И мешковину тоже дай.

‒ Девка, ты не хазарянка часом, это им палец в рот не клади, всю руку отгрызут?

‒ Может, и хазарянка, ‒ подбоченилась Рада. ‒ Отец вон сам не знает.

Липень цыкнул зубом, но махнул на нее рукой ‒ иди уж давай.

Чуть отойдя, все еще не разговаривая, Рада остановилась, присела на землю, ловко сложила вместе черенок лопаты и меч, обернула холстиной, обвязала веревкой. Яр смотрел, потом присел рядом.

‒ Зачем ты мне помогаешь?

Не отвечая, она положила сверток возле него.

‒ Не ходить же тебе с мечом по улицам. Тут тебе не лес, тут в одном углу чихнешь, в другом тебе здравицей ответят. Пристанут с вопросами, кто да откуда.

‒ А мне бояться нечего, ‒ излишне равнодушно сказал Яр и сам понял, что не убедил.

‒ То-то вы меня из лесу выпускать не хотели.

Она еще хотела что-то сказать, но Яр повернулся к ней, схватил за плечи.

‒ Зачем помогла? Ну? Чего тебе?

Рада смотрела в его пылающие гневом глаза и думала, что имя-то парню не просто так дадено. Внезапно стало жарко, мужские руки на ее плечах стали огненными, вот-вот кожа пузырями пойдет.

‒ Научи меня на мечах биться. ‒ Губы плохо слушались, поэтому слова еле вылезли, но Яр услышал и, может, от удивления, гнев в нем угас, он отпустил ее и даже чуть отодвинулся, желая рассмотреть лучше.

‒ Зачем? Тебе зачем?

Рада опустила глаза. Вот и этот туда же ‒ зачем, зачем. Затем!

‒ Хорошо, ‒ вдруг сказал он. ‒ Научу. Как смогу. Никогда еще девок не учил, ‒ он даже коротко рассмеялся.

Рада тоже улыбнулась, но не сразу осознала, что он согласился.

‒ А когда? ‒ спохватилась она, уже встав на ноги.

‒ Завтра приходи.

‒ Русалок не боишься, значит? Они в эту пору шибко веселые и до парней охочи. Скажи там своим... ну, товарищам, чтоб к воде не совались.

‒ Так что, придешь?

‒ Да. К тому болотцу, где в прошлый раз встретились. На рассвете приду. Позже не получится. Как приду кряквой три раза знак подам.

Яр улыбнулся и вдруг притянул ее к себе, прижал к груди, накрыл голову ладонью. Она оттолкнулась обеими руками, отскочила.

‒ Чего шалишь?

‒ Да так. Рост измерил. Маленькая ты какая, а так и не скажешь. Вертлява больно.

Руку Яр все еще держал у своей груди чуть ниже ключиц, постучал по этом месту ребром ладони, показывая, вот, мол, докуда твоя головушка мне достает. Вид у нее был такой озадаченный, что он не удержался и щелкнул ее по носу. Рада отшатнулась, потянулась ответить, но он уже, дразнясь, отбежал в сторону.

‒ Да я тебе!

‒ Вот завтра и покажешь. Это тебе задел на завтрашнее учение. ‒ Он поднял короб и мешковину с лопатой и мечом и быстро пошел обратной дорогой, к торжищу, а оттуда к городским воротам.

Рада ринулась было за ним, проводить, но потом отстала. Хотелось все это обдумать. Со времени встречи с Яром на рынке и до сего момента ее вела словно не собственная воля, а чья-то. Не злая, не враждебная, но не ее. Не ее же было решение помочь лесному татю, который ее чуть-чуть не прибил? Или ее? И к Липеню вести тоже не могло быть ее решением. Зачем ей это? Он чужой, странный и опасный человек. Не пойдет она завтра никуда, у нее ум еще не отбило. Вздумала тоже ‒ к диким парням в лес, мечевой бой изучать... Она еще не сошла с ума, и такой вздох вырвался из груди, что какая-то прохожая девка даже отшатнулась от нее и глянула дико. Рада пропустила ее вперед, пошла медленней. Ну и сошла, ну и что! Не более чем когда выпила мухоморный отвар у Леденицы. Может, тогда она умом и повредилась? Так что хуже не будет.

Глава 16. Морозный цвет

Главные ворота во двор Боягорда стояли открытыми настежь, а внутрь уж завели телегу с бочкой воды на десять ведер. Рада взбежала на крыльцо своего сруба, но, увидав Умилу, махнула ей. Та бежала с ушатом и стопкой рушников в сторону бани.

