Текст книги "Сестра моя (СИ)"

Автор книги: Иви Тару

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Глава 17. Мысли разные... опасные

Три раза кряква подала голос, но Яр не спешил выйти, смотрел на девку, что стояла, склонив голову набок, словно прислушиваясь. Собаки так делают.

‒ Ладно уж, выходи, ‒ крикнула она. ‒ Я же знаю, что ты вон в тех кустах засел.

Яр вышел, усмехаясь. Не шибко ждал, что придет, не ждал, но надеялся. Отчаянная девка, так-то.

‒ Ну, что, учиться пришла?

‒ А ты думал, зачем? ‒ Рада поправила на плече лямку сумы.

Одета она была, как обычно, для охоты, но без лука, лишь с ножом на поясе. Да шапка другая, в этот раз мягкий суконный колпак с отворотами. Сума через плечо была наполнена травами, он видел торчащие листья. Рада заметила его взгляд, пояснила:

‒ Перед Купалой травы в самый сок входят, вот набрала, пока шла.

Яр поманил ее за собой, повел тропинкой до небольшой полянки.

‒ Тут сподручней будет.

Она не спорила, положила суму у дерева, скинула шапку, уставилась на меч у его пояса.

‒ Давай, ‒ в голосе нетерпение.

Он усмехнулся, нагнулся и поднял с земли деревяшку.

‒ Это что?

‒ Твой меч. ‒ Его позабавило, как она уставилась на подобие меча, вырезанное им за вчерашний вечер. ‒ Пригодилась та лопата.

Рада повертела деревяху в руках, прыснула от смеха, но тут же крепко ухватила рукоять своего оружия и направила на Яра.

‒ Ну же! Что стоишь? Мне идти скоро.

Яр заметил, что меч она держит если и не совсем правильно, то и не так, как обычно держат бабы скалку.

‒ Училась когда? ‒ Он подошел и поправил ее стойку. ‒ Вот так стой, ноги чуть согни. Да не так, слегка, чтоб качнуться могла туда-сюда.

Он встал рядом и показал как. Она кивнула, исправилась. Яр зашел сзади, осторожно взял ее руку с мечом в свою, сделал небольшой замах, слева направо, потом наоборот.

‒ Пробуй сама, ‒ он отпустил ее и отошел.

Рада послушно повторяла движения. Яр смотрел, ноздри его раздувались, он все еще чувствовал запах ее волос ‒ мед и душица. Она рубила воздух с каким-то остервенением, будто видела перед собой врага и с каждым ударом приближалась к нему все ближе и ближе.

‒ Ладно, хватит. Устанешь, не будет сил домой идти.

‒ Смотри, чтоб сам не устал. Становись, ‒ она кивком указала на место перед собой.

Яр покачал головой, но поднял с земли слегу, отломил по росту, встал в стойку. Она ударила без предупреждения, налетела коршуном, он сделал шаг назад, ушел от удара, поднырнул под ее руку, оказался за спиной, обхватил локтем за шею.

‒ Э-э-э... так нечестно! ‒ крикнула она.

‒ В бою также будешь противнику кричать?

‒ Пусти! ‒ приказала она и обернулась, когда он послушался. ‒ А ты откуда мечевой бой знаешь? У нас парни на кулачках все больше и топорами машут. Но знатно машут, иной раз и с мечом не устоять.

‒ Так училась бы на топорах, ‒ Яр усмехнулся.

‒ Еще скажи, что девке это не надобно, ‒ с угрозой предложила она.

‒ Не скажу, но удивляюсь. Вижу, что с мечом управляешься, будто раньше в руках держала.

Она помолчала, подумала, потом ответила:

‒ Отец у меня умеет, он раньше у нурманов жил, в молодости. Сейчас кметей Боягордовых учит, а меня не хочет. Просила, но ни в какую. Я тайком подсматривала, ну, и повторять пробовала.

‒ Боягорд-то тебе стрый или вуй* получается?

‒ Ни то, ни то. Они с отцом побратимы. Так что я ему никто. У меня, вообще, кроме отца никого нет. А твои где? Есть же у тебя родичи?

Яр издал звук ‒ то ли смех, то ли стон.

‒ А я как ты. Только у меня совсем никого, ни отца, ни матери. Были родичи, да сплыли, те же, что остались, лучше б живы не были, когда вернусь.

‒ А ты вернуться хочешь?

‒ Не сейчас. Вот найду свою землю, тогда посмотрим.

