Текст книги "Сестра моя (СИ)"

Автор книги: Иви Тару

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Со времени возвращения от Леденицы Рада чувствовала себя очень странно, словно какая-то ее часть осталась там, и даже не в землянке ведуньи, а на Бронь-горе. Вот сидит она смеется, веселит Зорьку рассказами, как по лесу бродила, а сама мысленно с Леденицей беседует, расспрашивает обо всем, только ответов не получает. Или получает да не те, что нужны. Еще сильно пугала тетка Переслава, она и раньше-то смотрела недобро, а теперь от нее так и сквозило ледяным холодом, таким, что Рада мерзла, если Зорькина мать в одном месте с ней находилась. Страх пришлось заменять смехом, дерзким, безудержным. Она сыпала шутками, подначивала Зорьку, щекотала.

Виташа лишь головой качала, но не Рада ее беспокоила, а сестра. Что-то с ней такое случилось, и не сейчас, давно еще. Только что? Пыталась поговорить, вызвать на душевный разговор ‒ не вышло. Переслава лишь улыбалась холодно и опускала глаза, пряча темный огонь в глубине.

Лодку подготовили, поклажу сгрузили, гости отчалили. Обратный путь оказался легче: по течению, да парус поставили. Не успели оглянуться, как показались крепкие стены Кологрива, снующие по реке лодьи и струги, хлопающий на ветру парус заглушил людской гомон со стороны Гостиного двора. От пристани отчалил алеманский шнек** и направился вниз по течению к Ладогарду. Переславе показалось, что она разглядела на нем высокую фигуру в черном одеянии. Манфред говорил, что собирается ехать на Готланд, к своим собратьям по вере. Она почувствовала облегчение, пусть едет, не будет больше смущать ее речами и взглядами, сулившими запретное.

_______________________________________

*Полный круг лет – 16 лет, (у славян был 16-летний годовой цикл)

**Шнек ‒ гребное-парусное судно

Глава 13. Пришлая ватажка

Еще до восхода солнца, когда на небе едва взошла утренняя звезда Зарница*, Рада вышла во двор, прошла к тыну, отворила узкую калитку на задней стороне двора и скользнула на улицу. За плечами у нее висели мешок на лямках и лук с тулом, обернутые мешковиной. Ни одна дворовая собака не взлаяла ей вслед, так осторожны и бесшумны были ее шаги.

К рассвету она добежала до кромки леса и нырнула в заросли у большого замшелого камня. Быстро скинув верхнюю рубаху, осталась в нижней, короткой, и суконных портах, надетых под низ. Платок заменила валяной круглой шапкой, нижний край которой доходил до плеч. Косу старательно спрятала под полукафтан, совсем простой, крашеный в зеленый цвет, и почти выцветший. Снятую одежду сунула в мешок и подпихнула в углубление под камнем, размотала мешковину, повесила за спину лук, а тул со стрелами и ножны, из которых торчала рукоять охотничьего ножа, ‒ на поясной ремень.

Птицы уже проснулись, вовсю подавали голоса, шелестели ветками, где-то каркнул ворон. Рада потопталась на земле, проверяя не трет ли обувь, хорошо ли прилажены вещи, и направилась вглубь леса, ловко проходя между стволами, не наступая на хрусткие сучья.

Это были последние дни перед русальей неделей, потом на охоту долго не попасть. Начнутся праздничные Купальские костры, хороводы и прочее веселье. Наступило ее шестнадцатое лето, а родилась она, как уверял отец, в месяце сечене**. Венрад, который раньше охотно брал ее с собой на охоту, теперь отказывал, говорил, что хватит по лесам бегать, пора думать о девичьем: приданом, парнях и сватах. Рада только фыркала, но не перечить ума хватало. Отец все равно дома редко бывал, все на реке, да с обозами. В прошлом годе с ушкуйниками на Хлынов ходил, товар сбывать, а после стал задумчив. Нравилась ему вольная ушкуйная жизнь. Те ходили в походы на все стороны, находили новые земли, видели многое чего простому человеку не дано. Так бы и прибился к ватаге, тем более что с его умениями приняли бы с радостью, одно мешало: дочь не на кого оставить. А вот выдаст замуж и станет вольным, иди куда хочешь.

Мысли свои Рада вслух не высказывала, отец тоже такого напрямую не говорил, но за долгие годы они научились понимать друг друга без слов. Даже если бы она высказала свою обиду, что не терпится ему от дочери избавиться, он бы не понял. Ведь каждой девке путь один ‒ повойник на голову, да в новую семью, под мужнину руку.

