Текст книги "Сестра моя (СИ)"

Автор книги: Иви Тару

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Глава 25. Прощания

Солнце зашло за полосу леса, лишь лучи его сквозь облака прорывались, окрашивая небо кармином. Зоря накинула на голову старый плат и облачилась в залатанный шушпанчик, как обычно одевалась, чтобы Раду проведать. На улицу выходить не спешила, сперва в щелку выглянула, убедилась что пуст переулок. Стояла, не зная, там ли Ратимир, ждет ли?

‒ Эй, краса моя, ‒ раздался громкий шепот, ‒ здесь я, выйди.

Она ужиком выскользнула наружу. Увидела лишь, как рука обхватила за плечи.

‒ Пусти! Увидят!

Ратимир наклонился, улыбнулся, увидев ее в старой одеже.

‒ Да и пусть видят, мы же ничего дурного не делаем. Но если боишься глаз чужих, пойдем к реке, там спокойно поговорим.

Зоря покосилась на ограду, не стала бы матушка ее искать, переполох будет, если не найдет ее на месте. Но поговорить с парнем надо. Она кивнула, и они быстро пошли по переулку.

Ратимир привел ее к старым мосткам, где когда-то лодки стояли, а сейчас лишь гнилые бревна из воды торчали.

‒ Как отец твой? Пришел в себя?

Зоря вздохнула.

‒ Пришел. Со мной говорил. Сказал, что рано мне замуж. Что года два ждать надо.

‒ Тоже самое, что и мне сказал, ‒ Ратимир потемнел лицом. ‒ Да что с ним такое? Ладно свадьбу играть не хочет, ну так пусть ты просватана хотя бы за меня будешь. Приду к нему завтра еще раз…

Зоря лишь голову опустила, потом со слезой в голосе ответила.

‒ Матушка его в том же самом пыталась убедить, но он ни в какую. Мол, два года срок большой, а вдруг у нас все разладится, а на мне сплетня останется, что де просватана была, да не вышло ничего, значит, не то что-то со мной.

‒ Ерунду он сказал! Такое чувство, что просто отказать мне хочет и лишь предлог придумывает.

Зоря вздохнула и кивнула. Мать ей тоже самое сказала, сама же она не знала, что и думать. Отец всегда добр к ней был, что с ним случилось? Какие мысли душу бередили?

Ратимир схватил ее за руку.

‒ Поехали со мной! Мне приданое твое не нужно, у меня своего добра довольно. Мы завтра ехать в Светлозерск должны уже, домой пора возвращаться. Поехали? Никто тебя у меня не отберет. Отец твой простит потом. Вижу, любит тебя, так что не будет долго гневаться.

Зоря не ответила сразу, хоть и знала ответ, но хотелось ей хоть немного помечтать, представить, как все будет, если согласится. Потом скинула плат с головы, подставила лицо речному ветру.

‒ Да что ты! Отец и мать твои вряд ли такому обрадуются.

Ратимир посмотрел на нее ласково.

‒ Ничего не бойся, душа моя. Они как тебя увидят, поймут меня…

Но Зоря лишь грустно улыбнулась.

‒ Не, Ратша, не могу. Сердце мое болеть за родных будет. Да и с Радой не успела проститься. Ты же не знаешь, мы с ней как сестры. ‒ Она показала ему указательный палец с тонкой ниточкой шрама.

Ратимир понял, взял тонкие пальчики к губам поднес.

‒ Как ты меня назвала… Ратша… Вроде так меня родичи зовут, но в твоих устах ласково так звучит. Что ж ручки у тебя такие холодные, душа моя? И бледна… Здорова ли?

Зоря смутилась, вспомнила, как Рада пугала, что с холодными руками замуж не берут, попыталась руки отнять, но Ратимир только сильнее сжал, прижал к груди.

‒ Здесь и сейчас клянусь всеми богами, что ты невеста моя, что хочу женой тебя своей сделать. Клятва моя крепкая, на веки нерушимая.

Не успела она и охнуть, как он ножиком, что из-за голенища сапога вытащил, ладонь сбоку резанул, потом руку вытянул и смотрел как капли падают на песок и прибрежную траву, как смывает их речная вода.

Зоря вытащила из кармана платочек с кружевом по краями и вышивкой, обернула им порез.

‒ Вот ты какой, Ратимир ‒ скорый, ‒ улыбнулась она.

В ответ он вытащил из кармана витое обручье из серебра. Надел ей на руку, застегнул.