‒ Землю? ‒ У Рады дух захватило. ‒ Ты землю будешь искать?

‒ Да. То место, где смогу жить, сам, своим порядком, ну и товарищи мои тоже.

‒ Они у тебя молодые еще. Тоже сироты?

‒ Считай так. Я им заместо старшего брата.

Лицо у нее стало задумчивое, потом она дернула плечами и неожиданно сделала выпад. Яр успел отбить удар, отступил.

‒ Ишь ты! Исподтишка решила?

‒ А ты от супротивника сигнала ждать будешь? ‒ На лице ее заиграла язвительная улыбка. ‒ Я тебе удар должна, ‒ левой рукой она тронула кончик своего носа.

‒ Давай, ‒ Яр пошел в наступление, нанес несколько несильных ударов, заставив пятиться.

Рада прищурилась, замахнулась, потом ловко перекинула меч в левую руку и ткнула ему в бок, он успел чуть согнуться, развернуть корпус, меч не достал, Рада досадливо цыкнула, но пользуясь тем, что Яр не успел выпрямиться, поднырнула у него под рукой и правой, теперь свободной от меча, нанесла удар кулаком в нос. Несильно, по касательной, все же сработала выучка ‒ тело реагировало само, но это касание пробудило в нем ярость сражения. Он успел хватануть ее за рукав, дернул на себя, бросил слегу, перехватил ее руку с деревяшкой, она извернулась змеей, зашипела от боли в выкрученном запястье. Снова он держал ее за шею локтем, прижимая к себе спиной. Только теперь отпускать не спешил, хоть она и дергалась, грозила прибить, если не отпустит.

‒ Супротивнику тоже будешь кричать, чтоб пустил? ‒ засмеялся он ей прямо в ухо.

‒ Да пусти ж, ты, тать лесной!

‒ А вот представь, что я тать. Что делать будешь? Слезы не помогут, я злой, сильный. Конец тебе пришел, девица.

‒ Да прям!

Она ткнула его локтем в бок, он засмеялся:

‒ В битве противник твой в латах будет. От такого удара шума лишь много, а рука у тебя онемела.

‒ Если он в латах, так и я. Руке ничего не будет.

‒ Хм... ‒ Он положил подбородок прямо на ее макушку, для этого шею пришлось нагнуть. ‒ Ну и маленькая ж ты!

Она голову тоже наклонила, уклониться пыталась. Потом саданула пяткой ему по ступне, вернее хотела, но ногу-то он убрать успел, тут она и подсекла его за щиколотку.

Яр упал на спину, но из рук ее не выпустил, лишь развернул к себе лицом, увидел перед собой ее широко распахнутые глаза, перекатился, подмял под себя, распял руки на земле. Она смотрела на него все так же во все глаза и даже рот приоткрыла, то ли от удивления, а может, от страха, но молчала, пощады не просила. Он тоже молчал, завороженный тем, как в глубине ее глаз переливается зелень, от нежно травянистого до цвета темной болотной травы.

‒ Проиграла, ‒ сказал он, когда молчание затянулось, и надо было уже что-то решать: то ли целовать ее начать, то ли еще чего... Впиться бы в эти губы, прикусить до стона...

‒ Нет, ‒ коротко бросила она, глаза сузились, ноздри раздулись.

‒ А вот и да, ‒ Яр чуть приподнялся, ему казалось, что своим весом он ее сейчас в землю вдавит, так что потом откапывать придется, но не встал.

‒ Нет! ‒ Она помолчала, потом вздохнула и призналась: ‒ Да. Твоя победа. ‒ Вздохнула. ‒ Пусти. Пора мне.

Яр вскочил, подтянул ее вверх, поставил на ноги. Подобрал деревянный меч, припрятал его и слегу в траву у дерева. На Раду старался не смотреть, она отряхивалась, сметала с косы травинки и хвою, оправляла выбившуюся из-за пояса рубаху. Надо было что-то сказать, но он не знал что. Не придет, наверное, больше. Ладно. Он вздохнул, постарался, чтоб не услышала.

‒ Ой, смотри, тут колодица**, ‒ услышал он ее удивленный голос.

Рада показывала на сооружение из жердей, спрятанное меж двух осинок, за границей поляны.

‒ То моя, ‒ пояснил Яр. ‒ Зимой ловил. Сейчас зверь севернее ушел. Иногда жалею, что я не куница какая-нибудь, уже добежал бы до моря Биармского.

‒ Куница! ‒ фыркнула она. ‒ Еще соболь, скажи. Может, белая виверица***?