О неизбежности замужества Рада не думала, мечты ее были далеки от свадебных песен. Лес, вот что манило ее, ветер, что дует в лицо, обвевая разгоряченные щеки, запах смолы на соснах, хвои под ногами, прелых листьев, звериный дух дичины. Чуткий нос уже различил едкий запах свежих испражнений кабаньего стада. Недавно где-то тут пробежали. Ладно, пусть бегут. Не ее это добыча. Зверя возле Кологрива уже повыбили, не так много осталось. За зверьем надо бы дальше, но ногами много не пробежишь. Зимой вот хорошо, на лыжах быстро и далеко уйти можно. Шкура у зверя зимой лучше, прочнее, гуще. Летом Рада добывала зайца-серяка, шкурки скупали скорняки, мясо оставлялось себе или на продажу, если лов был хороший.

В это время хорошо птицу бить. Утиное мясо тушеное с болотным чесноком ‒ любимое блюдо дядьки Боягорда. Откуда мясо он не спрашивал, наверное, считал, что куплено на базаре. Слава богам, в доме Венрада ныне еды было вдосталь, можно было и не охотиться, но как же в лес ходить, да просто так, что ли? Вся душа так и просила взять в руки лук, натянуть тетиву, найти цель и слушать, как тонко поет стрела в полете.

Охотница добежала до силков-перевесов, расставленных в рощице на зайца. Силки оказались пусты, и более того ‒ обрезаны. В прошлый раз Рада, не найдя в спутанных силках добычи, решила, что зайцу посчастливилось вырваться, но сейчас, рассмотрев конец пеньковой веревки, поняла, что обрезало ее железо, а не острые зубы грызуна. Отец с детства внушал, что покушаться на чужую добычу дело стыдное, нет в том чести ни охотнику, ни семье его. Видимо, в Кологриве на это смотрели как-то иначе. Правда, такое случалось не часто, могли чужие силки по ошибке опустошить, но потом всегда судились-рядились и кончали дело миром. Тут же явно кто-то приладился именно к ее месту охоты, не желая сам утруждаться. Неужто надеется, что владелец силков не поймет, что кто-то к его добыче руку протянул?

Раздосадованная, она смотала остатки веревок от силков, разогнула ветку березы, к которой те крепились, пусть воришка сам попробует наладить ловушку. Кряж*** бы сделать, какой у отца в Лосинках был. Но это надо было бревна вытесать, да подвесить, одной трудно. Отца просить, значит, признаться, что по лесу одна бегает. Ругать не будет, но может лука лишить и ножа. Рада тронула рукоять ‒ настоящий нож охотника, прочный и острый, рукоять из ольхи с вырезанными оберегами: знаком Велеса и лапой медведя. За него Рада отдала куницу и десяток векш**** ковалю Липеню, да еще и должна осталась. Он так, кажется, и не поверил, что шкурки она сама добыла, но спорить не стал.

Место, где в Волшу впадает Мистна, болотистое ‒ птицам-водоплайкам полное раздолье. В эту пору птенцы уже на крыло встали, теперь кормятся всей стаей, жирком обрастают. Вскоре Рада вышла к лесной болотине, где в темной глади воды отражались деревья и пушистые облака. Берега болотины мокрые, но с этого края не топкие, поросли рогозом. Стена толстых стеблей с темно-бурыми навершиями стеной ограждала болото от лесных угодий. У кологривцев место пользовалось дурной славой, хаживали сюда редко, оттого и птице жилось беззаботно. Здесь гнездились кряквы, серушки, нырки, чирки. Сбиваться в стаи время еще не пришло, и птицы плавали парами, устраивали потасовки, ныряли, добывая мелкую живность или водную траву. В прошлый раз Рада приметила тут стаю свиязей*****, чье мясо считалось особенно вкусным, за него на рынке давали хорошую цену.

Вода в зарослях рогоза булькнула, Рада увидела выпученные глаза водяника. Как знал, что она сегодня придет, засел у берега. Она вытащила тряпицу с хлебом, густо сдобренным маслом, водный хозяин такое любит, еще были у нее с собой куриные потрошки. Рада подошла к воде, поклонилась, бросила в воду подношение.

‒ Прими, хозяин воды, мой подарочек, не побрезгуй. Много твоего не возьму, за утицей пришла.

