Текст книги "Сестра моя (СИ)"

Автор книги: Иви Тару

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Глава 6. Визит к волхву

Торговая сторона Кологрива, начиная от торжища с Гостиным двором, пристанью, клетями для хранения товаров делилась на Кузнецкую, Мистинскую и Пушную частины. От пристани лучами расходились две широкие мощеные улицы.

В левой Кузнецкой частине издавно селились ремесленные роды: кожевники, которым нужен был удобный доступ к воде, кузнецы, плотники и прочие иные. В правой Мистинской строились суконщики, торговцы тканями льняными, шерстяными, войлоками. Здесь же стояли дома резчиков по дереву, гончаров, всех, кто мастерил мелкие, но необходимые в хозяйстве предметы в виде хомутов, лопат, бочек, кадушек. Срединную Пушную частину занимали наиболее почетные и богатые купеческие роды, те, кто торг вел мягким золотом: пушным зверем ‒ товаром, ценимым как на севере, так и на юге, на западе и востоке. У этих купцов хватало людей и возможностей обозы водить не только до ближайшего погоста, до Ладогарда на севере или, например, до Волочая на востоке, где можно было сбыть товар скопом и в обратный путь отправиться.

Боягорд со товарищи ‒ такими же торговыми гостями ‒ обозы сплавлял по Мистне и Щне через Волочай Верхний аж до самого Хвалисского моря. Иной раз ‒ по той же Мистне у Волочая Нижнего ‒ через волок по озерам и мелким речушкам до Студюжны, где издревле железо плавили, в котором в Кологриве была сильная нужда. Самые лучшие изделия ранее только с севера или запада доставляли, но постепенно и кологривские кузнецы овладели мастерством.

В обчину Боягорд не пошел ‒ там все равно сегодня никого не было, а направился к Жарибуду ‒ человеку обстоятельному, чуть медлительному и хитромудрому.

Невысокий, но крепкий, как гриб-боровик, Жарибуд велел накрыть на стол. От обеда Боягорд отказался, зная, что Переслава расстроится, если муж домой сытым придет, но от медовухи разбавленной не отказался.

‒ Слышал, вести какие пришли от Гнездиловских купцов?

Жарибуд кивнул. Об этом уже два дня судачили на торжище. Умер гнездиловский князь Рудимер. Единственный сын его слишком юн, чтобы править, но мать его, княгиня Всеслава, конечно, его на стол прочит. Младший брат покойного князя Хвалислав тоже на стол зарится. Вот и рядятся сейчас гнездиловцы, кого князем выбрать. Через Гнездилово проходил не менее важный торговый путь в Бизант, земли богатые, теплые, откуда везли сладкие вина, самоцветы, посуду тонкостенную, с цветной глазурью, те же тонкие ткани, шелковые, перкалевые, нити для золотного вышивания, всякие женские украшения, тонкостенные стеклянные сосуды, самоцветные камни, столь любимые женщинами всех кологривских пятин.

Век назад случилась меж Кологривом и Гнездиловым война. Началась с того, что кологривских купцов на реке Пятине, что до самого Элинского моря течет, обидели. То ли за проезд взяли больше, чем нужно, то ли еще что. Потом гнездиловских купцов на Волше обобрали в отместку. Тогда уж князь Буеслав, прадед последнего гнездиловского князя, собрал войско и пошел на кологривские земли, по пути разоряя веси. Пожег несколько городков, жителей в полон взял. Но на пути встретила его дружина тогдашнего князя Кологрива Свистяты.

Эта битва легла позором на Кологрив. Свистяту разбили, сам он погиб, от дружины остались лишь несколько десятков человек, и то все калечные. Буеслав уже подступал к стенам города, но тут не иначе боги вмешались. Начались дожди, да такие, что и старики не помнили. Река Волша вышла из берегов, один из ее рукавов, который огибал Кологрив и в летнее время был вполне себе мелкий (его и за реку-то никто не считал), вздулся, потек бурным потоком, отрезав город от вражеских дружин. Буеслав постоял, постоял. Понял, что без лодок ему до стен не добраться, лодки же остались на том берегу у стен города. Пробовали мастерить плоты, но первый же плот был осыпан такой тучей стрел, что от этой затеи тоже отказались.