‒ Да хоть зайцем, ‒ усмехнулся он.

Когда она расхохоталась, он понял, что обиды не держит. И хорошо, значит, не успела понять мысли его не совсем честные.

Рада подняла шапку, натянула на голову. Ей давно надо было идти, но почему-то не хотелось. Яр открылся ей с другой стороны, и видела она его теперь иначе, не оборванцем из лесной глуши, возможно, за что-то неправедное из рода изгнанным, а кем-то более близким, пока еще не поняла кем. Перемена эта случилась даже не потому, что вот только-только валялась под ним на земле и была в полной его власти, чем он не воспользовался, а из-за признания его, скорей всего, неосторожного и тем более ценного. Значит, вот куда нацелился. Биармия! Северная страна, про которую чудеса рассказывают, что зверя там столько, что он сам к человеку выходит. И что кое-кто из охотников туда смог добраться, но путь, конечно, никому не показывает, потому что дурных нет.

В задумчивости она даже позволила ему проводить себя до камня у кромки леса.

‒ Иди, давай, ‒ она махнула. ‒ Не смотри, мне переодеться надо.

‒ Завтра придешь?

Рада помотала головой.

‒ Купала же! Праздник. Совсем вы тут в лесу одичали. Иди!

Без лишних слов он повернулся и скрылся в кустах.

Рада долго всматривалась ‒ ушел, нет? Потом медленно переоделась, постанывая от боли в боках, наверняка утром обнаружится там немало синяков. Ныла натруженная мечом кисть, но еще более чувствительным стали места, где кожи касались его пальцы. Тело помнило тяжесть мужского тела на нем, как лежала распластанная, как жаром обдало всю от макушки до самых пяточек. Хорошо, хоть не заметил. Да и что с него взять ‒ мужчины такие вещи иначе чувствуют. Умилка с другими бабами в поварне меж собой всякого рассказывали, и про это тоже. Они с Зо́рей сидели в уголке, прыскали в ладошки, краснели, пихали друг друга в бока от смущения, но не уходили. Интересно ведь.

Рада поднесла тыльную часть ладони к щеке, ей показалось, что на ней еще остался его запах, и пока шла домой, через перелесок и полем, душа и ум ее жили в ладу, ровно до того, как показался высокий скат терема на дворе Боягорда. Дом, переставший быть домом. Еще раньше она думала, что дело в тетке Переславе, та злобненька, оттого и дому плохо. Сейчас же мысль пришла ‒ вдруг темное в душе Переславы не от нее самой, а от того, что в доме поселилось, оно слабые души в навь тянет, внушает неправедное. Выходит, давно уже в доме нехорошо, а она и не замечала, а может, не хотела замечать. Всегда ж проще голову под крыло спрятать, как птицы делают, и не видеть того, что не хочется.

Дома она выложила на стол травы. Собрала в кучки, что куда. Эти на печь сушить, эти в пучки по углам развесить, эти в мешочки, да в укладки, для запаха и защиты от червя. Пока хлопотала, поспела на печи каша. Домовик получил свою долю, из угла донеслось что-то вроде мяуканья. Рада усмехнулась. Домовиков обычно на ночь кормят, но у Рады он был избалован, вон как Зо́ря почти. Вспомнив ее, мысли вновь вернулись к нехорошему, тревожному. Теперь она уже сомневалась, видела ли то, что видела. От жары Зо́ря сомлела, а ей показалось в дыму да пару, что вырос у нее на груди игольчатый ледяной цветок. Увидеть бы Зорьку, поговорить, в глаза поглядеть, убедиться, что все страхи пустое. Но идти к ней боязно, не хотелось мать ее там встретить, вчера Переслава чуть не зашибла ее, спина-то до сих пор помнит.

Накануне праздника все баню топят, омываются, чтоб к Купальскому огню чистыми прийти. Зо́ря по любому пойдет, обычай соблюсти, даже если мыться не станет после вчерашнего, а вот потом Рада с ней и перемолвится. Повеселев от того, что решение найдено, Рада села за поясок, теперь ей хотелось скорее доделать, теперь знала для кого.

Как и думала, удалось Зо́рю подловить, когда та из бани вышла, распаренная, в чистой рубахе, из-под льняного плата по спине волосы мокрые струятся. Рада коротко свистнула, Зо́ря обернулась, увидела, побежала мелко ногами перебирая. Рада утащила ее за угол овина.

