Текст книги "Сестра моя (СИ)"

Автор книги: Иви Тару

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Глава 28. Малятой тебя звали

Сани Венрад взял небольшие, на одного. Легкие, их в случае чего и одному человеку можно перенести с места на место. Ехал не шибко быстро, не желая раньше времени утруждать кобылку. Она была из тех, коих Боягорд все эти годы выращивал с любовью. Невысокая, с крепкими ногами и мохнатыми бабками. На бороде кобылки смешно застыл иней, она еще не устала, бежала резво, разбрасывая снег копытами. Венрад сейчас двигался по замерзшему руслу Мистны. На ней тоже вздулись торосы, то и дело приходилось их объезжать, а то и осторожно переносить сани через заторы. Но все же это было быстрее, чем на лыжах. Трудности пути не оставляли Венраду место для раздумий правильно ли он поступает. Просто утром он проснулся и понял, куда ему надо. И лишь когда собирался и запрягал лошадь, вспомнил, что послужило такой спешке.

Сон. Пришла к нему волчица во сне, как и в прошлый раз, когда весточку от Рады передала. Снова на кровать запрыгнула, лапами на грудь навалилась. Лизнула в лицо, и почудились ему слова: «Иди на Бронь-гору, Венрад. Там все откроется».

Теперь он ехал на ту самую Бронь-гору. Слышал про нее раньше от разных людей. Вроде стоит недалеко от тех мест, откуда Переслава родом. Ничего, гора не иголка ‒ найти можно.

Он миновал одну деревню, хотел заехать, спросить, но что-то потянуло дальше. По приметам, о которых Боягорд рассказывал, то и была деревня Бежаницы. Дальше другие будут. Где-то за ними, прямо посреди лесов и стоит эта горушка. Местные про нее всякое-разное говорят: и что не гора это, а холм, насыпанный там, где целое войско похоронено, а кто считал, что там клады зарыты, что перед битвой с врагом спрятали, да полегли все воины, и некому было сокровища откопать. Никто однако копаться в горе не решился, уж больно жуткие истории про нее в народе ходили.

Впереди показались крыши. Венрад решил дать кобылке отдых и свернул к берегу. Недалеко темнела прорубь, и к ней вели обледенелые мостки. И от проруби неспешно шла баба с коромыслом на плечах. Венрад завел лошадь на берег и повел ее в поводу. Баба, видно, услышала шум, обернулась.

‒ Здрава будь, ‒ Венрад издали поклонился. ‒ Из Кологрива я. Венрад меня зовут. Живу на подворье у купца Боягорда.

Это он выпалил махом, зная, что в здешних местах Боягорда многие знают. Баба, с красными от мороза щеками, смотрела на него, потом улыбнулась.

‒ А, это ты его обозы водишь? Знаем про тебя. Меня Виташа зовут, сестра я жены Боягорда.

Теперь он и сам увидел сходство ее с Переславой.

‒ Куда путь держишь? Зайди к нам, отдохни с дороги, ‒ предложила она.

Боягорд поблагодарил. Гостевать долго не хотел, но дорогу узнать поточнее надо бы. Они шли по деревне, Виташа впереди, с коромыслом, он позади, с лошадкой и санями. Избы стояли крепкие, с высокими крышами. За забором каждой заливался лаем пес, а то и два-три. Одна изба стояла без ограждения. Сразу было видно, что не живет никто, но однако дорога к крыльцу расчищена. Крыльцо высокое, но словно покосилось чуть. На окнах наличники резные, со знаками Сварога и Макоши… Венрад задрал голову. Сверху на них смотрел деревянный конек с острыми ушами и гривой. Он прикрыл глаза и сильно прижал руку к груди, где внезапно стало больно.

‒ Кто живет здесь? ‒ окликнул он Виташу.

‒ Да никто, ‒ ответила она, не оборачиваясь. ‒ Обчинная изба, девки посиделки устраивают. Праздники общие справляем, мужики тут споры всякие решают.

‒ А раньше? ‒ голос его предательски сорвался. ‒ Раньше кто жил?

Тут уж Виташе пришлось остановиться и повернуться. Ведра качнулись, но ни капли воды не пролилось.