Буеслав же, оправдывая свое имя, отступать не собирался, решив дождаться окончания паводка. Но и кологривцы не хотели ждать своей участи, как курица перед супом. Оставшись без князя и дружины, жители быстро собрали ополчение. Кузнецы ковали копья, шлемы, кольчуги. Даже дети и бабы помогали: стрелы мастерили, поддоспешники и подшлемники шили.

Река возвращалась в свои берега, Буеслав предложил кологривцам сдаться, обещая лишь обложить данью и иной разор не чинить. Кологривцы обещали подумать, попросили дать им день. Сами же ночью на лодьях спустились вниз по течению, обошли противника и напали с тыла. Ополченцев полегло много, но и дружину Буеслава потрепали знатно. Пришлось ему отступать, так и не наказав строптивый город. Кологривцы же оказались впервые без князя. Свистята погиб, жена его пыталась заявить малолетнего сына на престол, но кологривцы, уже почуяв запах воли, ставить над собой незрелого отрока не спешили. Дружинной поддержки у княгини не было.

Месяц жители Кологрива судили и рядили, как быть, и решили: быть им отныне вольным городом, вопросы решать на вече, а для защиты города приглашать князя на определенный срок, с условием в дела города не лезть, заниматься защитой и охраной. Жену убитого князя, которую не знали куда деть, отослали к родичам. И то сказать, у себя держать опасно: сын подрастет, власти захочет, а так пусть в других землях удачи себе ищет.

С Гнездиловым вражда продолжалась лет двадцать, пока не ушли к дедам те, кто помнили горечь обиды и поражения, как с той стороны, так и с этой. Гнездиловцы не плавали по Волше, а кологривцы по Пятине, терпя убытки. Потом из Гнездилова приехали послы, с дарами и предложениями замириться. Месяца три кологривцы и гнездиловцы на поле возле городских стен составляли мирный договор, в котором бы учтено было все, кому куда и сколько платить: торговых пошлин, мыта за охрану в пути, виры за обиды буде таковая случится. Договор подписали, по рукам ударили, после еще две недели пили, ели, гуляли.

Договор, названный в народе «Договор на Березке» по имени ручья Березка, рядом с которым шатры раскинули, с тех пор соблюдался неукоснительно. Каждый новый гнездиловский князь договор должен был подтверждать. И вот на тебе ‒ с кем теперь о договоре рядиться? У князя помимо сына, еще не зрелого отрока, остался брат, да дядя по отцу. Боягорд предчувствовал, что миром договориться между собой у них не получится. Скоро лодьи с товаром отправлять пора, а как быть с договором пока не ясно.

‒ Посольство надо собирать, ‒ задумчиво сказал Жарибуд. ‒ Посмотреть на месте что и как там у них. Без этого обозы никто не рискнет на Славуту отправить.

‒ Надо, ‒ согласился Боягорд. ‒ На вече предложишь. Надо чтоб народ поддержал. С этим и на общее вече пойдем.

‒ Думаю, что остальные так же решат. Вопрос в том, кто поедет. Кому доверить от имени города вещать?

‒ Ну, ‒ Боягорд пожал плечами, ‒ кого выберут, тот и будет.

‒ Э, нет! Как это, кого выберут? А вдруг они за Мирояра голоса кинут?

Боягорд громко фыркнул. Любитель крепкого пива и жареных поросей Мирояр, давно был объектом для шуток среди купцов.

‒ Тогда тебя, ‒ предложил он. ‒ Поедешь?

‒ Отчего не поехать, ‒ Жарибуд похлопал себя по животу, ‒ мое брюхо отличная мишень для стрелы или сулицы.

‒ Боишься?

‒ Боюсь, ‒ купец и не думал скрывать. ‒ Стар я и ленив. Умом еще остр, но телом слаб. Ты вот другое дело.

Боягорд молча принял похвалу. Оба понимали зачем нужна эта встреча, и посчитали, что договоренности достигли. Жарибуд начнет внушать всем, что лучше Боягорда для этой поездки не сыскать. Все три частины Торговой стороны имели каждое свое концевое вече и большую избу-обчину для сборищ и праздников. На общегородское вечевое собрание отправляли тех, кого выбрало вече частинное, с уже готовым решением и с указанием радеть за интересы своей частины. Конечно, другие частины для поездки в Гнездилово своих людей предложат. Так посольство и соберется. А то ведь, пожалуй, до зажинок проспорят. Бывали случаи.