‒ Как ты, сестрица? ‒ Рада не спешила обниматься, держала ее за плечи, рассматривала. В глаза глядела, не мелькнет ли в них что нездешнее, чуждое.

‒ Не знаю, ‒ призналась Зо́ря, ‒ очень странно. То весело, то грустно. То плакать хочется, то петь, танцевать. Устала. ‒ Она прижала кулачок к груди. ‒ Болит все.

‒ У меня тоже болит, ‒ Рада, наконец, обняла ее. ‒ Спина. Как мать твоя по ней ушатом съездила, так и болит.

‒ Ой, ‒ Зо́ря качнула головой, ‒ ты хоть не слышишь ее стенаний, а мне с утра до вечера слушать приходится. Скорей бы уж наши батюшки вернулись. При отце мать тихонько себя ведет.

‒ Да, скорей бы. Соскучилась я. Может, завтра приедут? Как раз на праздник.

‒ Хорошо бы. На берегу уже видела, столы ставят, бревно принесли живо-огонь**** добывать. Чучело Купалы завтра делать пойдешь? В прошлом годе так смешно было. Милорада, женка Устяши, такую моркву принесла, что все со смеха валялись. Помнишь?

Рада усмехнулась, вспомнив огромную морковину, приделанную к соломенному чучелу Купалы на месте детородного уда. День завтра обещал быть длинным, да он таковым и был. Купальский день ‒ самый длинный в году, ночь коротка. Утром молодухи пойдут нагишом в росу садиться, чтоб дитя зачать скорее, девки лицо умывать ‒ от прыщей избавляться. Бабы, что поумнее, росу соберут в скляночки, для заговоров и наговоров на здоровье и деторождение лучшее средство. Днем будут угощение на столы собирать, чучело мастерить, мужики столбы ставить с навершником-колесом, пропитанным дегтем. С утра до утра огонь и вода праздновать единение будут. Как костры зажгут, так хоровод заведут, потом через костры прыгать начнут, потом в реку полезут. Купальский огонь и купальская вода даже смерть отодвинуть могут. Найдутся и те, кто в лес пойдут, папоротников цвет искать и нечисти не испугается. Ведь в эту ночь грань миров исчезает, навьи духи свободно по земле ходят. Рада застыла. Если они тут свободно ходят, значит, и людям к ним можно?

Зо́ря погладила ее по щеке.

‒ Вот опять ты задумалась, сестра. Пора мне. Матушка сейчас выйдет, я нарочно раньше всех помылась, не парилась даже, знала, что ты ждать будешь, да и немоготно мне в такой жаре, дышать нечем и голова кружится. Завтра на Купалиях наговоримся, расскажешь мне, кто твои мысли так сильно занял.

Она улыбнулась, поцеловала Раду в щеку и убежала.

***

Переслава лежала на банном по́лке, длинные русые волосы мокрой змеей свились вокруг головы. Где-то внизу Умила поддала воды в раскаленный зев печки. Пар мягко коснулся обнаженного тела, погладил по спине, а потом по спине прошелся веник, обдав жаром. Хорошо-то как! Умила хлестала ее от макушки до пяток, хлестала так, что Переславе казалось в отместку за вчерашнее. Ничего, пусть знает свое место. Слишком воли взяла, раз решила, что она в этом доме не просто холопка. Пусть бьет, думает ей больно делает? Нет, боль ‒ это иное. Боль ‒ это когда сердце на кусочки режут, а никто не видит, и сказать некому. Она приподнялась, рукой показала Умиле ‒ хватит. Села, ноги вниз свесила, лицо руками огладила, прошлась по груди, бокам. Как бы ей хотелось, чтоб и душу так же вот распарить да омыть можно было. Чтоб смыло все тяжелое, нерадостное.

Умила стояла перед ней с веником, ждала, что хозяйка прикажет. Видела, Переслава, что разглядывает ее холопка, водит по телу глазами.

‒ Что смотришь?

‒ Ай, и хороша ты, хозяюшка, ‒ пробормотала Умила, ‒ как девка прям. И не скажешь, что ребеночка выносила.

Похвала заставила нахмуриться. Вроде и польстила, а все кажется, что укором сказано. Выносила, да одного всего. Умила троих родила, все уже выросли, кто куда разбежался. Раз за разом сыновей рожала, может, и больше бы родила, если б Макошь послала. И чего бы не родить, вон бедра широкие, груди как кочаны капустные. Переславе восемнадцать было, как она за Боягорда вышла, Умила старше была годков на десяток, тогда разница не так заметна была, сейчас же Умила ей по виду и в матери годится. Только с матерью Переславе никогда поговорить по душам не хотелось, а вот с холопкой всегда общий язык находила. Боягорд уже лет пять как из стряпух ее ключницей сделал за верность и расторопность. Вчерашняя угроза продать ее в робы на южных базарах просто угроза, нет у нее такой власти. А что есть-то? Одна лишь дочь, да подарки мужнины. Одна она на всем белом свете, хоть и при живых родичах.