Водяник в рогозе булькнул снова, что она расценила, как разрешение. Впрочем, водяник к ней всегда хорошо относился, не безобразил.

Рада сняла лук, откинула крышку тула, поднесла руки ко рту, сложила особым образом и крякнула раз, другой. Призыв утицы вскоре не оставил равнодушным крупного селезня, он медленно поплыл к берегу. Выманить его на берег Рада и не надеялась, но бить лучше ближе к берегу, чтоб потом в воду не лезть. Рядом с ней уже лежал камень, и когда селезень подплыл совсем близко, вертя головой, в поисках подружки, Рада швырнула камень в воду, попала как раз позади селезня. Как и было задумано, птица взмахнула крыльями и взлетела, стрела вжикнула, селезень на миг завис в воздухе, потом сложил крылья и полетел вниз камнем. Упал, как и рассчитывалось, не воду, а в заросли рогоза шагах в пятидесяти. Остальные птицы встрепенулись, пошумели, но быстро успокоились и занялись привычным делом.

Рада закинула лук за спину и поспешила к месту падения птицы, но притормозила, услышав сперва мужские голоса, а после разглядев и головы. Парней было двое, один чуть помладше ее, второй, наверное, ровесник. Он и плечами был шире, и на подбородке у него уже кудрявилась темная поросль.

Младший, с волосами, закрывшими пол-лица, держал за шею мертвого селезня. У второго волосы придерживал наголовень, он тянул на себя стрелу, засевшую в тушке птицы.

‒ Вельша, давай быстрей, ‒ гнусавил первый.

Вельша выдернул стрелу, осмотрел двурогий наконечник, хмыкнул немного разочарованно:

‒ Костяной… Ладно, сгодится и такой. Все, уходим.

‒ Вот бы еще водяного чеснока накопать, с ним даже лягушка хороша, а уж…

‒ Хороши вы, чужую добычу делить, ‒ не выдержала Рада, выходя из кустов.

Оба развернулись к ней, но не сильно удивились.

‒ Чо, чужую-то? ‒ набычился тот, что с повязкой. ‒ Наша добыча.

‒ Ага, а стрелу ты чем пустил ‒ дунул-плюнул? Что-то не вижу при тебе лука, ‒ Рада сняла лук с плеча и быстро наложила стрелу на тетиву. ‒ Смотри, как бы тебе в гости сестра этой не прилетела. ‒ Она кивнула на стрелу, которую парень держал в руках. ‒ Кидай сюда птицу. ‒ Рада прицелилась в того, кто держал селезня за шею.

Младший нахмурился ‒ получить стрелу в грудь или еще куда-нибудь, не хотелось.

‒ Да не выстрелит он, ‒ старший сплюнул на землю, ‒ клади утицу в мешок и пойдем.

Быстрый взгляд на мешок, из которого торчали заячьи лапы, подсказал Раде, куда делась добыча из силков.

‒ Так вот кто мои силки разорил! Да вы тати лесные, что ли?

‒ Может, и тати, иди отсюда, парень, коль не хочешь битым быть.

Самоуверенность воришек совсем ее разозлила, она натянула лук, прикидывая, куда попасть бродяге, в руку или ногу, чтоб понял, что шутки кончились. Сзади тихо хрустнуло, увлекшись спором с парнями, Рада упустила, что те могли быть тут не одни. Холодное лезвие уткнулось ей в шею.

‒ Опусти лук, ‒ сказал голос за ее спиной, ‒ не то порежу.

Выполнять приказ Рада не спешила.

‒ Уверен, что не спущу стрелу, даже если ты горло мне резанешь? И что я промахнусь? ‒ Она приподняла лук, целясь теперь точно в грудь младшему.

‒ Может, и не промахнешься, ‒ голос за спиной был спокоен. ‒ Почему ты думаешь, что мне не все равно?

‒ Потому что это не так.

Теперь Рада явно чувствовала запах костра, исходящий от всех троих. Пахло дымом, давно нестиранной одеждой и потом. Тут уж ей стало понятно, парни-то не Кологривские, пришлые, потому и шастают по чужим силкам, не боятся наказания. Живут в лесу не один день, а раз к людям не вышли, значит, причина есть не показываться. Но зато она знала, что они не случайно собрались в одном месте, может, они братья или побратимы, значит, друг за дружку стоять будут.

‒ Убери нож, ‒ сказала она, ‒ а я лук уберу, потом отдайте мою добычу и разойдемся.