‒ Раньше-то? Да, говорят, семья одна жила, но только сгинули все. Меня тогда на свете не было, мне отец рассказывал. Тогда еще по лесам шастали разбойники, много бед чинили. Напали на деревню, и от той семьи никого не осталось: кто погиб, защищаясь, а кого в полон угнали. В нашей деревне тогда тоже многих не досчитались.

‒ Так что, все сгинули, говоришь?

Виташа кивнула и снова пошла по тропке, потом резко остановилась.

‒ Так нет же! Леденица ж выжила!

‒ Кто?

‒ Да молодуха. Жена сына. Свекра и мужа ее убили, сама она в лес с дитем убежала, а вернулась уже без него, потеряла где-то.

Венрад снова схватился за грудь, там болело все сильнее. Виташа с тревогой глянула.

‒ Да что с тобой?

‒ Просто устал немного, ‒ соврал он. ‒ Где ж она сейчас. Тут ли?

‒ Да нет. На Бронь-гору ушла, к ведунье здешней, Беряше, а как та померла, так и живет там. Обряды вершит, снадобья готовит, лечит, вещает. А тебе чего, от нее надо что? Она не всех привечает. Не любит, когда к ней без спросу лезут.

‒ Как дойти туда? ‒ глухо спросил он. ‒ По реке выйду?

‒ Выйдешь, но можно и лесом, быстрее будет. По кромке леса ехать, до ручейка, там чур деревянный стоит. Мы туда ей подношения носим. К горе не суемся, боязно. Ну, а гору оттуда уже и глазом видать, не заблудишься.

Венрад от всей души поблагодарил, обошел ее, сел в сани и поехал.

Она посмотрела ему вслед, гадая, что за спешка у него, и лишь потом вспомнила, что не успела спросить про сестру, про мужа ее, про дочку их… Хотела же, как положено, гостя напоить-накормить, потом уж расспрашивать. Знала бы, что гость так быстро умчится, так сразу бы вопросами засыпала. Давно от Переси вестей не было. Все ли у них ладно? Зачем Венраду, который Боягорду побратимом стал, в такой спешке к ведунье лететь?

У Чура Венрад притормозил, вгляделся в темное лицо, рассеченное трещиной. Возле деревянного столба виднелись следы животных и птиц, видно, привыкли сюда прибегать, зная, что тут всегда есть чем угоститься. Он хотел ехать дальше, но увидел лыжный след. Он приходил к Чуру и возле него обрывался. Странно. Если от деревни шли, то Венрад бы заметил, а так выходит, что кто-то от Бронь-горы на лыжах пришел. Куда же дальше делся? Развернулся и обратно пошел по тому же самому следу? Все равно следов больше б осталось, лыжи-то еще развернуть надо.

Он тронул вожжи и кобылка пошла дальше. Он уже видел верхушку Бронь-горы и заторопился. Он не пускал мысли в голову, не думал о том, что Виташа рассказала. Постарался держать в уме лишь одно: надо найти Раду.

Вскоре перед ним встала огромная снежная шапка: Бронь-гора. Кусты у подножия, тоже в снегу, напоминали меховую опушку, и прям шапкой гора смотрелась, словно великан какой сказочный обронил. Он прислушался. Тихо здесь, даже птицы по веткам не прыгают. Следа от лыж вели к горе и шли как бы в обход. Венрад осторожно втянул носом воздух. Дымком тянет, значит, близко он к своей цели. Он нашел подходящее деревце, привязал кобылку, достал со дна саней лыжи и вскоре уже шел по чужой лыжне, надеясь, что путь не будет долгим. Если бы не эти следы, то избушку, притулившуюся к склону, можно было и не заметить. Крышу ее плотно покрывал снег, лишь откуда-то сбоку струился белый дымок: кто-то внутри разжег очаг.

Венрад остановился и долго смотрел на жилье, не решаясь сделать несколько последних шагов. Он видел деревянную дверь, сколоченную из плохо подогнанных досок, но так же видел, что кто-то укрепил ее, набил новых досточек, так, чтобы закрыть щели. Против воли он улыбнулся. Рад и дома все щели конопатила тщательно, и всегда следила, чтобы ставни плотно закрывались.