Распрощавшись с Жарибудом, Боягорд почти уж было собрался ехать домой, но вспомнил еще об одном деле. Этот визит он откладывал уже несколько раз, но сегодня, в светлый, яркий день молодого солнца душа Боягорда наполнилась решимостью.

***

Святилище высилось на холме в трех верстах от города, выше по течению. К нему-то и вел ветхий мост, сокращая путь в разы. За высоким тыном из толстых бревен с заостренными концами, находилось капище и несколько построек для жрецов и прислужников.

Кудомысл, старший над другими волхвами, обычно в вечевых спорах участия не принимал. Его дело обряды блюсти, священный огонь поддерживать, да волю богов людям доносить, но тревожило его появление в городе жрецов заморских со своей иной верой. Пока они сильно к себе внимания не привлекали, но все же в гостевых домах святилища своему богу или как они назывались «храмы» возводили. В прошлом месяце на совете бояр и почтенных людей не удержался и высказал свои опасения. Его выслушали, но лишь отмахнулись:

‒ Что нам один, два человека в этих темных свитах до пят сделают? Приезжают они со своими торговыми стругами и лодьями, да с ними же и уезжают. А что молятся у себя там по-своему, так это их дело. Мы в чужих землях тоже требы богам воздаем, и никто нас не корит за то.

Сейчас в избе Кудослава царил полумрак. Масляный светильник бросал слабые отблески на очаг с потухшими угольями. Старый волхв сидел на лавке в углу, сложив руки на коленях и закрыв глаза. Длинные волосы, перехваченные на лбу кожаным плетеным ремешком, отливали серебром, такая же борода сбегала от впалых щек до середины груди. Медвежий кожух, наброшенный на плечи, сейчас сполз, оставив жреца в одной льняной рубахе и суконной свите поверх нее. Из ноздрей Кудослава при дыхании вырывались облачка пара. Изба выстыла, даже дверь изнутри по нижнему краю покрылась инеем. Но Кудослав, пребывая в ином мире, не чувствовал холода, не ощущал ледяных рук и ног. Ему нужен был ответ богов, но те, показывали многое, но не то, что надобно. Снаружи послышалось конское ржание и голоса людей. Это вернуло Кудослава в Явь, но буквально за миг до того, как сознание готовилось покинуть мир закрадья, он услышал: «Отворен будет черный камень, настанет день великой платы».

Кудослав открыл глаза. Сказали последнюю фразу боги, чуры или навьи духи? Он еще раз повторил про себя услышанную фразу, чтобы крепко запечатлеть ее в памяти. «Отворен будет черный камень, настанет день великой платы».

Волх поднялся на онемевших ногах, с трудом согнул пальцы, чтобы ухватиться за посох. Толкнул дверь, одну в узкие сени, потом наружную, которая примерзла и открылась не сразу.

Человека он узнал и посмотрел на него долгим взглядом, пытаясь за внешней оболочкой проникнуть в суть, в душу и помыслы.

‒ Будь здрав, ‒ поклонился ему Боягорд. ‒ Прости, если отвлек тебя от важных дел.

Губы Кудослава пока слушались тоже плохо, он кивнул и чуть указал посохом на вход в соседнюю избу. Тут было жарко натоплено, очаг освещал темные стены, покрытые шкурами животных, лавки вдоль стен и несколько сундуков. Боягорд шагнул следом.

Служка поставил на стол котелок, от которого валил пар, ловко наполнил две чаши, одну подал Кудославу, вторую ‒ Боягорду. Отвар из летних трав и медом обжег Боягорду губы. Кудослав пил маленькими глотками, руки, обхватившие чашу, дрожали. Тепло вливалось в его нутро, прогоняя хлад закрадного мира.

‒ Здоров ли, отец? ‒ спросил Боягорд.

‒ Да, ‒ с трудом ответил Кудослав. ‒ Общение с богами требует много сил. Вижу, ты пришел с вопросом?

Боягорд лишь кивнул ‒ что было отвечать? К жрецам на посиделки не ходят. Он выложил сверток.

‒ Вот, принес в дар богам.

Кудослав посмотрел на отрез красного шелка с золотым узором из чудных цветов. Подарок дорогой. Он расправил ткань на коленях, незаметно пошевелил пальцами в кожаных, подбитых мехом поршнях. Старые кости плохо переносили зиму. Он мельком отметил, что почти полдень, а к чурам он ушел на вечерней заре. Ночь и утро просидел, пока дух его пытался проникнуть за край бытия.