‒ Ага, ‒ хмыкнул тот, что держал нож у ее горла, ‒ и ты побежишь рассказывать про нас, чтоб облаву устроили.

‒ Зачем? ‒ удивилась она. ‒ Живите себе, где хотите, только чужие силки не режьте.

‒ О чем ты?

‒ Спроси у своих друзей. Второй раз мои силки опустошают. Своих не хватает ума сделать?

‒ Вельша? Малята? Это правда?

‒ Да что такого? ‒ Вельша пожал плечами. ‒ Подумаешь. Нам тут с голода, что ли, пухнуть? Чего ты такой честный-то стал, Яр?

Второй парень, закивал, полностью поддерживая товарища.

‒ Да не в этом дело, ‒ с досадой бросил тот, которого назвали Яром, ‒ теперь весь город будет знать, что мы в лесу промышляем.

‒ Не узнают, если некому рассказать будет, ‒ Малята посмотрел на Раду и цыкнул зубом.

От его слов Раде стало не боязно, но точно не спокойно. Этим одичалым хватит ума прибить ее тут.

‒ Ладно, не расскажу о вас никому, ‒ стараясь говорить спокойно предложила она. ‒ Птицу отдайте, да идите себе. Зайца, так и быть, забирайте.

‒ Ишь ты! Какой добренький, ‒ захихикал Малята. ‒ Смотри, лук у него какой справный. Уж я-то разбираюсь. Нам такой точно пригодится.

‒ Ладно, возьмите лук, и нож у меня тоже хороший. ‒ Рада попыталась чуть повернуть голову, чтобы отодвинуть опасное лезвие дальше, но острие все так же кололо ей кожу, грозя проткнуть. ‒ Отпустите, все ваше будет.

‒ Оно и так наше будет, ‒ засмеялся Вельша.

‒ Откуда ты знаешь, может, оружие у меня заговоренное? Возьмешь без спроса и руки отсохнут или без глаза останешься.

Сзади чуть хмыкнули, нож на миг отодвинулся, Рада откинулась назад, одновременно подсекая Яра за ногу, упала на спину, но успела перевернуться кошкой и встать на четвереньки. Ее попытались схватить за щиколотку, но она оказалась проворней, вскочила, рука Яра ухватила было за ее плечо, но лишь мазнула по войлоку шапки и сдернула.

Рада подхватила лук и рванула с места дикой козой.

‒ Леший побери! Тож девка! ‒ неслись ей вслед крики, но она уже мчалась, ловко огибая кусты, перепрыгивая завалы.

Отпускать ее не собирались, она ощущала погоню спиной и кожей на голове. Бежать сразу к камню не стала, повела парней по большому кругу, вывела к болоту с другой стороны, там уже было топко, она прыгала с кочки на кочку и наконец вышла на твердое место и остановилась, чуть согнувшись, стараясь выровнять дыхание.

Троица стояла на небольшом островке зелени, шагах в двадцати от нее и оглядывала воду, затянутую ряской.

‒ Что ж не бежите? ‒ спросила она, выпрямляясь. ‒ Давайте, вот же я!

Она раскинула руки и покрутилась на месте.

Малята хотел сделать шаг вперед, но Яр вытянул руку ‒ остановил.

‒ Трясина тут, ‒ бросил он зло. ‒ Завела девка.

‒ У, лешачка! ‒ крикнул Вельша и посмотрел на нее круглыми глазами.

‒ Трясина, ‒ подтвердила Рада. ‒ Водяник вас тут с радостью встретит. Будете знать, как чужое брать.

Вельша с Малятой принялись выкрикивать ругательства. Яр же смотрел на нее и щурился. Рада тоже смотрела. В этой компании он был самый старший, лет девятнадцати примерно, длинные, давно нечесаные патлы спускались по сторонам обветренного лица. Цвет волос темный, то ли от природы, то ли от грязи, вместо бороды над губой пробивались рыжеватые усы. Рада хмыкнула ‒ точно не Кологривский. Тут без бороды только в иноземном дворе встретишь кого, и то редко. Ростом он был, наверное, с Венрада, и такой же поджарый, но с широкими плечами, которые не могли скрыть ни заношенная рубаха, ни короткая безрукавка из замши, отороченная вылинявшей тесьмой.

‒ Что, так и оставишь нас тут? ‒ спросил он. ‒ На смерть.

‒ Ой! А вы меня хотели кашей угостить, а не жизни лишить, а я-то не поняла, ‒ она расхохоталась, как можно обиднее.