Дверь качнулась, обвалив при этом с крыши толстый пласт снега. Кто-то с другой стороны толкнул дверь, заставив распахнуться. Он заметил, что с той стороны над косяком висела шкура, чтобы холодный воздух с улицы не пускать. Но тут он посмотрел на женщину на пороге и все мысли оставили его. Она тоже его разглядывала, он видел ее блеклые, глубоко запавшие глаза, впалые щеки, плотно сжатые губы.

‒ Здрава будь, ма… ‒ его голос прервался, он хватал ртом воздух и не мог произнести ни слова.

‒ Ты Раду искать пришел? ‒ спросила она.

Венрад кивнул. Он все смотрел и не узнавал. Не помнил он лица матери, никогда не помнил. Думал, увидит и узнает, но нет. Молчит сердце, да, кажется, и у нее ничего не дрогнуло. Знать, ошибся он. Мало ли из какой деревни его мальцом украли? Но ведь он узнал избу! Резные наличники, конек на крыше… Вот тот столб на крыльце. На нем, наверное, даже зарубочки остались, каким отец его рост измерял.

Леденица откинула полог и поманила рукой. Он скинул лыжи, побил сапогом о сапог, очистить снег, и вошел.

‒ Садись, ‒ велела ведунья. Зачерпнула из котелка травяной настой, налила в кружку, протянула. ‒ Пей. Замерз?

Он осторожно отхлебнул. Замерз ли? Не мог сказать. Сейчас ничего не чувствовал, только странное что-то возле горла билось, вырваться хотело.

‒ Тебя Леденицей зовут? ‒ выдавил он все же. ‒ Знаю, ведунья ты, значит, многое ведаешь. Подскажи мою судьбу, если сможешь. Меня пятилетнего при разбойном набеге из отчего дома утащили. Попал я к нурманам, жил у них десять лет, потом сбежал и начал своей жизнью жить. По малолетству не помню и ни отца с матерью, ни имени своего, ни места, где жил. Но вот сегодня проходил мимо одного дома в той деревне, на излучине, и словно кольнуло что. На окнах наличники со знаками воды и солнышко посередке. На крыше конек, на крыльце столб стоит, я близко не подходил, но знаю, что там зарубочки должны быть, которыми мой рост замеряли. Не знаю, кто, помню лишь руки мужские, с мозолями на ладонях.

Леденица поднесла руку ко рту и прижала губы

‒ Маляткой тебя при рождении назвали, ‒ глухо произнесла она. ‒ Ты крупным родился, все еще удивлялись, как такого мое чрево выносило. Потому и назвали так, чтоб нечисть всякая обманулась.

‒ Малятка, ‒ тихо повторил он. ‒ А сейчас меня Венрадом кличут.

Леденица опустилась на колени, подползла ближе, протянула руки и стала ощупывать его лицо, залезла в бороду, провела по волосам.

‒ На отца моего ты похож. Тот такой же чернявый был, глаза как два уголька, волосы ‒ вороново крыло. Вот как кровь-то проявилась.

‒ Признаешь во мне сына? ‒ зачем-то спросил он, сам себе не веря.

Леденица вдруг улыбнулась, широко и радостно, в ее рту еще сохранилось много зубов, и он вдруг увидел ее не старухой, а вполне еще бодрой женщиной. Он сам опустился на колени, и они обнялись. Мать гладила его по спине и что-то тихо напевала.

‒ Помню, ‒ тихо произнес он, ‒ помню песню эту. Ты вечерами мне пела.

‒ Медведь ко мне вчера приходил, ‒ сказала она, ‒ знак то был, что идет ко мне сыночек мой, медвежонок.

‒ Почему медвежонок? ‒ спросил он, предательски хлюпая носом.

‒ Так тебя свекр называл, гордился, что внук такой здоровый и крепенький уродился.

Венрад рукой распахнул шубу, зипун, сунул руку за ворот, вытащил гайтан с медвежьим когтем.

‒ Вот кто мне всю жизнь в беде помогал. Медведя я себе в покровители выбрал.

Она глянула на коготь, поднялась и его тоже на лавку заставила сесть.

