Текст книги "Сестра моя (СИ)"

Автор книги: Иви Тару

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Глава 2. Вот я и пришел

Город Кологрив стоял на берегах реки Волши, что впадала в озеро Ильмер. Два почти равных полукруга образовывали кольцо: коло, разделенное рекой. На правом берегу высился детинец, где ныне обосновался князь Любомир Чудиловский с дружиной. Князя приглашали на княжение для защиты и соблюдения порядка, но могли и выгнать, если негоден становился. Вокруг детинца и ниже к реке стояли боярские дворы с высокими теремами и башенками, дома посадника и тысяцких. На левом берегу расположилась торговая сторона с пристанью, гостиным двором и вечевой площадью. Туда вел горбатый мост, достаточно широкий, чтоб по нему могли разъехаться без труда две телеги. Чуть выше по течению стоял еще один мост, старый и хлипкий, не пригодный для конных всадников и повозок. Хотели из года в год его обновить, перестроить, но никак не могли сойтись кто сколько денег на это дело выделить должен.

Каждый раз Вече по этому вопросу перерастало в споры, кому больше от моста выгоды. Купцы считали, что дело то общее, значит, и расходы пополам, бояре настаивали, что им и первого моста хватает. Орали, перекрикивали друг друга, порой и до драки доходило, хотя до Вече в личных разговорах все вроде соглашались, что нужен, нужен городу еще один мост, но каждый раз кто-то начинал чужие деньги и выгоды считать, и снова все возвращалось к прежнему.

Двор за высоким тыном на торговой стороне особо ничем не выделялся. Построен он был еще отцом Боягорда Щепной Теширадовичем. Охлупень трехъярусной избы венчала голова лошади с развевающейся гривой. Деревянная вязь узора на причелинах, пузатые изукрашенные балясины перил высокого крыльца, конюшни, овины, клети с добром говорили о достатке и торговом успехе.

Боягорду Теширадовичу исполнилось тридцать пять зим, возраст не юный, но в старики его записать никто бы не смог. Высокий, крепкий, с аккуратно подстриженной русой бородой и серыми глазами, он все еще нравился женщинам, и не одна молодка кидала на него заинтересованные взгляды, заходя в лавку. Торговал Боягорд с приезжими гостями медом, воском, дегтем, пушным зверем. Лодьи его исправно ходили и по Волше к Ладогарду, а оттуда и к Вольскому морю, и по Мистне и Щне в хвалисские земли. Походы опасные, зато выгодные. Из Ладогарда вез он серебряные и золотые изделия, оружие, из южных земель ‒ тонкие заморские ткани, стеклярус, камни самоцветные.

В добротных Боягордовых лавках в суконном, льняном или серебряном рядах бывало не протолкнуться от женщин, разглядывавших тонкие льны, парчовые ткани, разные мелочи, вроде гребней, шкатулок из камня и кости, цветных ярких бус. Свои лавки Боягорд посещал ежедневно. Захаживал, смотрел, как торговля идет. Если встречал какую красавицу, с вожделением перебиравшую нежными пальчиками бусы и ленты, мог и скидку сделать. Что ж, даже женатому мужчине девичья красота всегда в радость. Красота и любовь богам угодны. Почитали в Кологриве Сварога, Перуна, да и прочих богов не забывали, но покровителем города считался Велес, святилище его высилось на холме в трех верстах от города, ниже по течению Волши.

С утра Боягорд проснулся с ощущением некоей потери, в душу прокралась тоска, еще пока неясная. За завтраком он был молчалив и даже мрачен. Щебетание Миловзоры и матери ее Переславы сделало его еще более угрюмым. Хотелось тишины. Он смутно догадывался, что плохое настроение вызвано сном, который пришел к нему ночью, но самого сна отчетливо уже не помнил. Кто-то приходил и что-то говорил, и это сказанное как-то напрямую касалось его, и его семьи, да и вообще будущего. Он с неудовольствием посмотрел на жену и дочь. Но Переслава этих взглядов не видела, озабоченная лишь тем, как накормить кашей дочь. Миловзоре, которую в доме звали просто Зо́рей, исполнилось семь, и уже сейчас она обещала вырасти красавицей. Румяные щечки, пшеничного цвета волосы и голубые глаза под высокими бровями грозили разбить много мужских сердец. Правда, этим утром, перемазанная кашей, она походила на дитя кикиморы или шишиги.