‒ Слушаю тебя, Боягорд. Вижу привело тебя сюда что-то серьезное.

‒ Недавно вернулся ко мне брат мой названный. Жизнью ему обязан, а он мне. Побратались пятнадцать лет назад во время скитаний по лесам, когда обоз лихие люди разгромили, а меня в полон взяли.

‒ Знаю твою историю. Отец твой приходил ко мне, спрашивал, ждать тебя домой, нет ли. Полгода вестей от тебя не было. Открыли мне тогда чуры, что жив ты, но вернешься ли, от медведя зависит.

‒ Так и было. Венрад, брат названный, духом-покровителем своим медведя числит. И вот вернулся я, а брат не захотел в мой дом идти, своя дорогая у него тогда была. Месяца же полтора назад пришел он ко мне, не один, а с девочкой, дочерью. Принял его, как родного.

Боягорд замолчал, Кудослав не торопил.

‒ Нужен мне ответ богов вот на что. Девочка ко двору пришлась, дочь моя ее за сестру почитает, мне она тоже на сердце легла. А вот жена моя, Переслава, места не находит, мнится ей, что это навий дух. Говорил, просил, уговаривал ‒ без толку. Сил моих больше нет. Может, хоть твое слово послушает?

Кудослав прикрыл глаза, посидел. Чтобы ответить на этот вопрос ему не требовалось беспокоить чуров.

‒ Жена твоя, Переслава, от наших богов оторвалась, на других смотрит. К черносвитникам в их избы молельные ходит. Не услышит она мое слово.

‒ Прав ты, жрец, ‒ кивнул Боягорд. ‒ Переславу последнее время как подменили. Так что же мне делать, чтоб мир в доме сохранить? Не могу я названному брату на дверь указать, но и жена дорога.

‒ Такую нить тебе Мокошь сплела. Терпи. Все имеет свой конец. Девочки становятся отроковицами, потом женами, покидают отчий дом. Но в одном ты прав, слово мое не Переславе, а тебе нужно. Приведи девочку, хочу посмотреть на нее. А там и решу, смогу ли помочь тебе. Как справим Комоедицу так и приводи.

‒ Не дочь она мне, ‒ вздохнул Боягорд, ‒ у отца ее позволение нужно взять, вот вернется, пусть решает.

Кудослав чуть прикрыл глаза ‒ он свое слово сказал. Боягорд чуть помедлил, словно хотел что-то еще спросить, но не спросил, поклонился жрецу и вышел. Кудослав остался сидеть и смотреть на то место, где только что находился гость. Человек ушел, но что-то после него осталось, что-то темное, нездешнее. Волхв сделал полукруг раскрытой ладонью, морок исчез, но теперь жрецу стало яснее, о чем хотели поведать боги.

Глава 7. Слухи и страхи

Домовик сердился, но Рада понимала, за что. Она затопила печь, поставила горшок с водой. Подмела пол, походила по избе, нарочито громко топая и ворча под нос:

‒ И куда ж это гребешок делся? А иголочка с ниточкой? Ай, беда! Как же я теперь рубаху зашью, как чулки свяжу?

Когда вода закипела, Рада всыпала туда крупы ‒ немного, ведь кашу некому особо было есть. Посолила, сняла пенку. Поставила на стол миску с ложкой, приготовила черепок.

В готовую кашу добавила маслица, щедро полила. Не для себя старалась. Размешала, потом наложила в черепок и поставила на пол у печки.

‒ Кушай, дедушка, кушай, родненький. Не сердись. Не покинули мы дом, скоро все вернемся, заживем лучше прежнего.

Она съела кашу, хоть и не была голодна, ‒ но домовик должен чувствовать, что Рада тут ест, ведет хозяйство, хоть и не ночует. Дядька Боягорд уговорил ее пожить у них, пока отца нет, да и Зорька так просила, что Рада не смогла отказать. Но каждый день приходила домой, топила печь, кормила домовика, чтобы изба к отцову возвращению не выглядела нежилой, выстуженной. Каждый день на косяке двери она ставила зарубку. Сейчас их было уже десять. Десять дней, как отец уехал с обозом. Дядька Боягорд уверял, что к Ладиному дню батька вернется. Рада же, как и обещала, училась прясть и всякому иному женскому делу. Умила показывала, как варить кашу, а Жизняна, дальняя родственница Боягорда, женщина, перевалившая за шестой десяток, учила прясть и ткать пояса, пока еще совсем простенькие на дощечке на две дырочки.