‒ Первой твоей игрушкой такой же коготь стал. Висел у тебя над зыбкой на веревочке. И забавка и оберег. Значит, не оставил тебя бер лесной своей милостью.

Венрад в досаде стукнул себя по коленке.

‒ А ведь говорил он мне, что надо мне идти на реку Мистна, там де судьба моя, а я не понял. Осел в Кологриве, у побратима, а сплавать по Мистне даже не подумал ни разу.

Потом они долго сидели, рассказывая друг другу свою жизнь. Пока не дошли до дел сегодняшних. Венрад рассказал про беду побратима, про Зо́рю, про зарок. Леденица выслушала.

‒ Побежала Рада сестру свою названную спасать, сын мой. Не удержала я ее, да и не очень хотела. Каждому своя судьба суждена. Как ни оберегали ее мать с отцом от той участи, а все равно она ей навстречу бежит.

Узнав, что Рада решила вернуться в Кологрив, Венрад заторопился.

‒ Надо мне ее найти. Помешать ей глупостей наделать.

‒ О! Даже я этого не смогла, а куда тебе. Все одно сделает все по-своему.

Венрад хотел уговорить ее поехать с ним в Кологрив, Леденица решительно отказалась. Попросила его подождать, накидала в огонь пахучих трав, долго смотрела в огонь, потом к Венраду повернулась.

‒ Ничего не изменишь, сын мой, Малятушка, но можно спасти то, что можно. Девка наша в Навь побежит, с Карачуном биться за сестру станет, а мы поможем той, что домой вернется. Понял ли? Тогда слушай, что делать надо.

Вскоре Венрад покинул избушку, дошел до лошадки и теперь уже погнал, как можно быстрее, спеша домой вернуться.

Глава 29. Старый дуб

Переслава билась о двери, как запертая в клетку в угол дикая рысь, и так же рычала, шипела и царапала косяк, стараясь вырваться из спальни, куда ее только что затащил муж.

Утром она вернулась с ночного богослужения от отца Манфреда и не сразу поняла, что дочери нет в ее спаленке. Обшарив светелку и другие места, она ворвалась в клеть у поварни, где жила Умила. Странно, но ключница все еще не встала, хотя давно уже должна была по дому хлопотать. Да и, вообще, странная тишина стояла не только в доме, но и на подворье. Лишь мычали в хлеву недоенные коровы и ржали некормленные лошади.

‒ Где? ‒ закричала она, хватая Умилу за плечи и силясь поднять. ‒ Где Зореслава?

Умила разлепила глаза и испуганно заморгала.

‒ Так где? У себя же, спит…

Переслава бросила ее и побежала искать мужа.

Она нашла его в трапезной. Боягорд сидел за столом, положив обе руки на стол. Смотрел прямо перед собой и на ее крики даже не глазом не повел.

‒ Боягорд, ‒ запричитала она, ‒ где Зоря? Пропала дочка наша, а тебе и горя нет? Нет ее в доме! Неужели ушла? Куда? Снаряди людей, искать надо.

Только тут он повел глазами, увидел ее и поднял руку в останавливающем жесте.

‒ Не надо. Не пропала. Нет ее больше.

Переслава, мигом побледневшая, осела на лавку. Показалось ей, муж разума лишился, а это еще страшнее, чем пропавшая из дома дочка. Она-то найдется, а вот если ум человека покинул, то это уж навсегда.

‒ Ты в своем уме? ‒ тихо спросил она. ‒ Как это нет? Что случилось, пока меня в доме не было?

‒ Отвез я ее в одно место, ‒ просто, без лжи, ответил он. ‒ Так надо было.

Переслава наморщила лоб. К Макоши? Все ж-таки к Макоши отвез, как грозился… Ничего, она отправит в догонку людей воротить. Нет, и сама с ними поедет.

Боягорд увидел ее лицо, все понял и головой качнул.

‒ Нет, не догонишь. Не к Макоши она отправилась. Вот, смотри, ‒ он отогнул край рубахи, чтобы она увидела алую руну на руке.

‒ Что это? ‒ ахнула Переслава. ‒ Ты об печь обжегся? Да нет, это на клеймо похоже, что животным ставят…

‒ Именно, ‒ Боягорд горько усмехнулся. ‒ Это клеймо на мне шестнадцатый год горит. Настала пора расплаты.

