Текст книги "Сестра моя (СИ)"

Автор книги: Иви Тару

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Зо́ря не отшатнулась, лишь вздохнула и руки ему на плечи положила.

‒ Помню, ‒ ответила, когда он от губ ее оторвался. ‒ Помню.

‒ Ратша! ‒ донесся до них мужской зычный голос. ‒ Ты где? Там идти пора! Колесо жечь!

Ратимир дернулся, вздохнул, вставая.

‒ Зовут меня. Там все наши, мать и дядька.

‒ Иди, ‒ она протянула ему руки, чтоб подняться помог.

‒ Назови имя отца своего, чтоб знал куда сватов слать.

‒ Боягорд, ‒ ответила Зо́ря. ‒ Торговый гость из Пушной частины.

‒ Жди. Как...

‒ Ратша! Да русалки тебя, что ли, утащили? ‒ снова прокричал кто-то.

Ратимир сжал кулаки, дернул щекой и быстро пошел прочь. Зо́ря долго высматривала его спину в беленой рубахе, среди таких же, пока темнота не скрыла его совсем.

***

Как стали собирать хоровод, Рада еще сидела у костра соседнего кузнецкого конца, куда подошла проведать Липеня и Огняну. Жена кузнеца, рослая с сильными руками и ногами, заправляла праздником, зычно отдавая распоряжения. Распущенные волосы темной медью лежали на плечах и в отблесках костра вспыхивали огненными искрами. Раде нравилась эта женщина уверенностью и статью. Понятно, что ей самой такой не быть, так хоть посмотреть на ту, кому Макошь со Сварогом столько огнь-жизни отмерили. Огняна сразу же принялась угощать квасом и пирогами.

‒ Ешь, девка, а то худющая вон какая. К тебе такой ж лядащий и посватается, ‒ смеялась Огняна.

‒ Можно подумать, женихи так невест подбирают, по стати? ‒ отговорилась Рада.

‒ А то! Смотри на меня, ‒ Огняна раскинула руки, ‒ не было мне жениха под стать, кто ростом мал, кто силой обделен. Родители уж всех перебрали, никто по нраву не пришелся, а шел мне уж двадцатый год, еще чуть и перестарок. Но я так решила, лучше в девках, чем за нелюбого идти.

Рада кивнула с пониманием. Ей стало интересно.

‒ Потом, значит, Липень посватался?

‒ Да ну... ‒ Огняна махнула рукой, ‒ он же не Кологривский, приехал из Студюжны, крицы привез на продажу. Да и схватился на улице с заморским гостем, улицу они вишь не поделили. Тот со своими людьми шел, а Липень их обогнать захотел. Так слово за слово и сцепились. Побил он их сильно, а гость и вовсе помер. Силушки-то Липеню не занимать. Нажаловались иноземцы посаднику, Липеня на суд и привели. Тот хотел было виру назначить, но больно уж заморцы возмущались и требовали за соплеменника крови.

‒ Ой! ‒ Эта история Раде была внове, она и не знала про коваля такого. ‒ И что?

Огняна потупила взор, красуясь.

‒ Привели его на лобное место, голову рубить, а тут я. Беру, говорю, этого убивца в мужья.

Рада аж пирогом поперхнулась, Огняна ее по спине легонько похлопала, отчего Раду чуть к земле не прибило.

‒ Ох, ‒ она выдохнула, ‒ а как это, в мужья?

‒ Есть обычай. Старый-старый. Любая женка немужняя или вдовица может приговоренного в мужья потребовать. Липень-то добрейшей души человек, а что прибил ненароком, так не надо было его задирать. Он у меня вишь какой, ‒ Огняна с любовью посмотрела на мужа.

Тут и сам Липень к столу подошел, стал расспрашивать об отце: когда ожидать, есть ли вести. Рада все обсказала, что знала, а сама поглядывала на одного из парней, чье поведение казалось странным, все-то он в тени держался, а когда народ в хоровод пошел сбиваться, скользнул к столам с угощением. Парень, как и положено, в рубахе без пояса, в венке, сплетенном явно неумелыми руками, складывал еду со столов в мешок, зыркая по сторонам из-под листьев, падающих ему на глаза. Возмущенная Рада только собралась крикнуть на него, как парень отступил от стола и словно растворился. Ей бы вернуться, встать в хоровод, но что-то толкнуло ее последовать за воришкой.