‒ Что ты, матушка? ‒ всполошилась Умила, видя, как по щеке Переславы катятся слезы. ‒ Да что случилось?

Переслава протянул к ней руки.

‒ Прости ты меня, ради дня Купальского! За вчерашнее, за слова грубые. Не в себе была, испугалась сильно.

В ответ Умила разрыдалась только сейчас поняв, как обидели ее вчерашние пощечины, а вовсе не угрозы хозяйки ‒ продать-то ее хозяин не даст, да и сыновья давно предлагали ей выкупиться. Она все не решалась, привыкла к дому, к людям, к спаленке своей, хоть и небольшой, но давно обжитой. Здесь ей и почет от челяди, и от хозяев зла не видела, чтоб такого уж совсем невмочного. У сыновей же с невестками придется уживаться, притираться. Нет, такая уж у нее судьба, видать ‒ за чужим добром приглядывать.

‒ Да я ж понимаю, ‒ Умила утирала слезы, ‒ сама мать. Зоренька-то такая красавица, слов нет. Вон как за последний годочек расцвела, грудь рубаху распирает…

‒ Вот и норовят ее сглазить, особенно девка эта. Ох, Умила, чует мое сердце, погубит она Зореньку. Ты уж обещание сдержи, честно Боягорду расскажи, что в бане видела.

Умила еще раз всхлипнула и замолкла. Ох, тяжкий выбор ей предстоит. Рада ж не злая совсем, наоборот, веселая, до помощи всякой охочая, работящая. При ней Зоренька и правда другой становилась: работы не чуралась домашней, девичей, и слез и капризов меньше стало. Другая мать радовалась бы такому, ан нет.

Переслава встала, пересела на лавку у стены, взяла мыльный корень, Умила поливала ей горячей водой из ковша, Переслава терла белое тело мешочком с пахучими травами, опять жалея, что нельзя так же просто от мыслей избавиться, как от грязи на теле.

Потом Умила сама намылилась, окатилась. Вышли в предбанник, в простыни закутанные, распаренные. Переслава на лавку прилегла, за квасом потянулась. Холодненький, и сразу сон недавний вспомнился, а вслед за ним и лед на полу, и Зоренькины стылые руки. Нет, не думать. Она помотала головой. Нет. Во всем девка виновата, она проклятая. Сразу как появилась, над Зо́рей власть взяла, волю свою навязала. У них даже крови в один день начались. Умила сказала, она ж рубахи застирывала. Надо дочь замуж скорее выдать, уедет в другую семью, туда лешачке ходу не будет, а если Переслава не сплошает, то ее к тому времени и вовсе не будет. Нигде.

_______________________________

*Вуй ‒ дядя по матери, стрый ‒ дядя по отцу

**Колодица ‒ ловушка из жердей для отлова куньих

***Виверица – горностай

****Живо-огонь – огонь на Купалии добывали трением

Глава 18. Ночь Купалы

На пологом берегу Волши расцвели костры. Самый большой горел на взгорке. Над ним ‒ столб с колесом, пока не подожженный еще. Если встать рядом да посмотреть на реку, то покажется она длинной огненной рекой ‒ вот как далеко костры уходят. Весь Кологрив сегодня Купало празднует. Днем девки из соломы чучело плели, наряжали в старые мужские порты и рубаху. Мужики столы сколачивали, бабы угощение таскали. В эту ночь никто спать не будет, а кто будет, тому счастья не видать. Даже старики поодаль уселись, посмотреть, молодость вспомнить. В эту ночь нет различия между боярином, купцом или черным людом. Да и как кого различить? Все, как один, в беленых рубахах без поясов, в пышных венках на головах. Веселятся, славят солнечного бога, приносят требы для хорошего урожая и здоровья.

Для девок и парней этот день особый. Те, кто зимой, весной друг к другу приглядывался, сейчас могут чувства проверить. Много пар в эту ночь сложится, чтобы к осени свадьбы сыграть. Девки, что еще не просватаны, старались, плясали возле костров. Если у девяти костров спляшешь, точно суженного найдешь. Парни девок в пляс утаскивали, крутили, те повизгивали.