Переслава слушал негромкий рассказ мужа, и ужас произошедшего падал на нее, как падает на наковальню кузнечный молот.

‒ Ты… ты отдал мою дочь? ‒ простонала она. ‒ Да как ты посмел! Да как у тебя руки-ноги не отсохли, когда ты мою кровиночку на смерть отвозил… Убийца, супостат… Ты хуже татя лесного, те просто жизни и имущества лишают, а ты душу из меня вынул.

Когда она бросилась на него, он лишь руками прикрылся, защищая глаза от ее ногтей. Вбежала Умила, попыталась ее оттащить, но и ей досталось.

‒ Где она? Скажи, куда отвез? ‒ рычала Переслава, все пытаясь вцепиться ему в лицо.

Наконец, он встал, скрутил ее, оттащил в ее комнату, запер дверь и поставил рядом кого-то из челяди, следить, чтоб не выбралась.

Потом он вернулся и снова сел за стол в трапезной. Крики Переславы раздавались по всему дому, но он их словно не слышал. Все стояло у него перед глазами прекрасное лицо Зореславы, когда он ее, крепко спящую, вытащил из постели, завернул в шубу, уложил в сани, накрыл шкурами, вывел лошадь за ворота и увез. Ни Зоря, ни обслуга, никто не проснулся, звука не подал: Кудослав знал толк в сонных зельях.

Он выехал за пределы Кологрива, не представляя в какую сторону направиться. Тот дуб ему больше ни разу не попался за все шестнадцать лет. Словно и не было его никогда и нигде. Боягорд посмотрел в небо, все усыпанное звездами, привстал на козлах, крикнул:

‒ Вот я, купец Боягорд, что тебе зарок должен уплатить. Укажи путь!

Сначала все тихо было, потом словно ветер откуда-то подул, побежала прямо перед лошадью поземка, вихри закружились, словно звали за собой. Боягорд все понял и хлестнул лошадку. Он так и не узнал долго ли ехал, коротко. Старался не думать ни о чем: ни о той, что в санях сзади лежит, ни о матери ее, что завтра от горя умереть должна, ни о себе, кто зло творит, но творит его во благо не свое личное, а всего города.

Дуб вырос перед ним, как из-под земли. Стоял, опустив корявые ветви чуть не до земли, зияя огромной раной в стволе. Дерево словно распахнуло объятия, как шубу распахивают, принимая на грудь любимого человека. Боягорд вытащил Зорю из саней, осторожно уложил в это дупло, укрыл как можно тщательнее и ушел сразу, не оглядываясь, не смотря в лицо той девочке, что все годы ему дочерью была.

Домой также вернулся, ведомый поземкой, которая пропала, как только вдали показались стены Кологрива. Дома он пытался хмельного меда выпить, но оно в него не пошло, не смог даже глотка сделать. Так и сидел до утра, смотрел на руку, на печать, горящую алым. Она все еще болела, но уже не так сильно, как раньше. Так ему показалось.

***

Рада шла за волчицей и очень хотела посмотреть вокруг, но слова Леденицы ее напугали. Потому она не отрывала взгляда от светлого пятна в той мгле, куда она попала, едва они с серой сестрицей миновали старый столб с вырезанным на нем ликом Чура. В этом плотном тумане было трудно идти, будто в киселе застрял. То и дело мелькали в нем какие-то тени, подступали и пропадали. Один раз волчица рыкнула на ту, что слишком близко подошла. Рада и голоса слышала. Неразборчивые, как бормотание какое. Один из них громче всех звучал. Показалось, что то Зоря зовет, плачет. Пришлось стиснуть зубы и твердить себе, что это не она, не сестра, это что-то иное, может, злое, может, нет, но ей все равно идти надо, не останавливаться.

Туман вдруг развеялся, как и не было. Рада увидела себя возле Кологрива, у столба с вырезанным ликом Велеса. Она его знала, он на развилке дорог стоял, ему люди требы носили, прося доброго пути. Отсюда до города уже совсем близко. Через главные ворота она не пошла, пошла через которые уходила на охоту всегда. Там ее знали, всегда спускали-выпускали без разговоров. Сонный стражник увидел ее, удивленно вскинул брови, но позволил проскользнуть в ворота без препятствий и снова сгорбился у костра, укрывшись шкурой.