Сначала он шел по берегу, потом свернул к лесу. Рада перешла на бег, догнала парня, дернула за рубаху.

‒ Стой-ка! ‒ приказала она.

Парень обернулся, отшатнулся даже, наверное, от удивления. Рада узнала Вельшу.

‒ Вот кто еду с праздника ворует? Ай-ай-ай, ‒ погрозила она пальцем.

‒ Чего пристала? ‒ буркнул он. ‒ Иди давай!

‒ Не пойду! А где ваш этот, главный? Тоже здесь, угощение со столов крадет?

Руки вдруг прижались к туловищу, да крепко. Рада даже не сразу поняла, что это кто-то сзади держит ее. Она вывернула шею, чтоб увидеть кто стоит за спиной.

‒ Да, душа моя, Зовутка, только не еду краду, а красных девушек, ‒ насмешливо шепнул в ухо Яр. Теперь-то она узнала его голос, и запах, и насмешливый тон.

‒ Меня не скрадешь, ‒ Рада дернула плечами, показывая, чтоб пустил.

Яр разжал объятия, махнул Вельше, иди, мол, и он пошел, что-то бурча себе под нос.

‒ Парням размяться надо, ‒ пояснил Яр, словно оправдываясь. ‒ Еды домашней поесть. На людей посмотреть, вспомнить, как люди живут.

‒ Так ты из леса уходить не собираешься? Ты ж хотел землю искать.

‒ Уйду, надо подготовиться только. Путь не близкий, всяких затыков попадется. А что еды взяли, так то тебе жалко, что ли?

Она помотала головой. Какая там еда? О чем он? Другое мысли волновало.

‒ А меня возьмешь с собой, если попрошусь?

От удивления Яр даже отстранился, глянул на нее внимательно, рассмеялся.

‒ Ты же шутишь?

‒ Нет, ‒ помотала она головой. ‒ Так как?

Он взял ее лицо в ладони, приподнял.

‒ Взял бы, коли сам знал куда идти. А так... Долгие скитания нам предстоят, не всяк мужчина выдержит.

‒ Значит, девке, по-твоему, дома сидеть, да щи варить?

Его губы тронула усмешка, нет, не обидная ‒ грустная.

‒ Щи, не щи, но в лесу теплой печки нет, ночевать на земле придется, хорошо, если до холодов найдем, где зимовать, а как нет?

‒ А как нет ‒ землянку выроем, печку сложим, дрова в лесу сами растут, еда по земле бегает. Что ж, ты думаешь, я всю жизнь в тереме просидела? Сам видел ‒ мои руки не только веретено держать умеют.

Яр негромко рассмеялся.

‒ А не жалко тебе будет дом, родителей оставить?

Рада хотела было возразить, что нет не жалко и осеклась. Отец... Зорька... Неужели сможет бросить их тут, оставить, отправиться куда глаза глядят? Не сможет, нет. Мечта о походе за новыми землями на глазах рассыпалась, как горох из опрокинутого туеса.

Яр понял, вздохнул, скорее облегченно, чем разочарованно. Все, что он сказал ‒ правда, да не вся. Не только холод и голод путников по неизвестным местам поджидают. Еще не известно, как пришлых местное население примет, могут и на вилы поднять, да мало ли опасностей впереди ждет. Парням его и то боязно, а если он девку с собой потащит, совсем худо будет. Да и как ее тащить-то? Замуж ведь не просится, сам он тоже не готов сватов засылать ‒ да и смешно было бы в его случае.

Они уже довольно далеко отошли от общего гуляния, костры, люди виделись маленькими, звуки веселья долетали отдельными взрывами смеха, обрывки песни: «...темная ночь... где твоя дочь...» Яр взял Раду за руку, привлек к себе, вдохнул запах волос, отдающих душицей и клевером, она не отодвинулась, стояла и дышала ему в грудь, сопела. Плачет, понял он, и сердце вдруг стало большим, огромным, так и бы вобрал в него всю эту ночь с кострами, песнями, звездами и с ней ‒ зеленоглазой охотницей. Потому что не повторится больше это чудо, не держать ему ее в объятиях, не целовать...