‒ Вот знак того, что мои слова крепки.

Она невольно залюбовалась. Ратимир повернул украшение застежкой вверх.

‒ Видишь, птички? Такие же, как на варежке твоей. Пусть хранят они нашу любовь. К зиме ворочусь, как с делами управлюсь, попробую еще раз с отцом твоим поговорить, может, тогда он посговорчивее станет.

Они простились у калитки, Ратимир быстро обнял ее, к губам припал и быстро ушел, не оглядываясь, не желая душу бередить. Зоря во двор вошла, ноги не гнутся, сердце изболелось, в груди холодно так, будто на ле՛днике уснула. В доме тихо было, матушки не видно, и Зоря быстро к себе в светлицу прокралась, и там уже волю слезам дала.

***

Венраду не спалось. Рассказ побратима разбередил ему душу. Не знаешь, кого и жалеть в этом разе: то ли Боягорда, то ли дочь его приемную, то ли себя. Слово дал тайну хранить, но как сердце смирить, зная, что скоро невинную душу на смерть отправят?

Обычаи людские суровы: что значит одна жизнь, если многие в опасности. Понимал он Боягорда, как никто ‒ честь его купеческая по-иному не могла поступить. Обещал он вернуть людей, что с ним в долгий путь шли, домой в целости, и вернул. Но прав был старый Роган, что вечно кощуны про богов сказывал: у богов свои думы, людей под их рукой много ходит, что им жизнь одного или одной. Их замыслы нам не понять. Но в отличие от Рогана Венрад с суденицами спорить был готов. Не это ли заставило его спасти пленника и самому с ним в путь двинуться, судьбу его и свою меняя?

Огонек в светильнике погас, Венрад все же прилег на ложницу, зная, что уснуть не удастся, да и все одно рано утром в торговые ряды идти: пока Бояг не здоров, придется ему за всем приглядывать.

Шумное дыхание вырвало его из дремоты. Он открыл глаза. В темноте угадывалось чье-то присутствие. Даже показалось, что Рада вернулась.

‒ Доченька, ты? ‒ позвал он.

Мягкие лапы переступили по деревянным половицам. Венрад рукой потянулся к поясу, к ножнам, забыв, что оставил его на лавке.

‒ Что надо тебе? ‒ спросил он. Умом понял, что настоящему зверю в его доме неоткуда взяться. ‒ Зачем пришла?

Зверь молчал, но и не уходил. Глаза привыкли к темноте, теперь он различал серый мех. Неужто Радина волчица пришла? Он знал, что дочь общается с этим, то ли духом лесным, то ли обережным зверем своим.

‒ Ты мне весточку от Рады принесла? ‒ Он хотел приподняться, но волчица глухо рыкнула, и он опустил голову на подушку. ‒ Жива она, все хорошо с ней?

Волчица молчала, но подошла совсем близко, Венраду даже почудился звериный запах. Тяжелое запрыгнуло на постель. Он сдержался, чтоб не ринуться прочь. Лапы опустились ему на грудь, жаркое дыхание прошлось по лицу. Смотрели они друг на другу теперь, глаза в глаза. Венрад с трудом губами шевельнул.

‒ Ты Раде передай, пусть там остается, где сейчас, не надо ей пока сюда возвращаться.

Горячий и мокрый язык лизнул его в лицо, волчица издала звук, похожий на тявканье. Потом легко спрыгнула на пол, крутанулась на месте, подскочила и пропала. Венрад встать хотел, но веки стали тяжелыми, а голова пустой и легкой, все мысли ушли вместе с заботами и тяжкими думами.

Утром он проснулся, как и собирался, с рассветом. Сел, потянулся, хрустнул костями. Против воли понял, что улыбается. С чего бы? Он быстро оделся, отпил из крынки молока, отломил краюху хлеба. На крыльцо вышел уже умытый и одетый для работы. Ступил на землю и уставился на еле различимый след на земле. Волчий? Он присел и даже пальцами провел, чтобы не ошибиться.

И тут ночной морок явственно встал у него перед глазами. Значит, приходила все же серая волчица в ночи? От Рады весточку передала, что жива-здорова, в безопасном месте. Слава богам!

Он оседлал своего конька и вскоре уже был в торговых рядах, проверил лавки, помог тюки с товаром перенести. Тут и нашел его Яромир. Боягорд не сразу его признал в простой одеже: суконной однорядке и круглой шапке. Лишь хорошие сапоги выдавали в нем не простого кмета.