‒ Вот дай только выбраться, я тебя не только жизни лишу, но еще чего-нибудь... ‒ заорал Малята, но тут же умолк, получив локтем в бок от Яра.

‒ Не хотели мы тебе вреда, клянусь. Я не хотел, ‒ поправился он, видя, как она презрительно скривилась.

‒ Можешь не клясться, веры тебе все равно нет, ‒ Рада поправила лук за спиной. ‒ Так и быть, скажу. Вон за той березой, если идти осторожно, будет проход в трясине.

Она повернулась и пошла себе.

‒ Эй! А как зовут-то тебя?

‒ Зовуткой, ‒ ответила она, даже не обернувшись. Совсем дурной парень, серьезно решил, что она ему имя скажет?

‒ До встречи, тогда!

Это было последнее, что она услышала, переходя на бег. Вскоре она добралась до того берега, где осталась подбитая птица и мешок лесных бродяг с ее зайцем. Она переложила все к себе, а пустой мешок парней повесила на сучок, где он сразу закачался на ветру. Парням из болота выбираться долгонько, если не утопнут, конечно. Но она знала, что не утопнут. Этот их старшак, Яр, не для того на свете родился. Мысль о том, что она знает, видит, понимает его судьбу, пришла, и тут же утекла водой меж пальцев. Что-то важное было в этой мысли, но уже все, не ухватишь. У камня она быстро переоделась и отправилась к городу. Почему-то ей хотелось одновременно улыбаться и немного плакать. Странное чувство, доселе неизведанное.

______________________

* Зарница ‒ Венера

**Сечень ‒ февраль

***Кряж ‒ охотничья ловушка из бревен

****Векша ‒ белка

*****Свиязь ‒ порода диких уток

Глава 14. Мать и дочь

Беготня по лесу немного задержала Раду. Когда она вернулась, город уже проснулся: скрипели телеги, кричали, отчаливая от берега, лодейные гребцы, ржали в конюшнях кони. Во двор Боягорда Рада вошла так же через малый вход. Его сделал Венрад с разрешения побратима шесть лет назад, когда Переслава с Зо́рей и Радой вернулась от родичей из Бежаниц.

Узнав про случай в лесу, расспросив дочь, Венрад потом долго говорил с Боягордом, убеждал, что не стоит мозолить глаза хозяйке дома своим присутствием, хотел даже отселиться куда в другое место. Боягорд убедил, что второй выход со двора решит вопрос. Прорубили тын, навесили воротца. Так и стали жить.

Не успела Рада бросить добычу в печной угол, чтоб разделать чуть позже, как на крыльце стукнуло, следом скрипнула дверь в сенях, затем дверь в избу отворилась, в проем вошла закутанная в поношенный шушун и такой же плат женщина. Рада узнала Зо́рю, та часто приходила именно в таком обличье, чтоб мать в окно не заметила.

‒ Снова в лес ходила? ‒ Зо́ря принюхалась. ‒ Ох, и пахнет от тебя! Ты в болото, что ли, провалилась?

Рада посмотрела на мокрую обувь, покрытую засохшей тиной.

‒ Ага, ‒ весело кивнула она, стаскивая поршни. ‒ Зато вон свиязя добыла, дядьке Боягу на ужин. Отдай Умиле, пусть сделает ему, как он любит, в горшке. А зайца я себе оставлю.

‒ Ох, как ты не боишься по лесу одной... ‒ Зоря присела и приобняла ее. ‒ Как же скучаю я по тебе, сестра! Матушка и слушать ничего не хочет, не велит мне с тобой даже словечком перемолвиться. Помнишь, как бывало мы допоздна шушукались?

‒ Приходи сюда, будем здесь шептаться, ‒ улыбнулась Рада, у которой слова Зо́ри вызвали те же самые воспоминания с грустью и радостью одновременно.

‒ Да это я так, ‒ Зо́ря отмахнулась, ‒ все равно мы уже взрослые, такого уже не будет. Я чего пришла ‒ Купала же скоро, вот там никто не помешает петь и плясать вместе.

‒ Так-то несколько дней всего, потом опять будешь ко мне в старом шушуне Умилы красться?

‒ А там я замуж выйду, ну и ты тоже. Выйдем из-под родительской опеки, никто нам не запретит в гости друг к другу ходить.

Рада громко хмыкнула, хотела сказать, что в замужестве-то как раз на все это времени и не будет, но вслух сказала другое:

‒ Что, и жениха присмотрела уже?