Не успев даже понять, что делает и зачем, он склонился еще ниже и поцеловал: раз, другой, а когда она робко ответила и потянулась к нему, дал волю рукам и губам. Тискал, мял ее, целовал нос, мокрые глаза, шею, маленькие ушки, что прятались под тугими завитками волос. Да и она гладила его за плечи, теребила волосы, стискивала так, что больно и томно делалось не только в голове. Вдруг она отодвинулась от него, уперлась ему в грудь вытянутыми руками.

‒ Стой!

Приказ, отданный каким-то нездешним глухим голосом, отрезвил Яра. Он тяжело дышал, она тоже. В приоткрытом рту белели жемчужинки зубов, глаза блестели огнем, как у зверя лесного в ночи.

‒ Ну и иди тогда, нечего мне тут, ‒ она медленно убрала руки. ‒ Прав ты, не по дороге нам. Ищи свои земли с соболями да куницами, про меня забудь. И я забуду.

Схватить бы ее, да уволочь, мелькнула у него мысль. И наверное, эту мысль она прочитала в его глазах, прищурилась. Яр не двинулся, слова не сказал, когда она сделала шаг назад, другой, повернулась и кинулась бежать туда, где в небо возносились языки пламени и снопы искр, что стремились достичь своих небесных звездных сестриц.

Глава 19. Дитя зарочное

Ноги несли ее по траве, пятки вбивали мелкие камешки в землю, не чувствуя боли. Как же горько, как сладко, как необычно! Никогда она не чувствовала себя такой легкой и тяжелой одновременно. Думаешь, подхватит сейчас ветер под белые руки и понесет былинкой сухой, а потом сбросит прямо под землю в глубь на два аршина. Рада остановилась лишь добежав до воды. Уперлась руками в колени, подышала. Губы горели, щеки пылали, все тело словно угольями обсыпало. Она подобрала подол рубахи и зашла в воду, омыла лицо. Стало чуть легче.

Только что Яр отказался от нее, это больно ранило, но зато у нее останутся эти мгновения нежности и страсти, с которой он держал ее в руках. От одной мысли об этом ее начинало трясти. Неужели он уйдет, уйдет и не вспомнит о ней, наверное? В чужих краях девки небось тоже имеются. Пока бежала от него, от его губ и рук, все надеялась, что догонит, вернет, скажет что-то... Каких слов ждала ‒ и сама не могла представить. Каких-то. Рада тряхнула головой, снова умылась. Вышла на берег, посмотрела туда, где веселится народ. Да какое ей дело до лесного бродяги? Подумаешь, губы нежные и руки горячие. Да она себе таких два десятка найдет!

Рада побежала к кострам, схватила по пути какого-то парня за руку, потянула за собой. Он и не думал отказываться. Разбежались, прыгнули. Как ни держал крепко парень ее руку, а все одно не удержал. Разжались пальцы, будто сами собой. Рада отбежала, смеясь. Эх, ты! Упустил свое счастье! Тут уже кто-то следующий подхватил ее за руку, закружил, завертел, она и не видела кто. Один, второй, третий тянули ее, каждый к себе, она ловко уворачивалась, убегала, дразнясь и сталкиваясь с другими девушками, которые так же хохотали, прыгали, раззадоривали парней. Рада вдруг встала, руки к груди прижала, всмотрелась: Зорька сидела чуть поодаль костров, да не одна. Да не просто сидела, а целовалась. У Рады от изумления рот открылся. Ай, да сестрица! Кто-то позвал Зорькиного молодца, он поспешно ушел, куда-то вверх по склону. Зо́ря осталась сидеть и все смотрела ему вслед.

Рада пошла к ней, Зо́ря увидела, вскочила.

‒ Ты где была?

В ответ Рада просто кивнула в сторону.

‒ К кузнецким ходила, а ты тут время зря не теряла. Что за молодец тебя обнимал-целовал?

Глаза у Зо́ри вспыхнули.

‒ Помнишь реку? Парня, что тонул? Так вот он!