‒ Как у тебя ловко получается, ‒ похвалила она Раду, вручив ей дощечку и показав, как заправить нити.

Зоря же никак не могла завязать узелок и пыхтела от досады.

‒ Это просто, ‒ сказала Рада. ‒ Силки на зверя сложнее вязать.

Жизняна лишь головой покачала. Девочка вызывала у нее странные чувства, да что сказать ‒ не у нее одной. Жена хозяина дома не могла смотреть на нее спокойно. На ее лице отражались все чувства сразу: страх, жалость, раздражение, каким бы странным ни казалось это сочетание. Рыжеватые волосы Рады кудрявились, особенно на лбу и висках, окутывая лицо пушистым облаком. Округлое по-детски лицо тем не менее казалось гораздо старше своего возраста. Хотя, зная историю появления в Кологриве девочки и ее отца, этому мало удивлялись. Дите рано познало суровую жизнь, что и наложило на нее свой отпечаток. А уж рассуждала девочка порой совсем как взрослая. Жизняна иной раз лишь руками всплескивала, не зная, как ответить на тот или иной вопрос. Но не это вызывало непростые чувства у домочадцев к новому члену семьи. Рада общалась с домовиками, и овинниками, и банниками. В этом не было ничего странного, все так или иначе несли дары чурам и духам, угощали в положенные дни, соблюдали обряды. Но Рада делала это так, словно видела их, говорила им такие слова, будто слышала их ответы. Одна Умила не находила в том необычного.

‒ Старики и дети ближе всего к грани миров. Младенчики, пока говорить не начнут, тоже ведь одной половиной еще в Нави, потому и берегут их от кикимор, да полуночниц, что в это время легко их на ту сторону увлечь. А Рада просто задержалась, некому было ей песни обережные над зыбкой петь. Что поделать, дитя без матери выращенное.

Венрада Умила жалела, как жалеют чудом выхожденного теленка. Ведь совсем плох был охотник, совсем. Но не забрала Морена. Дочь ее, что ли, отогнала, проводя ночи напролет у отцова ложа?

Боягорд справил девочке новую одежу. Переслава, увидев на Раде новый кожушок и шерстяной плат, с трудом заставила себя улыбнуться. Открыто возражать она не смела, лишь вздыхала от бессилия что-то изменить. Пробовала настраивать против незваных, так называемых родичей, дочь, но та лишь капризно надула губы.

‒ Маменька, а с кем я играть буду? С дворовыми ребятками ты меня не пускаешь. С родичами мы только на праздниках видимся, а что мне остальное время делать? В окошко смотреть, как другие веселятся? Радка хорошая, с ней весело. Она уйдет, и я с ней уйду!

Переслава лишь осенила себя обережным знаком, а затем тайком и знаком бога, о котором рассказывал Манфред. Нет, Переслава даже не надеялась принять чужого бога, знала, что ни муж, ни родня не примут такого, но слушать рассказы Манфреда, которого его соотечественники называли святым отцом, ей нравилось. От этих рассказов веяло спокойствием, надежностью, всем тем, чего не хватало Переславе все эти годы замужества.

Кто бы знал, какую беду навлекла она на себя и дочь, согласившись выйти замуж за вдовца Боягорда. Помнила, как пришла в этот, тогда еще совсем чужой дом, увидела темно-русую голову, безвольно лежащую на согнутых руках на столе. Горе витало вокруг плотным облаком, вполне ощутимым. Она подошла и легко дотронулась до волнистых кудрей. Мужчина поднял голову, на нее уставились глубоко запавшие серые глаза.

‒ Выпей, ‒ она поставила перед ним чашу, ‒ выпей. Легче станет. Маковый отвар, попросила у травницы. Поспать тебе надо, Боягорд.

Он смотрел на нее не понимая, что она говорит.

‒ Негоже тебе сейчас все бросать, ‒ сказала она сурово, ‒ ведь люди твои за тобой. Твой двор, твои лавки. Дело твое. Неужели все прахом пойдет? А как же честь купеческая? Вон уже от Затоничей приходили, справлялись, когда свои деньги получат или товары назад. А мы и не знаем, что отвечать.