‒ Здрав будь, княжич. ‒ Он хотел поклониться, но Яромир остановил.

‒ Отойдем. Разговор есть.

Отойдя за пределы торговых рядов, они встали в сторонке, чтобы людям не мешать.

‒ Похоже ты, княжич, не в Светлозерск собрался, ‒ заметил Венрад. ‒ Одет, как для дороги иной.

‒ Да, пусть родичи не обижаются, но я Раду иду искать. Пришел спросить, может, хоть ты что скажешь? Может, узнал что…

‒ Узнал. Но только то, что в безопасном месте, а где не сказала.

Глаза у Яромира расширились, он Венрада за одежду схватил.

‒ Как сказала? Ты видел ее? Почему не остановил?

Венрад руки княжича со своего рукава убрал.

‒ Ты, княжич, женится вот решил, а про невесту свою толком ничего и не знаешь. Может Рада моя тайными путями ходить, зверей слышать, говорить с ними. Приходил от нее тут кое-кто, оттого и знаю, что не хочет она пока возвернуться.

Яромир помолчал, смотрел неверящим взглядом.

‒ Все равно найду. Должен я с ней поговорить.

‒ Ты, княжич…

‒ Не называй меня так. Зови Яром, какой я княжич, без земли, без денег, без людей оружных?

Венрад улыбнулся, постарался, чтоб не обидно вышло.

‒ Вот тут ты прав. Лишили тебя и земли предков твоих, и богатства, и княжеского звания… И, если не ошибаюсь, мать тоже не по своей воле тебя покинула?

Лицо у Яромира сразу пятнами алыми пошло, кулаки стиснулись.

‒ Ты о чем, Венрад? Или в укор мне говоришь?

‒ Не в укор, а в напоминание. Раду-то ты найдешь, а что дальше? Так и будете по лесам скитаться? А лиходей в отцовском тереме трапезничать?

‒ Нет у меня сил с ним справиться, ‒ глухо ответил Яромир.

‒ Как нет-то? Неужели твои родичи тебе в том не помогут? Князь Светлозерский, я слышал, воин храбрый и войско у него доброе. Да, может, и воевать не понадобится. Был я недавно в Гнездилове, недоволен народ Хвалиславом. Ропщет. Если сын покойного Рудимера у ворот детинца с войском встанет, так думаю, ликовать народ пойдет, а не доспехи надевать.

Яромир смотрел на него, хмурился, потом лоб его разгладился.

‒ Может, и дело ты говоришь. Обдумать это мне надо.

‒ Вот-вот, ‒ одобрил Венрад. ‒ Обдумай, да думками с князем Светлозерским поделись. Увидишь, не откажет. А как за смерть матери отомстишь, да земли свои вернешь, там и Рада найдется.

Венрад смотрел вслед уходящему Яру и не знал, правильно ли поступил. Настроил парня на месть, а верно ли? «Зато не будет по лесам бегать зазря, ‒ успокоил себя он. ‒ Рада все равно не найдется, пока сама не захочет».

Домой вернулся к вечеру только, вошел в пустую избу, остро кольнуло, что не пахнет теплом от печи, нет духа хлебного. Он за весь день так и не поел ничего. Прошел к полкам, стал короба с припасами перебирать, когда услышал шаги и скрип двери. Умила стояла на пороге, руки на животе сложив.

‒ Что-то с Боягордом? ‒ обеспокоился он.

Ключница головой качнула, потом склонила ее набок.

‒ Зря не женился, сейчас было бы кому кашу тебе сварить. Идем к нам вечерять. На стол накрыто уже.

Венрад уставился на нее.

‒ Боягорду лучше стало?

‒ Лежит, болезный. Это Переслава к столу приглашает, видеть хотела.

‒ Ох, боюсь, мне кусок в горло не полезет, ‒ усмехнулся он.

Умила улыбку поддержала.

‒ Все равно идем. Тебе поесть надо. Пока дочери твоей нет, я буду тебе готовить. И не спорь! Так хозяин приказал.

Венраду на душе тепло стало, Бояг, хоть и в болезни, а вспомнил о нем, позаботился.

Переслава уже в трапезной сидела и встала, как его увидела.

‒ Не побрезгуй угощением, Венрад. Знаю, ты весь день на складах был и в лавках, наверное, и не ел ничего.