Зо́ря махнула рукой в досаде. Жениха пока не было. У всех ее ровесниц уже ленты на полкосы вплетены, как знак, что просватаны. Одна Зоря сидела, как есть, хоть и в шелках и бусах, а все чувствовала себя ущербной. И ладно бы какой уродкой была, так нет ‒ на Купалиях уже третий год хоровод возглавляет, а это лишь самой красивой девке поручают.

‒ Батюшка, как леший какой, на всех сватов волком смотрит, всем от ворот поворот дает. Да и мать ему вторит, мол, не такого жениха для меня напророчили. Ну, вот скажи, как? У них у каждого свои думки, а я в перестарках останусь?

‒ Тебе самой-то нравится кто?

Зо́ря пожала плечами. Много кто ей нравился. Сначала Силуан нравился, потому что сильный как бык, но потом поняла, что кроме роста и кулаков хорошего в нем мало. Потом Микушка за синие глаза и смешливость, но тоже кроме зубоскальства ничего другого в нем не разглядела, и так со всеми. На повечерницах хорошо с парнями словами перебрасываться, шутить, песни попеть, сплясать, но вот, чтоб кто-то из них обнял, слова на ушко нежные шептал, нет, такого ни от кого не ждала.

‒ А тебе?

Сначала Рада не поняла вопроса, но потом усмехнулась. Зо́ря не умела долго кукситься, у нее горе быстро переходило в радость, а радость в печаль, порой за то время, что утром косу расчесывала. Рада уже хотела привычно сказать, что ее жених еще под лавкой ходит, но вспомнила утреннего знакомца Яра, его спокойное, совсем не злое лицо, когда она завела их в топь. Она прикрыла глаза, вспоминая, как вывернулась от него на болоте: ведь рука, схватившая ее за плечо, разжалась как-то слишком быстро. Не хотел он ее ловить, просто товарищам своим не хотел того показать.

‒ Что, правда? ‒ ткнула ее в бок Зо́ря. ‒ А-а-а... Радка нашла себе парня... Какой он, ну, расскажи!

Рада уставилась на нее, она ведь слова не сказала, так с чего та решила?.. Зо́ря в ответ рассмеялась:

‒ Да брось, у тебя такое лицо стало, словно тебе миску сливок поставили к пирогам. ‒ Она закатила глаза и прижала руки к сердцу, показывая, какое лицо было у подруги.

‒ Показалось тебе, ‒ отмахнулась Рада. ‒ Иди, а то сейчас мать твоя крик подымет. Утицу возьми, шепни там батюшке, что от меня.

Зо́ря поднялась, накинула плат на светлые волосы, с возрастом они еще больше посветлели, напоминали золото пополам с серебром. Глаза что волошки*, губы малиновым цветом, щеки нежным шиповником. Немудрено что парни такой красоты робели, ее и за руку взять боязно, вдруг на коже, что белее льна беленого, след останется.

Подруга убежала, Рада принялась разделывать зайца, руки ее споро снимали шкурку, потрошили тушку, а в голове все крутился утренний поход в лес. Чем больше она думала, тем больше подробностей подмечала, и то, как держался Яр, как говорил, как посмотрел на нее прощальным взглядом. Кто ж он такой? По стати и лицу точно не из Илмерских или Мистнинских. Может из Валдона или Стариц? Где-то там начиналась Ра-река, по ней до Хвалыни шли, а оттуда далее в Сёркланд. На миг стиснуло сердце от мысли, что никогда ей не попасть в эти земли, не увидеть чужих берегов, не подивиться на иные города и веси со всеми их чудесами. Отец о том же мечтал, она знала, так почему бы не взять ее с собой? Ходили же иные женки с мужьями в обозах. Не многие, но все же. Вот и она бы пошла. С отцом же, не с чужими людьми. Но нет, не уговорить его! В досаде она стукнула кулаком по коленке и сморщилась от боли.