‒ Не хочу! ‒ Зо́ря дула губы, мотала головой, и ложка с кашей то и дело врезалась ей то в щеку, то волосы. ‒ Не буду! Хочу киселя! ‒ Но, когда мать с готовностью подавала ей чашку, маленькая ручка отталкивала ее. ‒ Хочу пряника!

Боягорд морщился. Переслава любила дочь беззаветно, той безотчетной любовью, что приносит ребенку лишь вред. Сколько раз он пытался вразумить глупую женщину, но толку не было. Сегодня же с ним что-то произошло. Вся муть из глубины души поднималась, как поднимается к горлу излишне выпитое накануне хмельное.

‒ Ну-ка, тихо! ‒ рявкнул он. ‒ Зорька! Не хочешь есть, брысь из-за стола! И чтоб до вечера никаких пирогов не просить. Ясно?

‒ Что ты, что ты, батюшка? ‒ Переслава посмотрела на мужа так, словно не мужа за столом увидела, а чудище лесное. ‒ Как дитю голодному ходить?

‒ Не помрет, ‒ мрачно ответил он. ‒ Хватит с ней, как с младенцем, возиться. Ложку умеет держать, значит, выросла. Если узнаю, что дала хоть крошку, батогов отведаешь.

У Переславы задрожали губы, она прикрыла рот ладонью, не давая прорваться всхлипам. За семь лет замужества, Боягорд редко повышал на нее голос, а чтоб руку поднимать ‒ такого и вовсе никогда не было. Не иначе сглазили родимого.

Она вывела упирающуюся девочку. Боягорд опустил голову на руки. Ему надо было вспомнить сон, это было важно, очень важно. Правое запястье кольнуло болью. Он чуть засучил рукав. На внутренней стороне запястья, там, где синие венки образуют узор, сейчас еле заметно проступал еще один ‒ круг с точкой в центре, от которой разбегались кривые линии ‒ пока бледно розовый, но Боягорд знал, каким кроваво-красным он может быть.

Во дворе зашумели, кто-то что-то кричал, кажется, ребенок. Купец поморщился, опять Зорька чем-то недовольна? Сами виноваты ‒ избаловали дитя с измальства. Боягорд положил руки перед собой на стол ‒ будто не свои, они лежали на выбеленной скатерти, выделяясь темными пятнами. Он повернул ладони вверх, в правом запястье пульсировала боль. Несильная, как от зуба, на которого зубной червь только-только взлез, но и не такая, чтобы дать о себе забыть. О многом бы хотелось Боягорду забыть, да никак. Для того и печать на руке ‒ на память.

Студень* в этом году снежным выдался, и сегодня как раз Санницу празднуют, девки и парни на берегу Волши катания устроят, будут друг к другу присматриваться, приглядываться, в снежки играть, снежную крепость брать. Женщины в домах уборку устроят, вычистить все старое, ненужное, а мужчины своим кругом соберутся, важные дела обсудить. Сам себе Боягорд говорил, что надо лавки проверить, как торговля идет, а на самом деле гнала его из дома все та же смутная тоска, но силы оставили, и он привалился к стене затылком.

Во дворе меж тем шум не утихал. Путята, один из десяцких дружины Боягорда, здоровый мужик лишь недавно переваливший третий десяток зим, напирал грудью на какое-то чучело в порванной свите. Косматая борода закрывала половину лица незваного гостя, сверху нависала волчья шапка, скрывая глаза. Лишь костистый нос, побелевший от холода, торчал наружу.

‒ Пусти, говорю, ‒ надсадно кашлял мужик, пытаясь подвинуть Путяту и пройти дальше во двор. ‒ Мне к сыну купца Теширадовича надо.

‒ Что ты, врешь, брыдла**! Нет у Боягорда сына!

Косматый отступил, поправил шапку, на Путяту глянули черные глаза. Путята вздрогнул.

‒ Боягорд? Так к нему-то мне и надо!

Несмотря на кашель и видимую усталость мужика, Путята понял, что не справится один, он свистнул и к нему тут же подбежали несколько кметей.

‒ Вышвырнете его прочь, ‒ скомандовал он.

‒ Подожди, ‒ мужик отступил, опустил руки.