‒ Что это вы там баню посреди недели топить решили?

‒ Да вот, велела хозяйка воды навезти, истопить для Зореньки. Неможется ей с утра. ‒ Умила понизила голос. ‒ Сидит, вся не своя, мерзнет, и молчит все. Может, тебе слово скажет? Сходила бы к ней, а?

Рада качнула головой.

‒ Там тетка Переслава. Не хочу лишний раз ей неудовольствие доставлять.

‒ Нет ее пока, к травнице побежала. Идем скоренько. ‒ Умила поставила ведра и потащила Раду за собой.

Зо́ря сидела у окна светелки, непривычно тихая.

‒ Чего сидишь-то? ‒ весело спросила Рада. ‒ Вон погода какая. Купала скоро, напляшемся...

Зо́ря посмотрела на нее, провела ладонью по шелку запоны, слегка дернула плечом.

‒ Сама не знаю. С утра хотела укладки перебрать, а сейчас не хочу. Скучно.

‒ А чего хочешь?

Зо́ря вновь пожала плечами.

‒ Ничего не хочу, ни гулять, ни спать, ни есть, ни пить. Надоели уже, ‒ она посмотрела на Умилу, ‒ лезут и лезут, лезут и лезут.

Рада хихикнула и взяла за руку.

‒ Ай! ‒ Зо́ря выдернула руку. ‒ Больно! Ты что такая горячая? Как печка прям!

Рада потрогала ладонью себя за щеку ‒ нет, рука как рука, нормальная.

‒ Так может, не у меня руки горячие, а у тебя слишком холодные? Ты чего болеть удумала, накануне Купалы-то? Кто же девок в хороводе поведет?

‒ Не знаю. Все равно. Можешь ты вести.

Рада засмеялась нарочито громко, хоть веселого было мало. Она глянула на Умилу, та глазами показывала: мол, я ж так и говорила.

‒ Ну, нет. Я без тебя на Купалу не пойду, дома тогда останусь. С тобой.

Зо́ря посмотрела на нее, и в глазах мелькнуло что-то, какая-то искорка.

‒ Правда?

Рада улыбнулась и снова взяла ее за руку, Зо́ря чуть вздрогнула, попыталась руку выдернуть, но Рада держала крепко.

‒ Ох, какие пальцы холодные, ‒ сказала она. ‒ Замуж с такими не берут.

‒ Почему?

‒ Раз руки мерзнут, значит, слаб в человеке огнь Сварожий. Такая жена много не наработает, детей слабосильных родит.

Зо́ря все же отняла свою руку у Рады, поднесла к лицу, рассмотрела внимательно, как впервые, поднесла к губам, подула. Хотела подуть теплым дыханием, а получилось морозным ветерком.

‒ Ой, ‒ сказала она, ‒ страшно мне, боязно.

‒ Пройдет. Вон баню тебе топят. Выпарят хворь. Как ты умудряешься даже летом сестру-лихорадку повстречать?

Ответить Зо́ря не успела, Умила замахала от порога руками, видно, Переслава возвернулась. Рада обняла Зорю и быстро вышла.

***

Печь в доме остыла, даже уголька тлеющего не осталось. Рада попеняла домовику, что ж, не уследил? Домовик, похожий на ободранный веник, только с лапками и хвостом, ворчливо выглянул из угла, что-то буркнул и спрятался. Непохоже на него.

‒ Чего сердишься, дедушка? Аль не угодила чем?

‒ С-с-с... ‒ раздался свистящий шепот, ‒ с-с-ил не хватило.

‒ Тебе сил не хватило огонь в печке сберечь? ‒ Рада присела на лавку. ‒ Тож, что ли, приболел?

Домовик, говорила бабка Елага, хозяину помогает по мере сил, он ведь всего-навсего мелкий дух из светлой Нави. Но если в дом темный дух пришел или колдун-чернец, домовой бессилен оказывается. Потому в дом издревле кого попало не пускали. Рада прошлась по всей избе, проверила горницу, светелку, клети, даже в голбец* у печки залезла. Ничего не нашла. Искала она не зря. Сейчас уж пореже, а раньше чуть не каждый месяц находила она то веточку, узлом завязанную, то лапку куриную под порогом, то иглу в косяк воткнутую, то перышко от черного петуха под окном. Другая бы и внимания не обратила, но уроки Елаги вспомнились. Рассказывала она, что вот на такие вещи как раз наговоры и делаются, кому на что, но чаще на хворобу смертельную или несчастье. Чья рука это подкладывает, Рада не сомневалась. Отцу не показывала, убирала находки и у реки сжигала, пепел по воде пускала. Раз все еще жива, значит, все правильно пока делала.