Венрад увидел горшок на столе, из-под его крышки вился парок. Мясная похлебка с травами и кореньями. В желудке забурчало, потому он сел и подождал, пока хозяйка сама ему в мису не наложит черпачком варева.

Они ели молча, Умила тем временем внесла медный котелок с крышкой и носиком, разлила сбитень по чаркам. Переслава ложку еле-еле ко рту подносила, но Венрад, оголодавший за день, ел с аппетитом, и стенки мисы не забыл хлебом подтереть и в рот отправить.

‒ Добавки положить? ‒ спросила Переслава, и когда Венрад отказался, она на него так глянула, что сразу понял, настало время для разговора.

‒ Как Боягорд, лучше ему? ‒ спросил он.

‒ Спасибо. Вроде получше. Все встать грозился, еле уговорила денек еще полежать. Спросить я тебя хотела вот о чем. Почему он княжичу отказал? Ты точно знаешь. Скажи. Не бывает ведь такого, чтоб девицу от князя сватать пришли и ушли ни с чем. Что с мужем моим, что задумал?

Венрад вздохнул.

‒ Не волен я тебе этого открывать, Переслава. Мужа пытай. Это он тебе сказать должен.

У Переславы от обиды слезы брызнули, снова по щекам некрасивые пятна пошли. Венрад руку протянул и ладонь ее к столу прижал.

‒ Ты сейчас слов неправильных много скажешь, потом жалеть будешь. Меня обидеть трудно, я всякого навидался, но ты мне не чужая. Знаю, не любишь ты меня и дочь мою, но потерпи. Боягорд поправится, я сразу уйду. Сейчас бы ушел, но не могу его в беде бросить.

‒ Уйдешь? Куда уйдешь? ‒ пролепетала Переслава, не зная радоваться ей этой новости или опасаться.

‒ Да какая разница? Пора мне. Засиделся на одном месте.

‒ А как же обоз? Боягорд же обоз собирал… Неужто бросишь его?

Венрад усмехнулся. Бедная баба не знает чего больше хочет: от него избавиться или прибыль не потерять. Венрада все удачливым считали, за все годы, что он обозы водил, никаких серьезных бед с ними не случалось. Были потери, конечно, но не так, чтобы все пропало. Обычно, все товары до места в целости доезжали. И люди тоже.

‒ Княгиня Светлозерская сегодня уехала, ‒ вдруг тихо сказала Переслава, ‒ с сыном и сестричем.

Больше она ничего не сказала, что Венрад понял, что имела она ввиду: осталась Зоря не просватана, без вплетенной ленты в косу. Хотел бы утешить ее, да не знал чем. Обещать, что позже все же будет у Зори девичье счастье, не мог: не хотел лжу с языка пускать. Он уже решил, что пора ему уходить со двора побратима. Не сможет он спокойно ждать пока Боягорд зарок не исполнит. Он представил муки побратима, растившего девочку в своем доме, как дочь, зная, какая судьба ее ждет и что судьбу это он своими руками свершить должен.

Переслава видела его лицо и, видимо, что-то такое в нем углядела. Отпрянула. Похолодела так, что аж руки задрожали.

‒ Хорошо, ‒ она встала, ‒ не говори, если не можешь. Прошу только не уходить, пока муж мой не поправится.

Венрад тоже встал, поклонился и вышел. Стоя на крыльце, нашел глазами яркую точку на темнеющем небе. Волчья звезда горела ярко и он вспомнил, как показывал ее Раде, давно, еще в Лосинках.

«Вот будешь дома одна сидеть, посмотришь на нее, и я, где бы ни был, тоже на нее смотреть буду. Вот так весточку друг другу и передадим»

Венрад поднял вверх руку, приветствуя звезду и прося ее не оставить его дочь в беде. Ему показалось, что звезда вдруг замерцала, но это скорей всего оттого, что глаза заволокло влагой.

Глава 26. Пришла пора

Вода в котелке булькала, Рада кончила перетирать коренья и сухую дубовую кору, высыпала их в кипяток. В воздухе запахло горьким. Не удержавшись, она чихнула. Вытерла нос рукавом. Леденица понюхала воздух.

‒ Еще добавь, ‒ велела. ‒ Горечи мало. Оно таким должно быть, чтоб слезы из глаз…

Рада бросила в ступку еще пару кусочков коры. Леденица забрала у нее ступку.

‒ Пока не совсем стемнело, сходи за водой, а то потом не выйдешь уже.