‒ Да ну! А ты и поверила?

‒ Так у него варежка моя, он ее забрал. Говорит, оберегом ему стала.

Рада лишь губы поджала. Зорька доверчивая, ее обмануть ‒ что у ребенка блин из рта вынуть.

‒ Понятно. Тот самый ящером укушенный, что ли? Что хотел от тебя?

‒ Обещание исполнить. Помнишь, говорила, он жениться обещал?

‒ Ну, обещал, если не путаешь. И что, вот так за первого встречного пойдешь?

‒ Чего это за первого встречного? По нему видно, что не просто кмет какой...

‒ Да кто бы ни был. Поманил, ты и рада бежать... ‒ фыркнула Рада. ‒ Совсем гордости нет?

‒ Да ты завидуешь просто! ‒ Зо́ря вскинула на нее глаза, всмотрелась внимательно. ‒ Тебя-то никто замуж не позвал, вот ты и злобишься. И не позовет!

Рада посмотрела на Зо́рю с укором, но та уже распалилась:

‒ Матушка вот говорит, что ты порченная, тебе только леший в пару. Так и просидишь до седых волос у печки. А я замуж пойду. Жених мой роду знатного будет, такого тебе вовек не сыскать. ‒ От избытка чувств она топала ногой, кулаки сжимала

Слышать от нее такое Раде не приходилось, всегда они друг за дружку стояли, а теперь вот как значит: матушка ей говорила, и Зорька на ум прихватывала, теперь вот и выдала все свои мысли тайные.

‒ Конечно, завидую, ‒ согласилась она, ‒ как не позавидовать. ‒ Она подняла указательный палец левой руки, показала Зорьке. Она должна понять этот жест, этим пальцем они кровь свою мешали. ‒ Нет больше у нас кровного родства, пусть та кровь, что во мне ‒ твоя, а в тебе ‒ моя в землю уйдет, сгинет, пропадет. Тьфу! ‒ Она сплюнула на землю, прямо Зо́ре под ноги и пошла в темноту.

Зо́ря стояла, прикрыв рот руками. Что с ней, что она только что наговорила? Да кому? Раде, сестрице названной, той, что всегда помочь готова и с которой столько лет секреты друг другу поверяли? Навий морок не иначе. Купальский огонь очищает, он же все тайное явным делает. Неужели материны слова за столько лет Зо́ре в душу залезли, теперь вот выползли змеями подколодными? Все в голове у нее перемешалось. Сначала Ратимир объявился, выскочил, как печной дух из приоткрытой дверцы, смутил, растревожил. Потом Рада на нее с упреками накинулась. С чего она так про Ратимира? Она же ничего не знает, но как узнает... Зо́ря беспомощно оглянулась, Рады уже не видать. Как оправдаться, да и захочет ли слушать? Ой, беда...

Собственные губы казались грязными, злые слова испачкали их, надо бы смыть. Она побрела к воде, что масляно блестела под луной и еле слышно вздыхала, накатываясь на берег.

***

За городской стеной, что с левого берега, что с правого, некогда густой лес давно вырубили. До ближайшего леса идти версты три. Если на правом более крутом берегу стоять, то видно, как качается зеленая грива безбрежным морем на много, много верст. Оттого и Кологрив, что кольцо его гривами лесов окружили.

Праздник проходил на левом более пологом берегу, но и тут взгорочек имелся, где оставили нетронутой березовую рощу. Сюда девушки бегали весну закликать, здесь ветви лентами украшали, дары берегиням приносили, а в иное время парни с девками миловаться ходили. Рада добежала до рощицы, обняла ближайшую березку, прижалась щекой, как к матери, которую не видела и никогда не увидит. Не знать ей своих чуров-пращуров, не передать их детям своим. Может, и не будет у нее детей, тогда и печалиться не о чем. Живут же бабы бездетные как-то. Вот Леденица, например. Рада шмыгнула носом. Она тоже уйдет в лес, построит там жилье и будет жить сама по себе. Нет, сначала пусть Леденица ее научит всему, как вот Елага хотела, да не успела. Тогда она сама в Навь научится ходить и все-все про свой род узнает. От этой мысли ее бросило в жар. Как она забыла-то? Леденица сказала, мол рано еще ей с Елагой встречаться, а сейчас-то можно, наверное. Да ведь и знает теперь Рада, как Елагу найти. Может, и не получится у нее, так ведь попытаться можно. Если не в эту ночь, то когда?