За спиной у него висел мешок, не мешок, а какой-то куль. Похоже было, что мужик снял с себя кожух, завернул в него нечто ценное и привязал к спине. И если Путята дал бы себе труд подумать хорошенько, то заметил бы что кожух медвежий, и понял, что человек, убивший лесного хозяина, не мог быть простым попрошайкой, но Путяте было недосуг, того и гляди хозяин должен был выйти и поехать по своим делам.

‒ Вот, ‒ мужик вытащил из-за пазухи продолговатый предмет, ‒ покажи ему.

Это был нож с ручкой из рога в кожаных ножнах. Путята не успел рассмотреть нож, как кметям удалось оттеснить мужика за ворота. Кто его, вообще, пустил? Он еще успел увидеть, как мужик, поскользнулся на расчищенной и утоптанной площадке и завалился спиной назад, лишь в последний миг сумел извернуться, словно кошка, и упал лицом вниз, явно оберегая куль, что висел за спиной.

‒ Белята, Крышата, уберите его с глаз долой.

С высокого крыльца уже спускался Боягорд, запахивая шубу. Ему подвели коня, он вставил ногу в стремя, вдохнул морозный воздух. Снега много выпало, значит, лето урожайное будет. Может, к Кудославу поехать? Поможет он его сон разгадать? Конь двинулся с места, но едва вышел за ворота, под ноги метнулось что-то, невысокое, вроде собаки. Левую ногу потянуло вниз.

‒ Дядька, верни! Дядька!

Боягорд уставился на девчонку, что цеплялась за его сапог. В ее глазах стояли злые слезы. Он даже вздрогнул.

‒ Ты кто? Откуда?

Но девчонка все кричала:

‒ Верни, дяденька, верни!

Поняв, что девочка ногу не отпустит и если конь двинется, то так и поволочется следом, Боягорд слез. Девчонка выглядела сущим волчонком: волосы спутанные, глаза, опухшие от слез, смотрят узкими щелками, щеки красные, воспаленные от мороза, губы сухие, треснутые.

‒ Откуда ты взялась? ‒ повторил он и оглянулся на Путяту в надежде, что хоть тот объяснит.

‒ Из лесу! ‒ крикнула девчонка. ‒ Отдай, дядька! Не твое! Батькино!

На вид ей было лет семь, она путалась в кожухе, явно мужском, под ним виднелась рубашонка, ноги обуты в меховые поршни, голова без платка. Замерзнет ведь, мелькнула мысль. Он присел рядом и тронул ее ручонки, которые она тут же отдернула, но он успел почувствовать, что они ледяные.

‒ Что тебе отдать? ‒ медленно спросил он, подозревая, что девочка скорей всего нездорова.

‒ Что у батьки забрал, ‒ она шмыгнула носом.

‒ Я?

Она помотала головой, потом пожала плечами, вскинула голову, осмотрела Боягордову малую дружину и ткнула пальцем в Путяту.

‒ Он!

Путята нахмурился, потом хлопнул себя рукой по лбу, протянул Боягорду ножны. Он взял, повертел и вдруг замер. Вытащил нож. Лезвие было востро наточено, а рукоять сделана из оленьего рога.

‒ Откуда? ‒ он кинулся к Путяте, тому от неожиданности показалось, что его сейчас припечатают к земле.

‒ Так мужик какой-то принес. Рвался на двор. Отнеси, говорит, покажи. Сыну Теширадовича. Да я и забыл.

‒ Где?! ‒ заорал Боягорд и действительно тряхнул Путяту за грудки. ‒ Куда ушел? Почему не пустил? Да я тебя...

Сзади дернули за полу шубы.

‒ Дядька, там батя.

Девочка тыкала пальцем в сугроб у тына. Там и правда лежал человек в одной суконной свите, видимо, его кожух и был надет на девочку. Боягорд метнулся, обхватил человека за плечи, попытался поднять, но тот был тяжел, как бел-горюч камень. Боягорд потряс его, и мужчина открыл глаза, мутные, полные засохшего гноя.

‒ Бо-яг... ‒ произнес он, ‒ вот я пришел, как обещал.