Ничего темного, заговоренного, не нашлось, чего ж тогда домовик ворчит? Лучшее средство от мрачных мыслей ‒ занять руки работой. Остался у нее поясок недотканный, Рада вытащила бёрдо** с протянутыми нитями. Поглядела на узор, который начала, подумала, что не помнит уже, откуда в голове эти птицы взялись, стебли и колосья. Видимо, настроение такое было. Она приладила один конец работы на специальный крючок на стене, второй себе на пояс, натянула плетение, застыла немного, послушала себя, как сердце бьется, как по венам кровь течет, как жилочки распрямляются. Пальцы ухватили нужную нитку, отвели, просунули, прибили к остальным, взялись за другую. В горле сама собой возникла песня. Без слов пока еще. Слова позже придут, какие она и сама не знала, уж какие-нибудь да явятся.

«Утица плывет, да по речке, да по озеру, ходит молодец по берегу, да с луком стрельчатым. Как Перун силен, как Сварог умен, а красив как Лель...»

Она пела и время замедляло бег, не было ни дня, ни вечера, ни ночи, годы проносились перед ее взором. Приходили в мир люди, жили, творили добро или зло и возвращались в навь, и снова рождались в мире суетном, явном. Крутилось колесо жизни, захочешь остановить, не сможешь, да и надо ли. Если бы кто-то попросил повторить то, что она пела, Рада не смогла бы, слова рождались и пропадали, возвращаясь туда, откуда пришли.

Что-то вкралось в песню, что-то неправильное, чужое и даже чуждое. Рада поперхнулась на полуслове, отбросила рукоделие. Показалось, кто-то зовет, но кто? Тишина в доме стояла такая, какая на жальницах*** не стоит. И все же кто-то звал. Рада коснулась пальцами висков. Кажется, она узнала этот голос.

Выскочила во двор, побежала к бане, ворвалась в предбанник, распахнула дверь в мыльню, внутри суетилась Умила. На лавке на спине лежала Зо́ря, руки свесились до пола, голова набок склонилась, волосы лицо завесили.

‒ Ох, ‒ Умила всплеснула руками, ‒ не могу в чувство привести и поднять не могу, тяжела, как камень.

В полумраке мыльни, Умила выглядела тенью, но была там и другая тень. Рада вытянула руку, оттеснила женщину в сторону, потом пригляделась. Из груди Зори вырастал и на глазах становился все больше чудный цветок: белый и серебристый, как иней. Длинные лепестки вытянулись вверх, а из сердцевины тянулись тонкие иглы, извивались, ползли по груди, оплетали плечи и шею, к лицу тянулись. Рада сдержала крик, бросилась к лавке, схватила одну плеть, дернула. Она отломилась, упала на пол, где тут же исчезла, истаяла, но на ее месте пошла расти другая. Рад ломала и ломала эти плети, ломала и бросала. Но все было бесполезно: они отрастали снова и снова несмотря на все ее старания. Тогда Рада взялась за основание цветка ‒ вырвать бы его с корнем. Вырвать одним махом не получалось, но можно было крошить. Лепестки с тонким хрустом ломались, и, тихо звеня, падали. Осталось всего несколько, но кто-то дернул ее сзади за косу, сбросил на пол, протащил, ударил по спине чем-то тяжелым, так что по ребрам гул прошел.

Над ней стояла Переслава, сжимая в руках банную шайку, глаза налиты злостью.

‒ Убить хочешь? ‒ шипела она. ‒ Не дам! Лешачка проклятая.

Умила тянула ее за подол рубахи, но Переслава снова размахнулась. Рада не попыталась даже прикрыться, она смотрела на Зорю. Три оставшихся лепестка втянулись обратно в грудь девушки, она шевельнулась, простонала. Переслава сразу забыла по Раду, бросилась к дочери. Умила же вытащила Раду за порог.

‒ Иди, давай, ‒ подтолкнула она ее.

‒ Она... ‒ Рада задыхалась от напряжения, ‒ она не дала... там осталось. Оно вернется...

‒ Ой, да иди уже, горе мое, ‒ Умила махнула на нее руками.

‒ Ты же не видела ничего, да? ‒ Рада утерла мокрое от банного жара и пережитого напряжения лицо. ‒ Цветка не видела?

Умила вытаращилась на нее. Уверять Рада не стала. Раз не видела, то как объяснишь.