Рада дернула плечом. Леденица вечно ее пугала, мол, не выходи ночью к Бронь-горе ‒ обратно не вернешься.

‒ Меня серая сестричка защитит, ‒ отговорилась она, но взяла ведро и вышла.

Прошла тропкой к ручью. Берега его густо заросли осокой и камышом, но в одном месте была протоптана дорожка. Рада зачерпнула воды, выкинула из нее какого-то жучка и встала на берегу. Смахнула волосы с лица, подняла голову, нашла Волчью звезду. Первый раз за все время, что жила у ведуньи, ей захотелось поговорить со светилом.

‒ Передай батюшке, что со мной все хорошо, ‒ произнесла она вслух, ‒ узнаю, как сестру спасти, так и вернусь.

Где-то в ручье плеснуло: то ли рыба, то ли водяница шалила. Скоро лету конец, дожди начнутся, а там и зимние холода. А Леденица ее в Навь с собой не берет. Запретила ей даже думать об этом, а как узнала, что Рада в Купальскую ночь сама туда дошла, да что с Елагой общалась, так ругалась долго, а потом день не разговаривала. Но позже гнев на милость сменила.

‒ Ты, девка, пойми, я не оттого запрет ставлю, что слабой тебя считаю, а наоборот: сильна ты, и от этого дел натворить можешь. То, что ты с Елагой сотворила, тому пример. Сильна, а знаний не хватает, и ума, ‒ она ткнула костлявым кулачком ее в лоб. ‒ Потому сиди, вари зелья, на охоту ходи, да слушайся меня, если, конечно, хочешь сестру спасти.

Первым делом же Рада ведунье рассказала, что ее к ней на гору привело. Леденица выслушала о ледяном цветке, о том, как не удалось Раде его лепестки оборвать, и лишь головой качнула.

‒ Ох, девка, могла это проклятье на себя ж забрать. Разве можно соваться в воду, не зная броду?

‒ Так лучше бы на себя и забрала! ‒ воскликнула тогда Рада. На что Леденица усмехнулась, пояснив, что и сестру бы не спасла и себя погубила.

Вот и приходилось Раде сейчас мысли и желания усмирять, да выполнять, что ведунья приказывала: отвары варить, собирать травы, сушить, запоминать от какой хвори какие составы лучше помогают. Рано поутру она еще и на охоту успевала сходить. Ставила силки на птиц и мелких зверей, птиц-водоплаек из лука била. Теперь они каждый день дичину ели, а еду, что из деревни приносили, Леденица в короб про запас складывала. Одних грибов сушеных уже корзинка набралась, и каждую лишнюю хлебную корочку старуха смешивала с солью и по мешочкам раскладывала. Говорила, что надо готовиться к зиме, будет она долгая и суровая, и вздыхала при этом, словно знала что-то еще более страшное, но пока молчала.

Помимо прочего, Леденица учила ее говорить с лесом. Рада и раньше немного умела, но сейчас приходилось ей слушать каждое деревце, каждую травинку чувствовать. По шороху ветра определять, откуда летит, что несет, какие новости рассказать может. Леденица постоянно придумывала для нее задания, каждый раз все затейливее и затейливее: то с водяницей поговорить, то медвежью берлогу найти и гостинцы лесному беру принести с поклоном и просьбой не разорять более борти* одной из окрестных деревень. Приходили к ней сельчане с подношением и просьбой отвадить лесного лакомку.

Медведя она не боялась, почему-то уверена была, что не тронет ее. Но то уже осень была, урожай с полей убрали, и бер подыскивал себе место для зимней спячки, но угощение от Леденицы принял: сушеные яблоки и малину, репку. Рада положила все это на землю и отошла с поклоном. Потом произнесла вслух просьбу. Но не ушла, осталась смотреть. Зверь оказался медведицей, и Рада поняла, что зимой родятся у нее в берлоге двое медвежат, как это обычно и бывает. Медведица уселась на землю, морду опустила, понюхала, потом на Раду посмотрела. Та решилась и спросила:

‒ Матушка-медведица, ищу я дорогу в Навь, надо мне сестрицу спасти. Подскажи, научи.

Медведица фыркнула, как показалось, с насмешкой, но потом когтями землю с травой загребла и швырнула в нее. Рада прикрылась руками, но потом увидела, что у ног ее лежит желудь, довольно крупный, с шапочкой. Но Рада подняла, к себе в сумку положила, поблагодарила и пошла обратно, поняла, что не стоит больше докучать.