_______________________________

*Студень – январь

**Брыдлый – гадкий, вонючий

Глава 3. Побратимы

Зо́ря сидела у себя в светелке и водила по полу длинной лентой, играясь с кошкой. Было скучно. Мать куда-то спешно ушла, няньки тоже. Сейчас бы пирога с киселем. Запрет отца Зо́ря всерьез не восприняла, знала, что мать все равно заступится и все сделает по-своему. Зо́ря попыталась схватить кошку за хвост, но получила когтистой лапой по руке, ойкнула и спрятала руку в рукав.

‒ Ну, Мура, я тебе попомню, ‒ погрозила она полосатой злюке, спрыгнула с лавки и пошла в поварню.

Поварня соединялась с основной избой крытым утепленным переходом. Здесь располагалась большая печь с полукруглой заслонкой, где холопка Умила и еще две женщины из прислуги Боягорда варили похлебки, каши, пекли пироги и прочую снедь. Сейчас же за широким столом сидела девочка и жадно, роняя крошки на пол, ела пирог. Рядом с ней сидела Умила, подперев щеку рукой и гладила девочку по голове.

‒ ... а волки так выли, так выли, что у меня аж волосы шевелились... ‒ говорила девочка, не переставая жевать, отчего слова выходили нечетко. ‒ А потом снег пошел, дорогу замело...

Умила всхлипнула, утерла глаза краем передника, и в этот момент заметила Зо́рю.

‒ Вот, ‒ поспешно заговорила она с лебезящими нотками в голосе, ‒ батюшка твой приказал накормить...

Зо́ря надула губы. Значит, ей он запретил есть до вечера, а какую-то неизвестную растрепанную девочку пирогами угощает? Она уставилась на незваную гостью. Та походила на тощего галчонка: личико бледное, глаза под опухшими веками и не разглядеть, волосы на голове колтуном.

‒ А сам батюшка где? ‒ спросила она, не зная, как отнестись к такому явлению.

‒ Да с гостем, наверное, разговаривает, ‒ предположила Умила.

‒ С отцом моим говорит, ‒ сказала девочка и отодвинулась он стола. Вытерла рот рукавом серой, застиранной рубахи. ‒ Благодарствую за хлеб, за соль, ‒ она поклонилась, и Умила снова шмыгнула носом.

‒ За что благодарствуешь и кому? Это мои пироги. Моя каша... ‒ Зо́ря подбоченилась. ‒ Умилка батюшки моего холопка, а пироги из муки моего отца пеклись.

Девочку это заявление ничуть не смутило. Она поклонилась теперь уже Зо́ре.

‒ И батюшке твоему спасибо, и тебе, и дому вашему.

Зо́ря не нашлась, что сказать. По сути, девчонка все верно делала, не придерешься. А придраться хотелось. Умила бросила на Зо́рю неодобрительный взгляд, но промолчала, начала прибирать со стола. Зо́ря успела ухватить с блюда кусок пирога.

‒ Тебя как зовут?

Вопрос застал Зо́рю в момент, когда она откусила от пирога изрядный кусок.

‒ А тебя как? ‒ промычала она.

‒ А я первая спросила, ‒ девочка смотрела насмешливо, видимо, ее забавляло, как быстро и торопливо она ест.

А Зо́ря и правда спешила разделаться с пирогом. Не дай чуры батюшка увидит, накажет ведь ‒ запрет в светелке на весь день, а то и на два.

‒ А ты гость ‒ тебе имя первой называть надо. Вдруг ты нечисть лесная?

Девочка чуть нахмурилась, потом кивнула.

‒ Точно, ‒ согласилась она с каким-то внутренним голосом у себя в голове, ‒ так надо. Забыла. Прости. Меня Радомилой зовут.

Зо́ря помедлила, прежде чем назвать свое имя.

‒ Миловзора.

Радомила тоже помолчала, а потом улыбнулась.

‒ Смотри, как интересно. Ты Мило-взора, а я Радо-мила. Отец меня Радой зовет, а тебя как?

‒ Зо́рей, ‒ ответила Зо́ря и вдруг тоже улыбнулась, хоть и не хотела, а хотела поставить на место чумазку, непонятно как оказавшуюся в их доме. ‒ А что там с волками? Ну, ты рассказывала.

‒ А, это мы с отцом через лес шли, и волки следом бежали. И выли.

‒ Шутишь? Они бы вас загрызли.

‒ Не... отец охотник, он бы с ними договорился. Просто некогда было останавливаться. Торопились мы очень.