Домой попасть тоже труда не составило. Та маленькая калиточка на ночь на крепкий засов закрывалась, но Рада знала, что есть в ограде узкая щель, куда ее тонкая рука проникнуть может и засов отодвинуть. Их с Венрадом дом стоял тих и печален. Домовой, наверное, в обидах весь. Но заходить, утешать не время. Она отправилась прямиком в хозяйскую избу. Еще издали она услышала женские крики и узнала голос: то Переслава кричала. Рада легко представила ее отчаяние, и ее кольнуло жалостью. Пусть она и злыдня, но ее материнское сердце ныне разбито. Рада заставила себя не думать об этом. Она шла к единственному человеку, кто знал, где сейчас ее сестра.

Боягорд не сразу заметил ее появление, пока она не встала прямо перед ним. А как увидел, так вздрогнул. Выпрямился.

‒ Дядька Боягорд, ‒ позвала она. ‒ Скажи, куда Зорю отвез. Не таись. Не будет тебе счастья, и житья не будет.

Его губы тронула слабая улыбка.

‒ Как ты на мать похожа. И чем старше, тем все более. Оляна моя…

Рада отшатнулась. Посмотрела на него пристально.

‒ Откуда ты мать мою знал? ‒ хотела громко спросить, но вышло чуть ли не шепотом.

‒ Доченька, ‒ вздохнул Боягорд. ‒ Доченька моя, Радушка. Мать твоя, Оляна ‒ жена моя. Всю жизнь ее помню и помнить буду до конца дней моих.

Ноги у нее подкосились, она присела на лавку. То что Венрад не родной ей, она поняла и приняла, но что Боягорд это и есть ее родной отец в голове не укладывалось.

‒ Да как такое быть может? ‒ спросила она даже не у него, а просто у самой себя даже.

‒ Да вот так боги нами играют. Хотел спрятать новорожденную дочь от злой судьбы, но потерялась она в пути, а Венрад нашел и спас, вырастил, как родную.

Рада выслушала историю про уговор с зимним духом, но жалости к нему, как к Переславе недавно, не появилось.

‒ Не верю, что не было другого пути уговор исполнить, ‒ возразила она. ‒ Как ты мог Зорю на смерть отдать? Она же дочь тебе, ты перед миром ее родной признал! Неужто ничего в сердце твоем не шевельнулось?

Рот у Боягорда сурово сжался, он понимал и гнев Переславы и укоры Рады, жаль, что они его понять не могли. Он вытянул в ее сторону руку с горящей руной.

‒ Таких мук никому не пожелаю. Шестнадцать лет терпел, все хотел отсрочить неизбежное. Как можно уговор с богами нарушить, как? Скажи, если знаешь.

Рада уставилась на его руку, губы ее шевельнулись. Так вот где она ее видела, на руке у Боягорда! Когда маленькие они с Зорей были, он часто их вверх подкидывал, игрался. В один раз задрался у него рукав, показался красный узор, но он быстро его спрятал. Она и забыла про тот случай. Такой же на том камне в нижнем мире был.

Она встала, одернула одежду.

‒ Как найти то место, куда ты сестру мою отвез? ‒ спросила она. ‒ Да, мы с Зорей кровь смешали, сестрами назвались. Тайно.

Боягорд затряс головой.

‒ Нет! Не пойдешь никуда! Хватит ему и одной девицы, что была обещана. Ничего уж не изменишь, доченька.

‒ Не зови меня так. Отец мне Венрад. А Зорю я найду. Если не спасу, так вместе с ней сгину. Так скажешь, где искать или мне так идти?

‒ Если бы знал. Дуб тот не в нашем мире растет. Понимаешь? Увидеть его не каждый может, лишь тот, кому боги позволят.

Рада нахмурилась. Не в нашем мире растет… Она повернулась и быстро вышла.

Боягорд следом не бросился, сейчас одного лишь хотел, чтобы пропала с руки проклятая печать. Она же все горела, и он впервые подумал, что нет у него больше сил терпеть.