Леденица лишь спросила:

‒ Приняла угощение? Ну, и хорошо. А то, что дала тебе, береги, авось пригодится.

Рада не решилась спросить откуда та про желудь знает, но на то она и ведунья. Дел на каждый день у человека, который в лесу живет, хватает. Чтобы прокормиться и жилье в порядке держать много сил надобно. Потому на лишние мысли времени не оставалось почти, да Рада и сама не хотела душу бередить, потому про дом, отца, а тем более Яра, думать много не позволяла. Все воспоминания гнала прочь, кроме одного: Зо́ря, сестрица названная, помощи ждет. Вот о чем думать надо, а все остальное уж как-нибудь потом образуется. Правда, ночами, перед сном, виделось ей лицо Яра и губы его, которые ее целуют. От этого часто она засыпала в слезах, а утром не сразу вспоминала, отчего плакала.

Несколько раз приходили Леденицу звать обряд совершить, кому-то она отказывала, кому-то нет. Раду с собой брала, но с условием, что там молчать будет и волосы под плат спрячет.

Так наступила осень, дожди все больше силу набирали, иной день и наружу не высунешься. Зато внутри сухо и тепло. Недаром Рада остаток лета крышу свежим дерном покрывала, а сверху еще и лапника наложила, стены тоже дранкой и тем же лапником обложила, изнутри же все щели мхом законопатила. Теперь даже при сильном ветре в доме сквозняки не гуляли. Дровяник за избушкой был полон хвороста и поленьев.

Вечерами они сидели у очага, Леденица или в Навь ходила или травы свои по мешочкам раскладывала. Рада же мастерила из заячьих шкурок для старухи зимние сапоги, наподобие отцовских, в которых он зимой обозы водил. У него, правда, из оленьей шкуры те были пошиты, но старому человеку, который далеко от избы не ходит, и заяц сойдет. Когда Леденица обновку примерила, прищурилась, ногой по земляному полу топнула и улыбнулась.

‒ Хороша обувка.

‒ Когда в Навь меня пустишь? ‒ спросила Рада, похвале не сильно радуясь.

‒ Скоро, ‒ Леденица зачерпнула из котелка настой, понюхала, протянула ей ложку. ‒ Спробуй-ка. Какой травы не хватает?

‒ Чабреца, ‒ ответила она, не задумываясь. ‒ А когда скоро?

‒ Узнаешь сама. Позовет тебя Навь.

Рада уставилась на ведунью, стало ей не по себе, но переспрашивать не стала.

***

В доме стояла духота. Умила краем запоны вытерла лоб, волосы под повойником мокры от пота. Она глянула на Зо́рю, что сидела на лавке, в накинутой на плечи шубе. Всю осень дочери хозяина неможилось, а зимой и вовсе силы ее оставили. Нет, работу домашнюю она какую-никакую делала, но из рук у нее все валилось, так что Переслава уж и не настаивала ни на чем. Поила ее сбитнем, даже медовухи хмельной давала, только не очень-то помогло. Водила к ней знахаря и даже лекаря иноземного приглашала.

Тот пришел, в черном камзоле и черной бархатной шапочке, осмотрел девицу, в глаза заглянул, язык попросил показать, за руку взял и застыл. Как Переслава потом Умиле объяснила, слушал, как кровь внутри тела бежит: скоро или медленно. Потом сказал, что у девицы, скорей всего, любовное томление и общее угнетенное состояние от зимнего жестокого времени. Оставил пузырек с жидкостью, остро пахнущей анисом, велел давать три раза в день по пять капель, и ушел.

Знахарь ничего такого не делал, лишь руки на темя Зо́ри положил, долго стоял, потом головой качнул. Сказал, что сухотка у болящей в груди сидит, и надо бы ее выпарить. Велел редькой настоянной на меду поить.

Ничего не помогло. Ни капли, ни редька, а от бани у Зо́ри падучая случилась, еле отпоили. Переслава ходила с красными глазами, ломала тонкие пальцы, у рта залегла горькая складка. В это же время она узнала, что отец Манфред вернулся и в тот же день к нему отправилась. Вернулась притихшая, но чуть спокойная. Нашлось и для нее утешение.