Зайчатина пошла в котел, шкурка на распорки во дворе ‒ сушиться. Вода в котле закипела, Рада кинула туда щепотку соли, слизнула с пальца прилипшие крупинки, зажмурилась ‒ вкусно. Не удержалась, отрезала от вчерашнего хлеба, завернутого в тряпицу, кусок, посолила, налила взвара из ягод, тоже вчерашнего, села на лавку, поджала одну ногу, уткнулась в коленку подбородком. Жевала и все думала. Вот уже шесть лет прошло, как она побывала на Бронь-горе, и шесть лет, как хочет туда вернуться. Зачем, она бы не смогла ответить. Вернее, ответов было так много, что какой из них верный, она и сама не знала. Ей просто хотелось знать. То, что она сказала тогда Леденице было правдой ‒ не получалось жить, не зная, кто ты и зачем. Духи из Забыть-реки ведь могут ей помочь? И волчица-сестрица осталась там. После возвращения волчица не появилась в ее снах, как Рада ни ждала. Раньше ей казалось, что та просто забыла про нее ‒ мало ли на белом свете девочек, к которым надо прийти ночью, вот и потеряла ее серенькая, но после встречи в нижнем мире, уж могла бы и вспомнить про нее. Это тоже заставляло досадливо злиться ‒ на волчицу, на Леденицу, что не дала даже проститься, да и на себя. Почему не спросила толком ничего у ведуньи, почему она сама не стала ничего объяснять, лишь сказала, что ждет ее, как Раде исполнится шестнадцать? Легко ей говорить, но как попасть-то на эту гору? Надо же лодку взять, да одной плыть, чтоб не видел кто. Лодочку надо маленькую, прочную, чтоб не кувыркнуться в воду. У Боягорда такие есть, но без спросу взять не хорошо, спросить ‒ пристанут, зачем тебе... Пешком идти? Тут и заплутать недолго. Проводника нужно, но такого что не будет лишнего спрашивать.

Уголья в печи пшикнули ‒ варево плеснуло через край, Рада разворошила угли, чтобы уменьшить жар, кинула соли и травок в котел. Мысли о Бронь-горе отодвинулись, но не ушли совсем, ждали ночи, чтоб вернуться и на давать спать до утренних петухов.

***

Зо́ря вернулась в светлицу, прибрала шушпан и плат в скрытку, с глаз матери подальше. Матушка с каждым днем серчала и серчала на всех все больше и больше. Все-то ей не так, все не по ней. Одну Зо́рю она не трогала, лишь обнимала и целовала, и каждый раз в глазах ее мелькали невыплаканные слезы. Не могла Зо́ря этого понять. Ничего же не случилось, чего плакать? Или что-то мать такое знает, но молчит? Может, с отцом что? Но нет. Вчера от него присылали сказать, что скоро будет. Они с Венрадом, Радкиным отцом, из Гнездилова с обозами ехали.

Девять лет назад, Гнездиловский князь Рудимер погиб на охоте: напоролся на секача. Не успели даже домой отвезти, как истек кровью. Осталась после него жена и малолетний сын и младший брат по матери Хотислав, тридцати трех годов, который при старшем брате воеводой стоял. Из Кологрива направили посольство для подтверждения договора о торговле, свободном доступе к рекам и волокам на своих реках. От имени малолетнего князя княгиня Всеслава договор с Кологривом подтвердила, обещала гати и волоки в порядке держать, мыто** за проезд не увеличивать.

Торговля вновь оживилась, везли из южных земель паволоки, посуду, вино, масло из масличного дерева. Рада все удивлялась, как это масло из деревьев делают, что за страна удивительная. Боягорд показывал им с Радой рисунок на кувшине ‒ ветки и маленькие черные ягодки, на сливы похожие. Само масло пахучее, и нутру от него хорошо делалось. Льняное масло не хуже было, но все ж запах и вкус другой. Зато на нем светильники лучше горели, без дыма почти. В сам же Бизант Кологривские торговые гости отправляли мед, воск, и главную ценность: мягкое золото.

Достаток Боягрода с годами все рос. Клети ломились от добра, лавки застланы не рогожей, а паволоками, на полках посуды серебряной и золоченой вдосталь. Светильники из белой глины на цепочках ярко горят, одно удовольствие вечерять с рукоделием в руках ‒ видно все, как днем. Только вот батюшка всему этому будто и не рад, с каждым днем все мрачнее и мрачнее. По первости, после возвращения из поездки, весел, приветлив, а через пару дней снова тучи хмурые на чело ложатся. Зо́ря уж думала, что матушка чем его осердила, но не слышала про меж них брани. Хотя иная брань все больше внутри головы происходит, а болит при этом сердце.