***

Тем же путем, что пришла, Рада вышла за ворота города. Лыжи, которые она несла на плече, бросила на землю, надела. Пошла сперва по укатанной лыжне, которую кологривцы ранее проделали. На лыжах сподобнее было до реки добраться на зимнюю ловитву или еще по какой надобности. Лошади с такими снегопадами не везде пройти могли, на лыжах же почти всюду добраться можно.

Она отошла на приличное расстояние от городской стены, туда, где не виднелись следы чужих лыж, и негромко позвала, голосом:

‒ Серая сестричка, приходи. Очень мне нужна твоя помощь. Не придешь, так и замерзну тут…

Вокруг было тихо, и она чтобы действительно не мерзнуть зря, двинулась по снегу, просто куда глаза глядят. Старалась идти не быстро, не медленно, чтобы не потеть. Помнила еще, как Венрад с ней маленькой на спине, почти раздетый, из Лосинок бежал. Так бежал, что пар от спины шел, зато, когда останавливался, мороз его мокрое тело тут же прихватывал. Нельзя ей такое допустить. Пока она так мыслила, впереди как облачко какое показалось. Рада приставила ладонь ко лбу и впервые за день улыбнулась. Сестричка! Пришла на ее зов, серенькая!

Волчица подбежала, запрыгала вокруг, то ли радовалась встрече, то ли, наоборот, пыталась уговорить назад повернуться. Рада присела, погладила серую спинку, почесала за ухом, обняла за шею и зашептала прямо в морду.

‒ Надо мне дуб найти, старый рассохшийся, стоит в двух мирах, в нашем и нижнет. Отведи меня, ты можешь. Или все равно пойду наугад, замерзну, некого тебе будет защищать.

Волчица отпрянула, глянула с укором, мол, зачем обо мне так плохо думаешь? Потом отскочила немного и побежала, оглядываясь на Раду, приглашая за собой. Та спешно натянула рукавицы, и поспешила за ней.

Дуб возник перед ними внезапно, когда Рада уже порядком выдохлась, и решила, что не найдут они никакого дуба, и суждено ей замерзнуть на этой снежной равнине. Он был точно такой, каким его описал Боягорд: старый, корявый, похожий издали то ли на огромного медведя с раскинутыми в стороны лапами, то еще на какое чудище.

Ветви дуба, под снежными шапками склонились низко, почти до земли, образуя подобие шатра, и потому вокруг ствола снега немного намело. Рада сняла лыжи, положила в сторонку. Волчица села рядом с ними, смотрела внимательно. Рада сунула голову в дупло, осмотрела трухлявые внутренности дерева. Да, в это дупло вполне мог залезть человек, сидеть в нем, подтянув коленки к груди. Но как отсюда в нижний мир попасть? Она ведь, как дуб увидела, испугалась, что найдет в нем замерзшую насмерть Зорю и даже обрадовалась тому, что он пуст. Значит, сестру из дуба тот, кому она предназначалась, забрал. Что ж, значит, и ее пусть заберет. Но как до него достучаться, докричаться? Она залезла внутрь, устроилась, посидела. Ничего не произошло. На Бронь-горе она знала, как попасть: через воронку. Но тут ничего похожего не было, даже дырочки никакой не наблюдалось. И отвара у нее нет, который облегчает переход в нижний мир. Леденица для этого разные травы использовала, говорила, что неважно какие, главное, чтобы они покой телу дали, мысли лишние из головы на время убрали.

Волчица все также сидела рядом с деревом, но на все просьбы Рады подсобить ей проникнуть в нижний мир, лишь хвостом по земле била. Волки в двух мирах живут, вспомнила она слова Леденицы. Да и не только они. Медведи тоже по кромке ходить умеют. Иначе как объяснить, что один и тот же зверь за день десяток бортей попортит, которые в разных концах леса стоят?

Рад вспомнила осеннюю медведицу, которая ей желудь подарила. Желудь? А ведь она сейчас в дупле дуба сидит. Она неловко завозилась со своей одеждой, которой на ней было много накручено ради тепла. Наконец докопалась до мешочка на поясе, где разная мелочь, нужная в дороге хранилась. И вот же он, желудёчек!