Она отошла в рощу подальше, чтоб, если пойдет кто мимо, не разглядел ее, уселась под одной из березок, сложив руки на коленях, закрыла глаза, стараясь не слушать праздничный шум, отрешиться от всего. Задуманное слегка пугало, но нет у нее другого способа узнать хоть что-то о себе, понять кто она и для чего на свет родилась.

Представляла Рада, что идет к Бронь-горе, через лес, через бурелом, совсем как тогда, шесть лет назад, думала, вот-вот увидит то самое место, где подъем на гору, но не то что тропинки, и самой-то горы перед внутренним взором не появлялось. Может, дело в том, что нет у нее того отвара? Какая же она самоуверенная, решила, что сможет сама, без чар и отваров дорогу найти? Вот бы посмеялась Леденица, если б узнала такое. А Елага, чтоб сделала ‒ тоже бы смеялась? Елага... так и не сказала ей прощальных слов.

‒ Прости, бабушка Елага, ‒ обратилась к ней мысленно Рада. ‒ Не дали нам проститься. Но помню я тебя, не забуду никогда. Хоть и далеко твоя жальница, все равно на Вешние и Осенние Деды поминальную страву тебе ставлю. Где б ты ни была, надеюсь, помнишь меня.

‒ Помню... ‒ прозвучал еле слышный далекий голос у нее в голове. ‒ Помню... Жду тебя, девонька, давно жду.

От неожиданности Рада даже подумать не успела, о чем говорит голос, может, смерть ей скорая грозит, вот и ждет не дождется.

‒ Бабушка Елага, ты ли?

‒ Жду тебя, девонька, ‒ снова прошелестел голос, но уже как поближе.

‒ Как мне попасть к тебе? Как добраться? Сама не могу, не получается.

‒ Посмотри на меня, ‒ попросил голос, а может, приказал.

Рада открыла глаза. У березы напротив стояла женщина, маленькая, сгорбленная, закутанная в темное, лица не видать под низко надвинутым платом. Хоть давно дело было, но Рада узнала фигуру Елаги, или показалось, что узнала. Женщина у дерева протянула руку и поманила к себе. Рада встала, пошла, но как дошла до березы, так Елаги там уже не оказалось, а появилась она чуть далее и снова рукой ‒ иди, мол, сюда. Рада побежала, но снова не догнала, ускользала Елага, но далеко не уходила. Так и шли. Вот лес начался, тот самый: темная чащоба с буреломом. Рада все спешила, лезла, отдирала от распущенных волос ветки, подол от коряг отцепляла и все шла, не упуская из вида Елагу, которая мелькала тут и там, но неизменно впереди.

Лес расступился, и Рада наконец увидела холм. Бронь-гора! Елага пропала, ничего не сказав на прощание, думать и обижаться было некогда. Рада подошла к подножию, ожидая увидеть колючие заросли. Они все также густо росли и попытались остановить ее, но она легко преодолела эту преграду. На вершине все было, как в тот раз: камни, колоды, ямка в центре. Рада встала на место, глубоко вздохнула, лезть туда одной страшно, но не отступать же, когда проделан такой путь.

‒ Пусти меня, Бронь-гора, ‒ шепнула она, ‒ надо мне.

Гора послушалась: земля под ногами стала мягкая, будто кисель овсяный. Раду потащило вниз, даже вкручиваться не пришлось. Снова проходили мимо нее корни, камни, кости, и снова ей не было времени разглядывать чьи. Опустилась на землю, встала. Огляделась. Позвала:

‒ Сестричка, здесь ли? Пришла я, и ты приходи.

Волчица появилась, подбежала, села, язык высунула, задышала часто-часто. Под руку голову сунула. Рада провела по шерсти, почесала за ухом. Волчица склонила голову набок, смотрела на нее, изучала.

‒ Узнала меня? Серенькая?