Боягорд же ничего этого словно не замечал. Всю осень он у себя в опочивальне провел. Спал-не спал, в потолок глядел. Венрад с обозом в Гнездилов отправился, как только санный путь установился. Снег в этом году рано выпал, чуть ли не в самом начале Листопада**, а в Грудене*** уже морозы ударили, Волша встала, но вскоре лед на ней трескаться начал, вздыбился, словно изнутри его кто ломал. Старики головами качали, Ящера поминали, но тихонько, чтоб не навлечь беду. Хотя беда, казалось, уже вот-вот у порога стояла.

Боягорд каждый день воспринимал, как подарок: жив и ладно. Каждый раз хотел он встать, но сил не было. Воли тоже. Хотел он рукам приказ дать, а они как не свои, и с ногами тоже самое. С трудом его два холопа до нужного чулана водили. И это простое действие отнимало те последние силы, что еще оставались. Сны ему снились страшные, просыпался весь в поту и глазами еще долго по сторонам вращал, искал тени, что во сне на него накидывались.

‒ Чего ты хочешь от меня? ‒ взмолился он в последний раз. ‒ Знаю я свой зарок, знаю. Все выполню, если сил найду.

В бреду ли, во сне ли, привиделся ему Хозяин Нави.

‒ Бессилье твое от того, что не готов ты зарок исполнить, ‒ прогремел его голос в темной пустоте. ‒ Как решишься, так встанешь. Помни, этой зимой последний срок тебе наступил.

Боягорд глаза открыл, почувствовал холод. Посмотрел на ставни, а на них аж изморозь! Он сжал зубы и рывком заставил себя сесть. Потом ноги на пол спустить, потом встать. Когда он вышел из спальни, шаркая по холодным половицам голыми ступнями, кто-то из челяди увидел, к нему кинулся, под руку поддержать. Он отпихнул, прошелся по горнице. Вбежала Переслава, ахнула.

‒ Лучше тебе, Боягорд?

‒ Почему хата не топлена? ‒ спросил вместо ответа.

Переслава увидела изморозь, на глазах покрывающую ставни изнутри и стены в проеме окна, и осенила себя Сварожьим знаком.

‒ Топится печка, топится. Морозы на дворе стоят небывалые. Давно такого Студеня**** не помню. От Кудослава к тебе приходили, но ты без памяти лежал, так и ушли ни с чем.

‒ Одежу мою неси, ‒ приказал он, усаживаясь на лавку. Видно срок точно пришел, он пошевелил пальцами, сжал и разжал кулаки. Кудослав видеть его хотел, значит, надо ехать.

Мороз обжигал щеки. От саней Боягорд отказался, верхом поехал. Холода почти не чувствовал, и вскоре оказался у святилища. Его как ждали, служки внутрь быстро запустили, к волхву в избу провели.

Старый волхв указал на лавку, сам же дверь плотно прикрыл, и обережный знак на ней пальцем вывел, чтоб ни звука наружу не вырвалось.

‒ Знаешь, зачем звал, ‒ объявил он просто, не спрашивая. ‒ Знаю, что сил у тебя мало, благодарю, что пришел. Сам видишь, что творится. Шестнадцать лет наблюдаю, как год за годом зима все ближе. Лето короче, морозы крепче. По Волше в этом году не проехать ‒ торосы стоят. Настало время решать, Боягорд.

‒ Знаю, ‒ хрипло ответил купец. ‒ Затем и пришел. Укрепи мою веру. Дай сил, скажи, что не вина то моя будет, а благо для всех.

‒ Благо для города, для людей, для мира. ‒ Кудослав бросил в очаг щепотку порошка. Он затрещал, взвился в воздух искрами. ‒ Слово данное богам держать надо. Он свое перед тобой сдержал. Боги не злы, не добры, Боягорд, они как ветер и вода ‒ могут нести и то, и другое. Велес, наш покровитель, скотину и зверя оберегает, но есть у него иная сторона. Сам знаешь, зима нужна, чтобы поля влагой напитались, а лето нужно, чтобы люди жить могли, пропитание добывать, и так спокон веков идет. Не нам сей круг остановить. И то сказать, раньше боги много суровее были, знаешь ведь, как девок Змею-Велесу каждый год отдавали. Тут же всего одну Зимний бог потребовал, считай, пожалел нас всех. Знаю, сердце твое болит от того, что свершить предстоит, но было мне намедни видение. Горе людское, мор и разорение земли Кологривской, вот что увидел я.

Боягорд лишь голову опустил, слова Кудослава раскаленными каплями на душу падали, хоть и правдивы были.