‒ Как это договорился? Он что оборотень?

Теперь уже фыркнула Рада.

‒ Сама ты оборотень! Охотник же, говорю. Знает повадки зверья всякого. Я и сама могу тетеревом или там синицей, а еще мышкой пищать.

‒ Ну-ка, попищи, ‒ велела Зо́ря.

Рада как-то по-особому сложила губы и запищала. Выходило очень смешно. Тонкий писк, будто где-то под лавкой возится мышонок. Зо́ря в ладоши захлопала.

‒ Смотри, кошка прибежала!

Мура сунулась под лавку и вскоре вылезла, не понимая, куда делся такой вкусный обед.

‒ Все равно, ‒ Зо́ря села напротив Рады за стол. ‒ Как можно с волками договориться? Брешешь ты все.

‒ Надо просто язык знать. Отец знает. А я не очень. Пока. Меня отец на охоту брал, но только на зайцев. Вот буду с ним на волков и медведей ходить, так научусь.

‒ Скажешь тоже! На охоту... Девочек разве берут?

‒ Меня берут, ‒ возразила Рада. ‒ Я силки умею ставить, следы понимаю. Утицу могу приманить. ‒ И она закрякала.

Получилось очень даже похоже. По весне, когда утиные клинья пролетали над Кологривом на местные болота, кричали они точь-в-точь.

‒ Ну уж волком ты точно не сможешь. Это только оборотни умеют.

‒ А вот и умею!

‒ А вот и нет!

‒ А вот и да!

Они спорили, и уже начали пихать друг друга в плечо, но без злости, а похихикивая и корча друг другу рожицы.

Умила, возясь возле печки, только диву давалась. Миловзора, которая ни с одним ребенком не могла играть без ссор, вдруг дружелюбно ведет себя с этой бледной и явно изголодавшейся девочкой. Она оставила их в поварне и вышла. Надо было проверить, как топится баня. Девочку следовало хорошенько отмыть и выпарить. Судя по ее рассказам, они с отцом несколько дней бродили по лесу. В такой-то мороз!

***

Боягорд сидел на краю лавки, где лежал укрытый медвежьим одеялом мужчина.

‒ Венрад, ‒ все повторял Боягорд, ‒ Венрад... Говорил тебе, идем со мной, а ты...

Ему больно было смотреть на старого друга, сотрясаемого крупной дрожью.

‒ Бояг... ‒ сухие губы Венрада попытались улыбнуться, ‒ не сподобен я жить среди людей. Если бы не дочь... ‒ Надсадный кашель прервал его.

Боягорд протянул ему рушник, но руки Венрада так дрожали, что он сам промокнул ему мокрое от испарины лицо.

‒ Ничего, сейчас баня готова будет, выпарим тебя, прогоним трясучку с огневицей.

Венрад благодарно кивнул, не стал говорить, что уже видит туманные клубы навьих полей за Калиновым мостом. На первом же привале, когда ломал морозный сухостой, и чувствовал, как по венам разливается жар огневицы, понял, что нить его судьбы домоталась до самого последнего кончика, и где-то рядом уже блестит острый серп Морены.

‒ Где Рада? ‒ воспаленные глаза тревожно уставились на Боягорда, горячие пальцы схватили Бояга за руку. ‒ Дочь мою не оставь, Бояг! Велесом прошу, Перуном и Сварогом заклинаю!

‒ Да что ты! Сейчас травница придет, я уж послал. Будешь, как новенький. А Раду твою Умилка сейчас накормит, потом в баню сводит. Лежи. Лучше расскажи, где был, что делал. Почему раньше не пришел. Ведь я звал... ‒ с тоской напомнил Боягорд.

‒ Звал. Да только поначалу мне вольная жизнь лучшей долей казалась, а годы прошли, решил, что уж и смысла нет. Были молоды, каких глупостей в отрочестве не наобещаешь. Ты поди уж и забыл меня. Думал так, не обессудь.