Зоря стояла чуть в отдалении от всех, в полумраке, и лишь отблески пламени падали на ее лицо. Рады почему-то не было, она даже не заметила, когда та исчезла. Днем они бегали в луга, рвать цветы и травы для венка. Шестнадцать разных трав надо было вплести в венок. Рада ходила по высокой траве, срывала цветы и кидала Зо́ре: душицу, нивянку, чистотел, купальницу, василек, зверобой, веточки рябины и березы. Зо́ря брала цветы невпопад, не прикидывая, что с чем рядышком красивее будет. Рада присела рядышком, начала свое плетение.

‒ Как думаешь, найду я суженного сегодня? ‒ Зо́ря держала в руках нивянку.

‒ А что бы и нет? Сегодня такая ночь, что все можно. Судьбу переменить. Так бабка Елага мне говорила.

‒ А как? Как судьбу переменить? ‒ Зо́ря подняла на нее глаза. ‒ Знаешь?

Рада пожала плечами. Этого ей Елага не рассказывала, да она бы все равно не запомнила. Мала была еще.

‒ Знаю только, что кто в этот день празднику не радуется, того русалки запросто увести могут. Так что кончай горевать.

‒ Не горюю я, ‒ отозвалась Зо́ря. ‒ Просто невесело. Не знаю почему. Жарко. Душно. Вот бы снег пошел, вот бы радость!

Рада углядела в траве алый горицвет, нарвала охапку, отобрала у Зо́ри венок, встала вплетать в него яркие цветы.

‒ Знаешь, как еще цветок называют? Зорькой, ‒ Рада показала результат. ‒ Ты сегодня самая красивая должна быть.

Зо́ря ничего не ответила, принялась лепестки у нивянки отрывать, шевеля губами: «Найду, не найду, найду, не найду...»

‒ Найду! ‒ она показала Раде последний лепесток. ‒ Кабы можно было верить цветам, я б счастлива стала.

‒ Цветам не знаю, а мне можно, ‒ Рада обняла ее. ‒ Ты будешь такая счастливая, что и в кощуне не сказать. Обещаю. Веришь ли?

‒ Знаешь, я лет с семи никаким обещаниям не верю.

‒ Да разве ж я тебя когда обманывала? ‒ Рада даже захотела обидеться.

‒ Нет. Помнишь полынью? Как мы парня вытащили?

Рада кивнула. Конечно, помнит.

‒ Он же мне тогда жениться обещал, ‒ Зо́ря усмехнулась. ‒ Вырасту, говорит, женюсь на тебе. Да что-то не видать женишка.

‒ Ой, да неужто ты прям с того дня сватов от него ждала?

Зо́ря неуверенно пожала плечами. Ждала, не ждала, но сейчас все обиды прошлые и настоящие стали ярче, глубже, приобрели новое значение. Казалось, что все против нее, все люди, весь мир. Даже Рада... Все подсмеивается, не хочет понять кручину ее девичью. Не видит, как сердце у нее болит. Зоря тронула место на груди, где порой тонко и больно кололо острой иглой. Вот Рада говорит, что костер купальский все излечит, но мысли о предстоящей ночи тревожили, необъяснимый страх поселился в душе, клонил некогда гордую шею, не давал глазам открыто смотреть на белый свет. Рада обняла ее.

‒ Сестричка моя, не печалься. Найдет тебя твое счастье. Вот прям скоро-скоро. Пойдем, там уже люди собрались, наверное. Гони прочь мысли дурные. День сегодня такой ‒ радостный.

Пора было идти, они медленно двинулись к реке. Каждая думала о своем.

Сейчас же в темноте, расцвеченной кострами, Зо́ря стоял одна, Рада запропастилась куда-то, наверное, бегает вместе со всеми, веселится, но это и к лучшему. Станет ведь тормошить, к огню потянет, а ей совсем не хочется туда, где так жарко пляшут пламенные языки.

‒ Хоровод! Хоровод! ‒ тут и там начали выкрикивать со всех сторон.

К Зо́ре подбежали подруженьки, схватили за руки, потащили.

‒ Что ж, стоишь? Вон там уже зачали. Веди, Зоренька!

В отдалении виднелся круг людей, плавно текущий меж кострами. Зо́ря схватила ближайшую подругу за руку и повела за собой, та взяла руку второй подружки. Так, увлекая все больше и больше людей, они пошли, закладывая круг, чтоб опоясать как можно больше костров. А парни и девки все подбегали, брались за руки последнего идущего. Некоторые парни разбивали цепь, вставали прям в середину хоровода, особенно, если видели девку, что по нраву была. Никто не обижался, смеялись.