Волчица оскалилась, не грозно, в как будто улыбнуться хотела. Легла у ног, морду на ногу положила. Рада присела, гладила, чесала, говорила ласковые слова.

‒ Давно не виделись мы. Почему не приходишь больше? Думаешь, раз я выросла, так не нужна мне?

Волчица перевернулась на спину, поелозила по траве, вскочила, на реку, что за деревьями текла, уставилась. Рада сделала шаг, волчица дорогу перекрыла, не хотела пускать.

‒ Надо мне туда, серенькая, очень надо. Идем со мной. Все равно же пойду.

Волчица вздохнула совсем по-человечески и отступила, следом пошла.

Лодки у берега не было, Рада чуть подумала. Это место не Явь, тут свои правила. Мысленно представила, что у берега лодка стоит, пригляделась, так и есть, в камышах нос торчит. То была не та лодка, на которой они с Леденицей в прошлый раз плыли, а долбленка ‒ челн из толстого ствола выдолбленный. Весла не было. Рада, досадуя на себя, представила весло. Глядь, и оно в камышах торчит, длинное, с одной лопастью. Она залезла, волчица, помедлив, тоже запрыгнула.

Лодка плавно покачивалась, шла по воде вертляво, так и норовила в бок прыснуть. Рада веслом не сразу приспособилась управляться, гребла потихоньку. Тени скользили мимо бортов, Рада вглядывалась, но не сильно. Не за тем пришла. Нужна была ей всего одна тень. Узнает ли она ее? Надеялась, что да. Выгребла на середину. Куда плыть? Нет ни солнца, ни звезд. Ни конца, ни края.

‒ Елага, ‒ позвала Рада, ‒ бабушка! Пришла я. Покажись.

Под водой булькнуло, пузыри пошли, круги разбежались. Вспучился на реке водяной горб, открылись в нем глаза, слепые, белесые. Волчица глухо заворчала, шерсть на загривке встопорщила. Горб рос, обтекал водой, открывая человеческую фигуру. Рада уже узнавала лицо Елаги. Страшное то было лицо, вроде и человеческое, а вроде и нездешнее, чужое.

‒ Пришла, ‒ прошепелявила Елага. ‒ Забери меня, дитя. Посади в лодку.

‒ Пришла я за ответами. Ты мне сказать что-то хотела.

‒ Хотела. Посади в лодку. Все расскажу.

Волчица пыталась помешать, но Рада уже взяла бесплотную тень и легко перекинула в лодку. Елага примостилась на дне, за борта ручками-лапками держалась, может, боялась выпасть из неустойчивой лодочки.

‒ На тот берег меня отвези, там все скажу, как есть.

Берег уже виднелся, Рада орудовала веслом, стараясь не думать, что такого может сказать Елага.

‒ Высади меня на берег, ‒ попросила старуха.

Рада взяла ее за руку, руки в руке не ощущая. Елага встала на ноги, на землю с нее текли серые потоки. Рада даже решила, что она сейчас вся истечет, истает. Елага обернулась, улыбнулась беззубым ртом.

‒ Выросла, значит, не пропала. Дай-ка руку, дитя.

Рада протянула руку. Елага схватила ее, стиснула, не сильно, но с каждым мгновением призрачная плоть обретала твердость, кривые старушечьи пальцы сжимали запястье.

‒ Долго ж я ждала. Долго. Знала, что найдешь ты путь в Навь. На роду тебе это написано, суденицами спрядено. Путь мой долгий был, не всегда светлая волшба помочь может, если жизнь всего рода на одной ниточке висит, обратишься и к темным силам. А темное, хоть и страшное, зато сильное, много пользы принести может. Так я думала, к черной ворожбе склоняясь. Помогала девкам и женкам нежеланный приплод травить, присуху делать, да всякое, иной раз и на смерть ворожила. Прокляла сама себя, да надеялась, что сумею перед смертью проклятье другому передать.

Рада слушала и не понимала. Что такое Елага бормочет? Передать проклятье? Она дернула руку из ее пальцев, но Елага держала крепко.

‒ Ты Навью помечена, тебе не страшно, а мне в темную Навь, где вечный мрак и холод не хочется. Коли возьмешь на себя мое, я в светлую Навь уйду. Тебе же за то сила моя перейдет, знания, все получишь. Все...