Волхв пошарил на полке над головой, достал плетеный из лыка небольшой туесок, с указательный палец размером. Открыл крышку, понюхал, закрыл, протянул Боягорду.

‒ Держи. Так деве не страшно предначертанное выполнить будет. Спеши, Боягорд. Эти дни, сам знаешь, поворотные. Ночь на убыль пойдет, и дни эти Карачуну принадлежат, особую силу он в них имеет. Гнев его на город падет, если не получит свое.

Маленький туесок Боягорд сунул в кожаный кошель на поясе, ничего не спросил больше. У него словно открылось новое зрение и слух: непроизнесенное стал понимать. Волхв лишь понимающе положил руку на плечо. Потом они еще немного помолчали, каждый свою думу имея.

Кудослав проводил гостя до ворот. Непокрытую его голову осыпало снежной крошкой. Он вернулся в избу, протянул к огню стылые пальцы. Тяжела зима будет, но есть надежда на добрый исход.

На обратном пути Боягорд заехал в Гостиный двор, проверить свои лавки. Убедился, что торговля идет, хоть и не так бойко, как когда-то. Мороз людей с улиц прогнал. Ему самому почему-то жарко стало, он даже шапку снял и кожух расстегнул. Так и домой вернулся. Умила встретила, руками всплеснула.

‒ Да что ж такое! Застудишься, Боягордушка! ‒ она принялась стаскивать с него заиндевелую одежду.

После того, как Боягорд ей свободу дал, ключница изменилась, стала бойчее, но в глазах ее такая преданность горела, что ему аж неловко становилось.

‒ Рассказывай, что в доме творилось, пока болел, ‒ приказал он. ‒ И поесть чего принеси, а то в животе аж болит.

Умила быстро принесла пирога и сбитня. Ел не торопясь, малыми кусочками, потихоньку насыщая тело и очищая разум. Решение было принято, благословение Кудослава получено, он старался сохранить в себе эту решимость, не дать жалости прорасти сомнением. Он слушал про странную болезнь Зореславы, про то, что даже заморский лекарь не помог, и настои целебные, и баня.

‒ Ничего, ‒ Боягорд постарался, чтобы голос не дрожал, ‒ хорошо все будет. Кудослав велел Зорю в Макошино святилище привести, там ей легче станет.

Умила головой качнула.

‒ А согласится ли хозяйка твоя? Переслава снова к черносвитникам ходить стала. Опять говорит, что их бог сильнее наших, и что она у него дочь отмолит.

‒ Пускай, ‒ отмахнулся Боягорд. ‒ Бог един, просто ликов у него много. Мы каждого из них отдельно почитаем, потому что каждому свой черед к нам, людям, приходить, а у них он всегда одинаков, так и в чем разница?

Он поднялся и пошел по дому, трогая вещи руками, как человек, который из дальних стран воротился и вспоминает, как тут раньше все было. Он уже знал, что Венрад с обозом еще не вернулся. Наверняка на одном из погостов пережидают, пока мороз на убыль не пойдет, иначе можно же и не дойти. Ничего, побратим муж опытный, и даже хорошо, что его дома не будет эти дни. В конюшне Боягорд велел сани приготовить, самые лучшие, медвежьи полости туда положить побольше и ковром бизантским днище устлать.

Когда он вернулся, то увидел Переславу, та, видно, у дочери была и теперь смотрела без одобрения на бывшую свою холопку: почему не позвала, когда муж в себя пришел. Умила глаза отводила, но вины за собой не чувствовала.

‒ Как Зо́ря? ‒ спросил Боягорд.

‒ Все так же, ‒ почти со слезой ответила ему жена. ‒ Лекарь считает, что у нее любвная сухотка. И как не быть? Ты же парню, кто ей мил, отказал. В разлуке ее сердце плачет. И как у тебя только язык повернулся? Княжичу Светлозерскому от ворот поворот дать!

‒ Хватит, жена! ‒ негромко прикрикнул он. ‒ Довольно я твоих упреков наслушался. Был я у Кудослава, тот велел Зо́ря к Макоши отвезти.

‒ Ох, нет! ‒ Переслава прижала руки ко рту. ‒ Нет! Послушай меня, Боягорд, хоть один раз послушай. Сегодня отец Манфред ночную службу проводит, будут славить скорое рождение божьего сына. По их вере в эти ночи чудеса случаются. Разреши мне пойти к ним, будем молитвы читать и просить о чуде.