‒ Песню! Песню!

Зо́ря оглянулась, удивилась и порадовалась длине хоровода.

‒ Купало, Купало, темная ночь, ‒ завела она, удивляясь, как слабо звучит ее голос, ‒ темная ночь...

‒ Темная ночь, ‒ подхватили тут же еще несколько голосов. ‒ Где твоя дочь?

‒ Во саду-садочке... ‒ запели уже все. ‒ Рвет в венки цветочки...

‒ Рвет в венки цветочки...

Хороводный круг завернулся, уже был виден его конец, скоро замкнется. Зо́ря протянула руки последней девице в цепочке, но тут откуда-то набежала гурьба парней, с гиканьем, с присвистом, разбила круг в нескольких местах, встали в хоровод. Один из парней протянул одну руку последней девушке, вторую протянул Зо́ре. Она смотрела на него, хотела лицо увидеть, но из-за густого пышного венка, видела лишь кончик носа, губы и подбородок с небольшой, еще юношеской бородкой.

‒ Ай, краса моя, ручка-то холодная какая, дай согрею, ‒ парень стиснул ее ладонь крепко ‒ не вырвать.

Как же больно было руке, как жарко! Аж ноги подкашивались, но Зо́ря шла, держалась, всем телом чувствуя идущего рядом парня. От него пахло травами, чуть железом и кожей и еще чем-то сладким, может, медом. Бортник, что ли? Очень хотелось повернуться, посмотреть на него внимательно, разглядеть, что там под веночком, глаза увидеть. Почему-то важным казалось, но она так и не решилась. Три раза провернулся хоровод, прежде чем распался.

Рассыпались по берегу девки и парни, с хохотом и шутками-прибаутками. Одна пара разбежалась, прыгнула через костер. Но не удержались за руки, расцепились пальцы. Знать, не крепка любовь. Зо́ря смотрела, как все больше и больше пар совершают прыжки. Одинокие девушки тоже прыгали, не всем еще замуж пора, а очищение купальским огнем дело нужное.

‒ Что, душа моя, не прыгаешь?

Сердце окатило кипятком, она подняла голову. Парень в венке стоял рядом, она видела улыбку на его губах. Но не узнавала, не из тех он, что на девичьи посиделки в беседы приходили. Может, с другой части города, из Кузнецкой или Мистинской? Да нет, все равно бы мелькал тут и там. Парней, чьи семьи невест присматривали, все знали, хотя бы по имени да описанию. Парень подошел, взял за руку, она почему-то не сопротивлялась.

‒ Все еще мерзнешь? ‒ он наклонился и заглянул ей в глаза.

Сама не зная как, Зо́ря набралась храбрости, протянул руку, приподняла его венок, сдвинула со лба подальше. Увидела глаза, и словно кольнуло что-то, какое-то далекое, забытое. Парень положил ее ладошку между своими, поднес к губам, подул, согревая, то же самое сделал со второй рукой. А Зо́ря все стояла и смотрела, даже слов не находила. Хотя надо ж было что сказать. А что?

‒ Ручки-то у тебя маленькие, как у ребенка, ‒ парень гладил ее ладонь, пальчики перебирал, как на гуслях играл. ‒ Такими ручками, только пух небесных коз прясть на серебряной прялке.

Зо́ря фыркнула и немного очнулась.

‒ А и мастак ты слова говорить. Как боян-кощунник прямо.

‒ Слово мое честное, нет привычки неправду баять. Ты, скажи, душа моя, как имя твое?

‒ Тебе зачем? В ночь Купальскую нету разницы кого как зовут.

‒ Как знаешь, душа моя. Свое имя скажу тебе без утайки. Ратимиром меня зовут.

Зо́ря чуть приоткрыла рот. Вот так сразу имя сказать, не домашнее прозвище, вот как у нее ‒ Зо́ря, а настоящее.

‒ Слишком храбрый ты, навьих духов не боишься?

‒ Не боюсь. ‒ Ратимир смотрел без всякой усмешки. ‒ Меня Навь хотела уж один раз забрать, да не смогла. У меня оберег сильный есть. Хочешь покажу?