Елага шептала и все больше и больше притягивала Раду к себе, как та ни пыталась вырваться. Тело Елаги колыхалось студенистой массой. Поняла Рада, что старуха сейчас просто обволочет ее всем своим телом, растворится в ней, и стало ей страшно. Не хотела она такой судьбы, не затем пришла.

‒ Бабушка Елага, ‒ взмолилась она, ‒ ты ж меня любила, зачем погубить хочешь? Я же тебя всегда добром поминала, требы в огонь кидала, винилась, что не смогла проститься с тобой.

‒ Знаю, знаю, ‒ шепелявила старуха, ‒ потому и не ушла сразу в Навьи поля, а в Забыть-реке тебя дожидалась. За это отплачу, отвечу на вопросы, ты ж за ответами пришла? Так спрашивай. И не страшись, сила моя к тебе перейдет, будешь чары творить, люди боятся тебя будут, никто тронуть не посмеет.

Рада на миг замерла. Вопросов-то у нее много, какой важнее? Больно резануло, вспомнились слова Зорькины обидные, но и понимание пришло, что вина тут не ее даже, а того зла, что в ней сидит.

‒ Как сестру спасти? ‒ выпалила Рада. ‒ Поселился в ее груди цветок ледяной, губит ее. Не вырвала его сразу, а как сейчас вынуть не знаю.

‒ Не цветок это, проклятье духа зимнего, страшного. Станет она чахнуть, от света белого прятаться, но все равно иссушит ее солнце.

Рада на миг ослабила сопротивление, и Елага подтянула ее совсем близко. Лицом к лицу стояли теперь, старая и молодая, мертвая и живая.

‒ Как снять-то его?

‒ Найти того, кто наложил. Возьми силу мою, тогда справишься. Найдешь злодея, сможешь зло обратно послать. Сестру спасешь, а иначе до Велесовых святок не доживет красна девица. Напрасно жених сватов зашлет.

Колебалась Рада, не потому что за себя боялась, а сомневалась, правду ли Елага сказала, а ну как обманет? Ей терять нечего, на любую лжу пойдет, лишь бы себе закрадную участь облегчить. Да не об этом надо думать, а о том, как Зорьку спасти. Если права Елага, то не сможет Рада ничего одна сделать без сил и знаний. Только она хотела согласие взять, кинулась меж ними серая волчица, клацнули зубы. Рада вскрикнула, дернулась от боли, и Елага отпустила, попятилась. Из прокушенного запястья сочилась кровь, падала на землю. Откуда слова взялись, Рада не поняла, сами родились и наружу выскочили.

‒ Вот тебе кровь, живая, иди по ней, куда придешь, там место найдешь. В Светлой Нави пребудешь, покой заслужишь. Нет твоей силы надо мной, Макошь ‒ щит мой, Сварог ‒ стрелы каленые, Даждьбог ‒ доспехи булатные, слово мое крепкое.

Елага опустилась, руками погладила кровавые капли, вздохнула, подняла глаза на Раду.

‒ Благодарствую, дитя зарочное, прости, коль обидела. Зла не держи. Моего проклятия не взяла, но другое в себе носишь. Скоро срок придет. Знай, что горя много тебя ждет. Страшный выбор предстоит.

Елага поднялась и более ничего не говоря, пошла прочь от берега, окликнуть Рада ее не пыталась. Слова старухи бились молотом в ее голове. Что она наговорила? Какие страшные слова? Зачем, почему?

Удар лапами в грудь опрокинул ее на спину, волчица прижала ее к земле, дыхнула горячи звериным духом прямо лицо.

‒ Рада, доченька, очнись!

Рада вздрогнула и открыла глаза. Лежала она на травке, под березкой, а над ней склонилась молодая женщина, волосы рыжие, вьющиеся, по плечам рассыпались, глаза мягким светом сияют. Руками обняла она ее лицо, приподняла.

‒ Матушка? ‒ Рада села, потянулась к ней.

‒ Узнала меня? ‒ Женщина улыбнулась, потом вздохнула: ‒ Откуда? Виделись мы с тобой недолго, только и смогла тебя на руках чуток подержать, да поцеловать.