‒ Честь, говоришь? ‒ хрипло рассмеялся Боягорд и стукнул кулаком по столу. ‒ А есть ли она у меня? Спроси.

‒ Что ты! Что ты! ‒ отшатнулась Переслава от вида его ставшего почти мертвым лица.

‒ А нет ее больше у Боягорда! Оставил я ее там...

‒ Да где ж?.. ‒ осмелилась спросить она, думая, что раз начал говорить, то может, не так все плохо. До этого ж три дня все молчал, не ел, не пил.

‒ Да так... ‒ Боягорд посмотрел на чашу и потянулся к ней.

Он пил, и Переслава мысленно вознесла хвалу Макоши. Может, и ничего, может, и обойдется. Боягорд внезапно застыл, прислушался, лицо его смертельно побледнело.

‒ Плачет, ‒ просипел он. ‒ Плачет. Дитя...

Переслава тоже вздрогнула, но потом опомнилась.

‒ Прости, Боягорд, за беспокойство. Это дочь моя. Пойду успокою.

Боягорд так резко схватил ее за руку, что Переслава вскрикнула от боли.

‒ Точно твоя? Не морок?

Переслава зажала рот рукой и помотала головой.

‒ Я же... меня же... ‒ она пыталась объясниться, но слова выходили пустыми, никчемными.

Не повернулся язык объяснить, что привели ее в дом, как кормилицу для младенца, чья мать умерла сразу после родов. Она помнила, как слезла с телеги, прижимая к себе Миловзору, совсем кроху, месяца отроду, как вошла в дом, увидела, с каким испугом смотрят на нее домочадцы купца, все в печальных срядах. Что мать дитяти умерла, ей сказали еще в деревне, когда договаривались со свекром отпустить вдовую невестку в город да рядились об оплате. Но кто ж знал, что пока она медленно ехала в новый дом, там случится еще одна трагедия. Нет больше младенчика, некого грудью кормить. Забрала мать свое дитя в Навь, не смогла расстаться. Можно было отправляться восвояси, но сперва некому было отвезти ее в род, а потом случилось, что случилось. Семь лет прошло, как и не было.

Переслава ныне жена знатного человека, торгового гостя, чьи лодьи во все концы света ходят. Миловзора принята в род, признана дочерью и наследницей перед богами. Могла ли мечтать о том молодая мать, овдовевшая через полгода после свадьбы? Забрала река ее мужа на порогах Мистны, но Лада не дала пропасть, послала иное счастье. Переслава моргнула, мысленно поправляя себя: не Лада, а Богоматерь. Отец Манфред сказал, что это у них она Лада, а там, в землях альманских, почитают ее как божью мать.

В сенях загрохотало, послышались звонкие голоса. Переслава тут же вскинулась, отворила дверь, увидела облепленных снегом по самые маковки детей. Умила, выскочившая следом, всплеснула руками.

‒ Как же вы так извозились? Ну-ка, быстро снимайте все.

Она принялась стаскивать с Зори шубейку, валенки. Рада раздевалась сама. Переслава стояла, опустив руки, но не сделала попытку помочь. Ее сковывало одно только присутствие этого ребенка. Да и ребенка ли? На все колкости и замечания рыжая девчонка отвечала с вежестью и улыбкой. Это раздражало больше всего. Нет бы дерзила, можно было бы жаловаться мужу. Но это ее смирение, показное, как ясно видела Переслава, ей не пробить. Ничего, подумалось ей внезапно, найду на тебя управу. Лишь бы доченьку уберечь.

А девчонки, уже в избе, в одних рубашках и носках, пили горячий сбитень, поданый Умилой. Переслава недобро прищурилась на холопку: вон как старается волчонка ублажить. Ее пугало, что к пришлой девке без роду и племени тянутся чуть ли не все, включая собственную дочь. Спросить у отца Альфреда, что ли? Нет. Он не поймет. Для него все эти рассказы про Волчьи святки, Коляду, Купалу и прочее всего лишь байки идолопоклонников, как он называет жителей Кологрива. Переслава на мгновение задумалась. Никто ведь не мешает ей спросить у старых ее богов? Она ведь пока от них не отрекалась, а отцу Альфреду совсем не обязательно об этом знать.