Тут Зо́ря и вовсе растерялась. Головой замотала. Зачем ей такие подробности? Что за странный парень? Лицом пригож, ничего не скажешь. Нос не кривой, как у иных парней, что с горбинками или вовсе на бок свернуты от кулачных боев с измальства. Плечи широкие, и хоть не бугрятся, как у Мышаты, например, но видно, что силушкой не обижен. Ростом не высок, ни низок, в самый раз: в глаза смотреть можно, головы не сильно задирая. Он же тем временем, наклонился к ней и прошептал:

‒ Пойдем прыгнем через огонь, душа моя.

‒ Нет, ‒ Зо́ря попятилась. ‒ Не хочу, прости. Не буду. Не могу...

Ратимир, не слушая, взял ее за руку и потащил к костру, пришлось ей бежать, опасаясь, что если не подчинится, то так в костер и упадет. Ноги их оттолкнулись от земли, Ратимир прыгнул выше и дальше и ее за собой подтянул. Пламя лизнуло рукава, подол длинной Зориной рубахи, она ничего не чувствовала, ощутив себя легкой пушинкой, улетающей ввысь. Кажется, она замахала руками, вернее, попыталась, но рук не было, была лишь одна ее внутренняя суть, без тела, без ничего. Сверху открылся темный провал, небо неслось навстречу, звезды стали больше, ярче, ослепили глаза, и Зо́ря поняла, что сейчас ее не станет, совсем. Поняла, страх окатил ее, но тут же пропал. «И хорошо, и ладно», ‒ подумала она, смиряясь. Но одновременно с тем, как она неслась в темной искристой пустоте навстречу провалу, рядом появился еще кто-то и обнял ее бесплотную, бестелесную, кольцом рук. Сразу стало тяжело, вновь обретенное тело повлекло ее вниз, к земле, стрелой, пущенной из самострела.

Лицо, склонившееся над ней, казалось знакомым и чужим одновременно.

‒ Ты кто? ‒ спросила Зоря.

‒ Ратимир, ‒ чуть улыбнулся парень, ‒ а ты мне свое имя так и не назвала.

‒ Миловзора, ‒ шепнула она. ‒ Почему я лежу?

‒ Я тебя положил. Как прыгнули мы, так ты чувств лишилась, еле подхватить успел. Хорошо оберег мой всегда со мной. Я тебе его на грудь положил. Уж прости за вольность.

Зо́ря чуть приподняла голову, на груди ее лежал холщовый мешочек с затянутой витым шнурочком горловиной.

‒ Возьми, ‒ она сняла мешочек, протянула. ‒ Лучше мне.

Он взял мешочек, но так, что и руку ее захватил.

‒ На такую ручку не всякую варежку наденешь, ‒ пошутил он, любуясь белыми пальцами. ‒ Всё холодны, даже огонь не согрел. Подожди, ‒ он развязал мешочек, вытащил что-то и натянул на ее пальцы.

‒ Что такое? ‒ Она оперлась на локте, смотрела на руку, почти полностью спрятанную в варежке, маленькой, на детскую ладошку, самой обычной, не считая вышитой красногрудой птички. ‒ Откуда у тебя это? Моя варежка... ‒ она тихо засмеялась. ‒ Откуда?

‒ Да верно ли говоришь? ‒ Ратимир смотрел так пристально, будто насквозь пронзал.

‒ Моя. Вторая дома лежит, в укладке. Жалко выбросить было, там птичка красивая, матушка вязала.

‒ А где ж ты первую потеряла?

‒ Да было дело. На реке. Маленькая я была. На санках катались. Ой, вспоминать не хочу даже тот день!

‒ А я помню, ‒ он еще больше склонился над ней. ‒ Помню все, до мельчайшего мгновеньица. Как позвал девочку на санках прокатиться, маленькую, молодше меня. Как катились мы, она меня за пояс держала, как темная вода впереди раскрылась, как я упал, как вниз меня тянуло, думал, не удержусь за кромку, как девочка, хоть и малышка совсем, подползла, руку протянула... в варежках этих.

‒ Ой, ‒ протянула Зоря, ладошкой рот прикрыла, чтоб не вскрикнуть громче. ‒ Так то ты был? Ой...

Ратимир помог ей сесть и сам рядом примостился. Смотрели друг на друга и улыбались. Будто все эти девять лет знали друг друга, просто не виделись.

‒ Все помню, ‒ сказал он, наконец, ‒ и слова свои тоже помню, что обещал. А ты, помнишь ли?

Зо́ря опустила голову, скрыть смущение. Ратимир лицо ее за подбородок поднял, в глаза заглянул, увидел в них ответ и губами коснулся ее губ.