Мать еще не вышла из своих покоев, и Зо́ря присела у окошка, стала на улицу смотреть, перебирая в уме, что сделать надобно. Наперво укладки перебрать с поясками, рушниками, рубахами, всем что для приданного на посиделках и повечерницах готовилось, посчитать много ли еще сделать осталось. Каждого гостя ведь одарить придется, да тем, что невестины руки сами сделали, иначе скажут, белоручку в семью берут. Вот зачем ей так пальцы трудить, если и так вон сколько всего имеется? Вышивки тонкие шелковые, и шитье золотное и жемчуговое, убрусы из паволока, покрывала парчовые и бархатные, посуда всякая-разная. Но попробуй заикнись, скажут, то обычай старинный, не нами придуманный, так что не ропщи, сиди да пряди, показывай на посиделках свое умение и прилежание.

В родительской спальне заворочалась во сне матушка, вставать надумала. И то ‒ солнце взошло уже, а она спит. Здорова ли? Зоря пошла к двери, приоткрыла тихонько, услышала слабый стон и побежала за водой. Опять матери кошмары снятся!

Переслава проснулась, но все еще лежала, укрытая шелковым стеганым одеялом. Спала она последнее время плохо. Снился ей один и тот же страшный сон, а вот какой не могла вспомнить. Откроешь глаза, ужаснешься увиденному и тут же забудешь все. Останется лишь страх и ощущение беды неминучей. Горьковатый запах полыни плыл над ложницей ‒ это от него так болит голова. Полынь отгоняет навьих духов, так в селе у них считали. Только против зла, что в доме у них появилось, полынь не убережет.

Переслава приподнялась, сбросила пучок травы, подвешенный у изголовья, на пол, откинулась на подушку. Смежила веки, представила, что не надо вставать, не надо по дому хлопотать. То-то хорошо было бы. Муж должен вернуться со дня на день, надо будет встречать, потчевать, радоваться. Держать лицо. Не дать заподозрить, что больше всего хочет уйти из этого дома, ставшего постылым. Сто раз пожалела, что шестнадцать лет назад осталась тут. Пожалела хозяина, потерявшего и жену, и дочь. Да и себя тоже жалела, что скрывать. Остаться вдовой в восемнадцать лет не сладко, никому такой доли не хочется. Такую уж судьбу суденицы ей спряли. Тогда казалось, что все наладилось, что обрела она свое счастье, и что слова Беряши с Бронь-горы ‒ пустое ‒ наболтала бабка, сама не зная чего. Стара она была уже, себя еле помнила, что уж про других говорить.

Но как не старалась Переслава отринуть видение, не смогла, вновь очутилась маленькой девочкой в тесной землянке. Сгорбившись на лавке сирым воробушком, слушала тихий шамкающий шепот старухи: «Горе твое из леса придет, счастье твое в лес заберет». Не поняла она тогда ничего, что там ей было-то ‒ тринадцать всего. Тогда ей казалось, что бабка стращает в лес не ходить. Да она и не любила, пуглива была с детства. По грибы, ягоды только гурьбой ходила, старалась держаться со всеми вместе, дальше, чем на три шага от старших не отходила. Потому и в городе так легко и вольготно себя сразу почувствовала, что до леса здесь далеко, сам не пойдешь ‒ вовек не попадешь.

И вот спустя столько лет сбылись слова Беряши ‒ пришло из леса зло. Девка зеленоглазая пришла, украла счастье Переславы. Сглазила дочь любимую, чарами завлекла, та только ее и слушает, ей в рот смотрит, и все, как она велит, делает. Как ни пыталась от рыжей лешачки избавиться, ничего не помогло. Лес ее, вроде, забрал, да рано радовалась, вернулась девка жива-здорова. Неужели только одно средство осталось, коли чародейство не помогает? Даже сейчас, в полудреме, Переславу охватил страх, забилось сердце, похолодели ноги. Нет, о таком даже думать страшно. Но мысли все равно возвращались к невысказанному: Кологрив город большой, найдется тут человек, кому за деньги чужую жизнь забрать легче легкого. Черное, студеное навалилось на грудь ‒ не вздохнуть. Хотела крикнуть да никак. Увидела вдруг себя стоящей в зимнем лесу, вокруг инеем запорошено, иглы ледяные прямо из земли торчат, сверху снежные шапки нависли с ветвей. Студено так, что ноги к земле приросли, и сама она вся захолодела, даже сердце замерло, почти не бьется. Губы не слушаются, глаза заволокло морозным узором, как бывает на реке зимой. От боли и отчаяния и предчувствия скорой смерти из глаз полились слезы, но не водой ‒ серебристыми жемчужинками. Выкатывались из глаз, скатывались по застылым щекам, падали под ноги.