Вскоре весь Кологрив полнился слухами: кто-то утоп на реке, провалился в полынью. Число утопленников разнилось: кто говорил, что трое, а кто и пятеро. К вечеру число предполагаемых утопленников достигло десятка. Кто-то сам своими глазами видел, как целый обоз провалился под лед. Вместе с санями и лошадьми.

Умила, возясь у печи, пересказывала, что слышала на торжище.

‒ Это ящер проснулся, ‒ с мрачным видом вещала она. ‒ Сто лет спал, а тут вон вылез.

Рада с Зорей переглядывались и тихонько шептались.

‒ Вы-то на реке были? Не видали чего?

‒ Не, ‒ Зоря поморщилась. ‒ Не было ничего. Мы два разочка только и прокатились. Потом ушли.

‒ Знать, после уже. Вот страху-то!

Переслава наслушавшись ужасов, запретила дочери ходить к реке. Рада молчала. Она вообще старалась поменьше говорить при взрослых, особенно при хозяйке дома. Нелюбовь к ней матери Зорьки виделась ей серым туманом возле ее статной фигуры. Даже не понимая причины этой нелюбви, она не старалась преодолеть ее. Люди для нее делились на тех, кто светится и тех, кто клубится. Умила светилась неярким желтым светом, Зоря сияла голубым. Венрад, отец, горел тускло зеленым. А вот Боягорд оставался для нее загадкой. Его слабое свечение то и дело разрывалось темными сгустками, будто кто-то или что-то пытался окутать его, но пока безуспешно.

‒ А кто это, ящер? ‒ спрашивала она Умилу.

‒ А, ты ж не из наших, ‒ сообразила она, удивившись ее незнанию. ‒ Старики баяли, жил некогда в Волше ящер, огромный, на всю реку. Когда спал, река спокойно текла, а как во сне ворочался, так волны поднимались, и вода вспять текла. Заливала берега, смывала дома и людей. Утишить его могла только великая жертва. Выбирали тогда из девок самую красивую и отдавали ему.

Девочки слушали, прижавшись друг к другу, с округлыми от страха глазами, пока Умила в красках рассказывала, как наряжали невесту для ящера, какие наряды надевали, украшения, приданое собирали, и потом со всем этим добром в реке топили.

‒ А ящер, какой он? ‒ не унималась Рада.

‒ Ну... ящериц видела небось? Вот такой же, только огромный и зубастый. И хвост во всю реку. Как махнет им, так река вздыбится.

‒ Ящерки зимой в земле спят, ‒ со знанием дела сказала Рада. ‒ Ящер этот тоже спать должен.

‒ Да вот проснулся, видать. Вон сколько народу забрал. Эх, не к добру.

Боягорд, услышав Умилу, прикрикнул, чтоб не болтала лишнего.

‒ Не утоп никто, не мели ерунды. Полынья эта неделю назад образовалась, когда солнце припекать стало. Потом ее снова морозцем прихватило, снегом засыпало, специально слежины поставили, чтоб люди опасались.

‒ Так ведь провалился же, говорят, мальчонка какой-то с княжьего двора, ‒ не сдавалась Умила. ‒ И те, кто спасать сунулись, тоже...

‒ Вот дурная баба! ‒ прикрикнул Боягрод. ‒ Не утоп малец. Там, говорят, какие-то девки его вытащили, слава богам, а то было бы позор городу великий, что княжьего родича не сберегли. То ж племянник княжий был. Сестра, вишь, в гости к нашему Любомиру наведалась.

‒ Ой! ‒ Умила схватилась за щеки, оставив на них мучные следы. ‒ Девки! Вот шальные. Кто ж такие, чьи?

‒ Да не знает никто. Малого гридни увезли сразу, мокрого, а девки убежали. Никто и не запомнил. Не до них было.

Рада с Зорей переглянулись и сдержанно прыснули от смеха. Теперь у них была тайна одна на двоих. И это так будоражило, что они долго не могли уснуть все шушукались и возились, укрывшись с головой одеялом.

***

Обоз из Ладогарда пришел на пять дней раньше, чем Боягорд рассчитывал. Ослябя, старший возчий, рассказывал, хлопая себя руками по бедрам.

‒ Ай и толковый этот Венрад! Чутье у него просто звериное. Полынью на пути вовремя разглядел, упасли чуры, не дали провалиться. Места для стоянок ладные подбирал. И в Ладогарде себя показал.