‒ Да как же ты здесь оказалось? ‒ Рада все никак не могла прийти в себя.

‒ Пришла вот. В такую ночь грань миров тонка, могут мертвые к живым приходить, а мне тебе так много сказать нужно.

Мать обняла Раду, она чувствовала ее живую горячую плоть. Да неужели она мертвая?

‒ Ты же совсем живая, ‒ сказала она.

‒ Это ты своей любовью меня живой делаешь, ‒ мать улыбнулась. ‒ Так всегда, пока мертвых помнят, они в сердцах людских живут.

‒ Матушка, что значит дитя зарочное? Мне бабушка Елага такое сказала. Что я...

Мать отстранилась, повторила:

‒ Зарочное... знаю, знаю, милая. Пыталась от участи этой тебя уберечь, спрятать. Ничего, даст Макошь, и эту беду переможем. Ты ж у меня вон какая...

Мать коснулась ее щеки и вдруг нахмурилась, прислушалась. Рада тоже услышала какие-то звуки, оглянулась, а когда повернула голову обратно, мать исчезла, ей даже показалось, что все ей привиделось. Она схватилась за голову, проверяя, на месте ли она, не потеряла ли она ее от всех своих приключений то ли явных, то ли приснившихся.

Среди белых стволов березок мелькнула спина мужчины, на его плече висела девичья фигурка, она болтала ногами в воздухе, но криков не слышалось. Рада отвернулась. Умыкнуть невесту, особенно на Купалу, дело обычное. Не у всех родители согласие дают, или приданного достойного нет, а пара уже слюбилась, вот и сговариваются на женитьбу уводом.

Рада пошла к реке, хотелось умыться, смахнуть с себя морок, разобраться со всем. Елага, мать, волчица, что из этого было, что не было, чему верить, чему нет? Следов укуса на руке не видно, а болит. Рада потерла место, еще раз проверила ‒ нет, кожа чистая ровная, только ноет. В реке чуть поодаль плескались девушки, исполняя купальский обряд. Скоро венки на воду пускать начнут, на судьбу и суженного гадая.

Одинокий венок лежал на траве. Рада подняла, увидела яркие соцветия горицвета, ахнула. Это же Зорькин венок! Тут же вспомнился парень с девкой на плече. Зо́ре новоявленный жених сватов обещал заслать, об уводе речи не шло. Значит, силой кто-то тащил. Рада подобрала подол рубахи, понеслась вверх по склону, к роще. Заметалась между деревьями. Сердце обливалось холодом ‒ не успеть, не спасти!

Она обняла березку.

‒ Матушка, слышишь ли? И ты, березка, помоги, след укажи. Я тебе ленточек красивых подарю, снизку бус бизантских на веточки повешу. Спаси сестру мою!

Белое облачко отделилось от ствола и поплыло в сторону, Рада пошла за ним. Облако летело, вело ее. Вскоре она услышала глухие стоны и возню. На краю рощи она их и увидела. Зорька лежала на траве, дрыгала ногами и мычала сквозь тряпку, закрывающую ей рот. Над ней копошился мужик, видимо, пытался развязать гашник, но Зорька вырывалась и ему постоянно приходилось удерживать ее на месте.

Ярость захлестнула Раду волной, она закричала дико, страшно, зверем. Вспрыгнула насильнику на спину, вонзилась ногтями в лицо, зубами в шею, рыча, впиваясь в плоть, чувствуя, как рот заполняется кровью, носом ощущая смрад его тела. Мужик опрокинулся на спину, прижал ее к земле, но Рада не почувствовала боли, лишь сильнее вонзила зубы. Он дернулся из последних сил, перекатился, пробежал несколько шагов на четвереньках, потом вскочил и помчал зайцем. Рад утерла рот рукавом, подползла на четвереньках к Зо́ре, стащила с ее лица тряпку и упала на землю рядом, ребра ее ходила ходуном, внутри колотилось сердце, по венам текло горячее и холодное одновременно, заставляя тело дрожать. Точно так же дрожала рядом с ней Зо́ря. Они повернулись друг к другу лицом, обнялись и так застыли, утишая пережитый страх.