Досада на Венрада заставляла Боягорда стискивать кулаки. Упрямый, упрямый лешак! Он смотрел на заросшее черной с проседью бородой лицо, впалые щеки, изборожденное морщинами лицо и снова видел жилистого парня шестнадцати зим, с горящими черными глазами, который склонился над ним, сидящим на дне нурманского струга. Боягорд тогда втянул голову в плечи, ожидая удара, и когда увидел перед собой лезвие ножа внезапно выпрямился. Он не будет молить о пощаде. Никогда сыны рода Теширадовичей не были трусами. Мало пожил, даже жениться не успел, но видно судьба такая. Нож перерезал не горло, а веревки, которыми были стянуты руки пленника.

‒ Иди за мной, ‒ тихо сказал черноглазый, ‒ если домой вернуться хочешь.

Это могло быть ловушкой, но Боягорд рискнул. Он сам напросился в это путешествие, ему хотелось доказать, что он уже вырос и будет достойной заменой отцу. Отец, посмеиваясь в усы, отпустил, даже представил его как главного в торговом путешествии. А Шуйца, старшего своей дружины, приставил к нему опекуном. Обоз шел на север к Ладогарду. Путь известный и считающийся легким. В Ладогарде товар продавали фрязинам или йотам, от них везли серебряные изделия, посуду, кубки, оружие, все что северные воины захватили в своих походах. Фрязские мечи без меры дорогие, но стоили тех куниц и соболей уплаченных за них.

Разбойники напали на них на обратном пути. Дружина Щуйца отбила нападение, но потеряла много убитыми и раненными и лишь потом сообразила, что сына Щепны нет. Увлекшись погоней за людьми в берестяных личинах, Бояг бежал за разбойниками следом, пока не получил чем-то тяжелым по голове. Так он стал пленником. Его несколько раз перепродавали, и так он попал в усадьбу Хардлейва.

После побега, они с Венрадом долго скитались по лесам, опасаясь погони. Среди чащобы и бурелома Венрад легко находил проходы, знал, как пройти самое гиблую трясину. Боягорд сначала не понимал зачем незнакомый нурман помог пленнику сбежать. Но Венрад показал ему медвежий коготь, сказал, он такой же пленник, как и Боягорд, и бог у них общий ‒ Велес.

Пока они скитались по лесам, парень рассказал, как оказался у нурманов, и что сам, побывав в рабстве, такой участи никому не желал. Они сдружились не столько в силу одинаковых почти лет, сколько претерпев всякого. Спасали жизни друг другу не раз. Боягорд уже и не верил, что выберутся, больше всего терзала его мысль, что подвел отца: не станет он теперь ему опорой в делах и помощником в старости. Может, они и пропали бы, ослабев от голода и холодов. Надвигалась осень, зарядили дожди, земля под ногами раскисла, но тогда они уже почти дошли до русла Волши, где и встретили лодьи, направлявшиеся в Кологрив с товаром. Боягорд назвал себя, попросил взять с собой, обещал хорошую награду, если доставят его с братом к отцу. Венрад, услышав про брата, удивился, но смолчал. Боягорд же пояснил, что Венрад слишком похож на нурмана и речью, и выучкой, могли побояться взять его с собой. Осторожные торговые гости предпочитали не ввязываться с чужаками.

‒ Так что, придется нам с тобой брататься, ‒ со смехом, и в то же время серьезно предложил он. ‒ Врать перед богами нельзя, а я Велесом поклялся, что брат ты мой.

Сделав надрезы на указательных пальцах, они соединили свою кровь и назвали друг друга братьями. Венрад сидел на веслах, греб, чувствуя, как приятно гудят мышцы спины, как вольный ветер обвевает вспотевшее лицо, и чувствовал, что счастлив. В дороге он сдружился со старшим торговой ватаги, показал себя, как умелый гребец и оружник. Боягорд решению Венрада остаться на лодье не удивился, но клятву взял, прийти, если станет худо или совсем уж нестерпимо.

Они вспоминали это каждый про себя, и в конце лишь посмотрели друг на друга с грустной улыбкой. Венрад приподнялся и сел на лавке. Отогревшись, он почувствовал себя лучше.

‒ Вижу, дело свое торговое крепко знаешь, ‒ кивнул он на добротную мебель и посуду, на завеси и покрывашки на сундуках и лавках из дорогих тканей.

‒ Ну а ты как? Вижу, надоело по лесам одиноким волком? Семьей вон обзавелся.

Венрад качнул головой.

‒ Только дочерью. Жены нет...

Но спросить подробнее Боягорд не успел ‒ по дому разнесся громкий и тоскливый волчий вой.