Она положила его на голую ладонь, другой ладонью сверху накрыла. Стала греть теплом рук, потом ко рту поднесла, подышала, попросила мать-медведицу о помощи. И надо же, желудь треснул, из скорлупки зеленое показалось. Она от удивления не удержала его, уронила, наклонилась поднять, но под ногами уже было не дерево трухлявое, а пустота. Не успела даже вскрикнуть, как полетела вниз и рухнула на землю. Только уже не в явном мире, а в другом.

Встала, огляделась. Да, это не тот лес, что под Бронь-горой. Этот сухой какой-то, словно выгоревший, и реки не видать. Может, ее уже на тот берег сразу кинуло, где Навь светлая? Хотя какая же она светлая, если тут деревья мертвые стоят. Делать нечего, пошла, куда ноги несли. Потом сообразила, что тепло слишком одета, скинула шубу, потом и вовсе представила, что одета в свою одежду, в сарафан и душегрею, на ногах кожаные поршни. Идти стало легче. А там уже и места знакомые начались. Да, узнала она и поле травяное и камень черный. Напрямую к нему подойти не вышло, но она помнила, что волчица ей в прошлый раз подсказала, идти не к нему прямо, а как бы стороночкой.

Вскоре она уже смогла коснуться камня рукой. Погладила его, нашла знак, как на руке Боягорда, и пошла вокруг, думая, вдруг что иное еще увидит, поймет, как ей к Зоре попасть. Вернувшись же, замерла от удивления.

Возле камня стояла Леденица и укоризненно качала головой.

‒ Даже не думай, ‒ спешно сказала Рада, ‒ не вернусь без сестры.

‒ Да и не думаю, а укор мой не к тебе, а к себе самой. Помнишь, ты мне этот камень сдвинуть помогла? Хотела я в темную Навь сходить о сыночке узнать. Сходить-то я сходила, а камень обратно не поставила. Злые мысли меня остановили. Помнишь, как говорила, что отказались сельчане моих родичей из полона выкупить, вот и подумала, пусть проход в темную Навь открыт будет, то-то наплачетесь. Если проход в Темную Навь открыт не только несколько раз в году, как положено, а все время, то лезут к людям мысли злые, нехорошие, мучит их кого зависть, кого стяжательство, каждого свое. Лишь немногие этому противостоять могут.

‒ Так ты из-за обиды на немногих хотела многим горе причинить? ‒ не поверила Рада. ‒ Бабушка Леденица, ты ж не такая, ты добрая.

‒ Правда в том, что я тебе и правда бабушка, если Венрад твой отец, пусть и не кровный. Но он тебя в дом свой принес, имя дал, дочерью все годы называл, так что по законам Яви и перед богами, отец он тебе.

‒ Вот я так же Боягорду сказала, ‒ заявила Рада и лишь потом до нее дошло, что старуха сказала. ‒ Подожди, так Венрад твой потеряный сын? Он мне как-то сказал, что маленьким дома лишился, но подробностей не говорил, не любил это вспоминать.

‒ Да, сынок мой, Малята, ‒ с гордостью подтвердила Леденица. ‒ А теперь слушай меня, внучечка. Помогу тебе в темную Навь попасть. Что там тебя ждет не скажу, сама не знаю. Темная Навь на то и темная, что каждого пришедшего по-своему испытывает. Знаю, что не должна. Ведь исполнен зарок, теперь Карачун добрее станет, не будет уж таких морозов насылать и речку торосами дыбить. Но ты ведь не уймешься, и можешь дел страшных натворить, так уж лучше тебе правильный путь указать, а там уж будь, как будет.

С этими словами Леденица поставила Раду прямиком в ту выемку-воронку, что от камня осталась.

‒ Тут как на Бронь-горе, представь, что ты туда, как песочек сухой сыплешься, что нет у тебя тела земного, а есть туман и больше ничего. Я же тебе помогу, облегчу дело.

Рада закрыла глаза и даже почувствовать ничего толком не успела, как ноги погрузились во что-то мягкое, как в глину, а дальше ее понесло стремительно вниз.