Венрад, хорошо знавший северный язык, умело сговорился с местными торговцами, выгодно сбыл воск, пушнину. Все, что Боягорд наказывал для дома купить, по хорошей цене взял. Обычно купцы в Ладогарде дней пять отдыхали перед обратной дорогой, но Венрад, обозревая облака, слушая ветер, настоял трогаться в обратный путь не мешкая. И точно, через два дня после возвращения заметно потеплело, лед тончал на глазах, тут и там возникали полыньи.

‒ Остались бы в Ладогарде, пришлось бы ждать окончания ледохода, лодьи покупать для возвращения. Вот тебе и новый старшой над обозами, ‒ Ослябя тыкал в Венрада заскорузлым пальцем. ‒ Стар я уже, глаз не такой вострый стал.

Больше всех радовалась возвращению Венрада его дочь. Висла на нем собачонкой, в глаза заглядывала, ластилась. Боягорд смотрел и тишком вздыхал. Зоря к нему так не льнула, хоть и подарки ей отец дорогие привозил и ни в чем не отказывал, да и сам Боягорд девочку не тешил, лишний раз старался не дотрагиваться, лишь изредка поглаживал по пшеничным волосам, и сдерживался, чтоб не отдернуть руку, от резкой боли в том месте, где незримо горела печать.

‒ Слушай, Венрад, ‒ Боягорд пригласил побратима вечером к себе, ‒ Ослябя дело говорит, да и я тебе предлагал уже. Будь мне первым помощником, ничем не обижу. Долю в прибыли выделю хорошую. Оставайся. Дочь ведь у тебя. Неужто снова уйдешь в леса?

‒ Лес мой дом, ‒ напоминал ему Венрад. ‒ Охотник я. Со зверьем мне проще, чем с людьми.

‒ Да кто же тебе мешает охотиться? Вон лесов за рекой сколько, хоть на той, хоть на этой стороне. Не хуже, чем те, где ты ранее жил. Только тут у тебя будет дом ‒ полная чаша, и дочь под присмотром. Она вон какая у тебя мастерица, Жизняна ее хвалит. Справная девка, говорит.

‒ Так-то так, ‒ Венрад все не мог решиться, ‒ боязно мне за нее. Сам видишь, какая она у меня. Не стали бы люди ее опасаться.

‒ Да с чего бы? Девка как девка. Подрастет, еще и мужа ей найдем хорошего. А в лесу за кого она пойдет, за медведя разве?

‒ Хороший к ней не посватается, сам знаешь, а за плохого я и сам не отдам.

‒ Это в иных весях на род более смотрят, чем на саму девку, а у нас город вольный. Здесь каких людей только нет. Многие, как и ты, пришли сюда лучшей доли искать. У нас все просто: руки умелые, голова толковая, значит, к месту придешься. В Кологриве, каждый, кто работать не ленится, и закон блюдет, свою жизнь устроить может по уму и совести. Вон у кого хочешь спроси. А уж тебе, побратиму моему, я дорогу к счастью выстелю.

‒ Да счастье ж не в богатстве, ‒ вздохнул Венрад. ‒ Но услышал я тебя. Ради дочери останусь. Я-то уж пожил, как хотел в волюшку, пусть и она поживет.

Переслава, поняв, что пришлый охотник с дочерью останутся надолго, может, и навсегда, молча злилась, но перечить не смела. Боягорд на все ее попытки вразумить, отмахивался и даже грозился. По его приказу Венраду выстроили новую избу, на высоком подклете, со светелкой для Рады.

Домовика Рада перенесла к новому очагу вместе с тлеющим угольком, прошептав нужные слова. Тот поворчал, но новое жилье принял. Венрад справил себе новый лук, сулицу, рогатину ‒ все, что необходимо охотнику. В первый раз он Раду с собой не взял, как ни просилась. Но вернувшись через день, с лисой, куницей и парой зайцев, поддался на уговоры и обещал брать ее с собой на лов.

Как-то Переслава, закончив с утренними хлопотами в поварне, выглянула в окно и обомлела. Ее дочь и Рада под руководством Венрада стреляли из лука по мешку с соломой, привешенному на оглоблю телеги. Она выбежала из дома, на ходу заправляя в платок выбившиеся волосы.