Переслава помогла дочери домыться, завернула в простынь, вывела в предбанник. Поднесла квасу. Щеки Зо́ри разрумянились, глаза снова блестели.

‒ Вот видишь, говорила, что баня поможет, ‒ целовала ее Переслава. ‒ Всю хворь прогнали.

Она вытирала ее волосы, разбирала пряди, осторожно, стараясь не дернуть ни волоска, попутно отметив, что серебра в волосах дочери становится больше. Раньше было серебро на золоте, сейчас же почти поровну осталось. В кого такая? Волос-то не седой, как у старух, а именно, что серебристый, как иней... Переслава вспомнила нынешний сон и прикрыла рот рукой. Нет, не думать, не думать о страшном, то морок всего лишь. Доченька у нее красавица, такую и за князя еще подумаешь отдавать ли.

Она натянула на нее рубаху, шелковый навершник, повязала голову платком.

‒ Иди в дом, родная, теперь я помоюсь, раз уж баня топлена.

Зоря ушла, томная, усталая, а Переслава повернулась к Умиле. Глянула недобро, размахнулась, ударила по лицу, раз, другой.

‒ Как… ты... посмела пустить сюда лешачку?

Снова замахнулась, Умила упала на колени, сложила руки у груди.

‒ Сама пришла. Зоренька же без чувств лежала. Я и делать не знала что. Водой прыскала студеной, по щеке хлопала. Хотела на помощь звать, но Рада пришла.

‒ Ты видела, что она ее душила? Почему стояла, смотрела?

Умила затрясла головой. Не видела она такого. Рада что-то странное делала, да, руками махала, зубами скрипела, глазами сверкала, как зверь лесной. Но душить?

‒ Если бы не пришла я, то так бы и удушила ее. Ох, горе мое, горькое! ‒ Переслава наклонилась, больно схватила Умилу за плечо, подняла. ‒ Скажешь, что видела, как ведьма Зореньку душила, поняла? А нет, так продам хазареям. Слово мое крепко, сама знаешь.

Переслава вышла, дверь за ней хлопнула, Умила так и стояла на коленях, чуть покачиваясь. Сердце ее разрывалось от жалости, только вот кого было жальче, так и не поняла. Всех жалко, себя жальче всех. Крута хозяйка, нет в ней милости. Девочку жалко, ведь с младенчества рощена, избалована и капризна, а все, как родная. И вторую жаль, хоть и говорят про нее разное, но не верится, что Рада против Зо́ри замышляла. Так ведь хозяйка не спустит, придется ее приказ выполнить. Вот горе-горькое!

После бани, Зо́ря повеселела, стала похожа на себя прежнюю, у Переславы от сердца отлегло. Боягорд все не ехал, и никогда еще не ждала она его с таким нетерпением. Была бы вдовица, пошла бы к волхвам, к Кудославу, защиты просить, но знала, что толку не будет. Все что в доме Боягорда происходит ‒ дело самого Боягорда. Кого судить и за что, ему решать. Так старший волхв ответит. Ничего, дождется она, немного осталось ‒ девка-лешачиха свое получит.

***

В избу Рада вернулась еле живая, внутри все тряслось, пальцы вцепились ногтями в ладони. Ледяной цветок отнял у нее все силы. Но не это страшило, а осознание, что не смогла до конца морозную тварь убить. Не дали. Цветок на время притихнет, а как сил наберется, снова Зо́рю губить начнет. Если б знать, как его вырвать, как справиться с этой напастью, и еще найти того, кто это навий цвет на Зо́рю напустил. Многие дочери Боягорда завидовали, красоте и богатству, могли и не со зла чего пожелать. Но вот это... Никогда Рада не слышала о ледяном цветке, чтоб в человеке пророс. Тут зло непростое, тут умысел извести прям до смерти. Узнать бы лиходея, да в Волше утопить. Река все примет, все смоет, унесет зло в Неро-озеро, а оттуда в море.

Снова привиделись Раде дальние берега, холодные скалы, сизое небо. Венрад своими глазами их видел, а ей лишь рассказы достались. Уплыть бы куда... От внезапной мысли Рада аж подскочила. Так ведь знает она, куда плыть. На Бронь-гору. Там ответы, если не все, то многие. Не будет она отца спрашивать, все равно не пустит. Сама уйдет, тайно. Пусть ругает, но нет у нее другого пути, кроме этого. Вот как Купальская ночь пройдет, так и отправится.

______________________________

*Голбец ‒ кладовка под печкой для утвари

**Бёрдо ‒ приспособление для ткачества

***Жальница ‒ кладбище