Текст книги "Серебряные крылья, золотые игры (ЛП)"
Автор книги: Иви Марсо
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)
С церковного шпиля в городе доносится звон колокола.
Я вздыхаю.
Мне нужно идти.
Она стучит передним копытом.
А мои косы?
Я стону, потому что я забыла, что обещала заплести ей гриву. Моя красотка любит заплетать косы в стиле фей, как и любая благородная леди Дюрена.
В следующий раз, ― обещаю я, бросаю гребень в ведро и распахиваю дверь стойла.
Подожди. ― Мист стучит копытом, чтобы привлечь внимание. ― Огненный жеребец хочет получить то, что ты ему не дала.
Я замираю, оглядываясь через плечо, не уверенная, что правильно ее поняла.
Свобода? Я не могу дать ему…
Я не имею в виду свободу. Я имею в виду имя. Животные не могут давать себе имена.
Я теряюсь.
…Имя?
Это не может быть любое имя ― оно должно быть именем его души. ― Она фыркает, прекращая разговор.
Я медленно закрываю дверь, размышляя над смыслом того, что она сказала, как над сложной головоломкой, не имеющей очевидного ответа. Это правда, что животные не дают себе имен. Если им нужно обратиться друг к другу, они используют физические описания. Поползень со сломанным крылом. Курица с большими ногами. Кошка пепельного цвета. Мист редко использует даже мое имя, но, похоже, она очень гордится тем, что у нее оно есть.
Ее назвала моя мать, а не я, и мне интересно, не в ее ли имени кроется секрет, почему я так легко установила с ней связь.
Максимэн ждет у входа в конюшню, сложив руки. Я виновато улыбаюсь ему из-за того, что он так долго ждал, но этот грубиян не поддается девичьему обаянию. Он лишь машет головой, приглашая меня следовать за ним.
Всю дорогу до Сорша-Холла я ломаю голову над тем, что пыталась сказать мне Мист. Имя души? Я могу только предположить, что она имела в виду, что у животного есть одно истинное имя, но как мне догадаться, какое имя у единорога?
Он ведет меня вверх по лестнице в коридор третьего этажа, о существовании которого я даже не подозревала. По сравнению с остальными помещениями замка, он совсем пустой, с простыми дубовыми дверями. Последняя дверь справа открыта, из нее льется теплый свет.
Максимэн практически впихивает меня в комнату, бормоча про опоздание. Я нахожусь в комнате, похожей на швейную мастерскую. Мерные ленты, ручные зеркала и манекен без одежды заполняют тесное пространство.
Удивительно красивая женщина с волосами цвета вороного крыла улыбается мне, что выгодно отличает ее от сурового Максимэна. На ней платье в пол с лифом, усыпанным кристаллами, а в каффах на ушах ― подходящие драгоценные камни. Вырез платья нарочито низкий и квадратный, притягивающий взгляд к родимому пятну крестного поцелуя на ее груди.
Я не могу не смотреть. Несмотря на то, что у нее светлая кожа, характерная для большинства жителей Астаньона, ее прямые черные локоны и фиолетовые глаза выдают в ней балазийку из-за моря Панопис. Балазия находится далеко за пределами семи королевств. О ней мало что известно, поскольку морской путь так долог, что во всем Астаньоне проживает лишь горстка балазийцев.
Женщина усаживается на мягкий табурет перед трехстворчатым зеркалом.
– Пожалуйста, присаживайтесь, леди Сабина. Я Ферра Янгблад. Лорд Райан попросил меня поработать с вами перед завтрашним грандиозным зрелищем на арене. Там будет половина Дюрена, и Валверэи пригласили богатых гостей со всего Астаньона, так что, естественно, он хочет, чтобы вы выглядели наилучшим образом.
На мой пристальный взгляд она изящно вздергивает бровь, и я быстро закрываю свой приоткрывшийся рот и опускаюсь на сидение.
– Мне очень жаль. Это было невежливо с моей стороны ― пялиться. Я никогда не встречала никого из-за пределов семи королевств. В детстве мне тоже не встречались иностранцы. Я была воспитанницей монастыря.
Ее теплая улыбка говорит о том, что она не обиделась. Она оценивающе проводит рукой по моим волосам длиной до подбородка, приподнимая прядь, чтобы изучить ее текстуру.
– Нет необходимости объяснять, миледи. Все в Дюрене знают вашу историю.
Я перевожу взгляд на нее в центральном зеркале и спрашиваю:
– Знают? Откуда?
Она пристально смотрит на прядь моих волос.
– Слухи быстро распространяются. Особенно о тебе. Иногда кажется, что все только и говорят о Крылатой Леди из Сорша-Холла.
Она достает мерную ленту. Меня осеняет, что я ошибалась насчет этой комнаты: это не швейная мастерская. Потому что здесь нет ткани. Нет ножниц. Или мотков шерсти.
Я ерзаю на стуле, волнение начинает завязывать в желудке узлы.
Ферра измеряет мои волосы спереди, сзади и по бокам и внимательно ощупывает концы, где Адан грубо обрезал их своим ножом.
Прочистив горло, я с нервным смешком говорю:
– Я ценю, что дюренцы восхищаются мной, но не уверена, что заслужила это. Я ведь ничего для них не сделала.
Ферра боковым зрением следит за дверью, где Максимэн занят спором со старшей служанкой, Серенит. По словам Бриджит, они состояли в гражданском браке, пока Серенит не изменила ему с мясником, и, судя по их повышенному тону, напряженность между ними еще не исчезла.
Ферра говорит тихим шепотом:
– Можешь себе представить, как сильно жители Дюрена возмущены семьей Валверэй. Не секрет, что они сколотили свое состояние, притесняя население: грабительские цены, долги, налоги. О, им нравится изображать из себя благосклонных правителей. Их стражи охраняют город, а каждое Рождество они раздают населению хлеб. Тьфу. Кого они хотят обмануть? Так что, когда ты прибыла, пренебрегая правилами лорда Райана, ты фактически плюнула в лицо правящему классу. И народ всегда будет восхищаться этим.
Она усмехается, наслаждаясь идеей посмеяться над Валверэями.
Я хмурюсь, разглядывая ее элегантную одежду и многочисленные украшения.
– Разве ты не… не принадлежишь к правящему классу?
– Я? ― Она откидывает голову назад, смеясь. ― Боги, нет. Моя мать была прачкой.
– Но твоя одежда…
– Это всего лишь одежда. Признаюсь, я люблю красивые вещи, и мой дар позволяет мне зарабатывать достаточно монет, чтобы позволить их себе, но под этими драгоценностями бьется сердце простой крестьянки, уверяю тебя.
Она проводит серебряной щеткой по моим волосам длинными, успокаивающими движениями. У меня щемит в груди, и я вспоминаю свою маму. Она расчесывала мне волосы каждое утро, напевая какую-то песенку, в тихие часы, пока не начиналась суета в доме.
Прошло двенадцать лет, но я скучаю по ней так, словно она умерла вчера.
Ферра откладывает щетку и кладет руки мне на плечи, слегка сжимая их.
– Ты готова?
– К чему именно?
– Райан не рассказал тебе о моем даре? Как это на него похоже. ― Прежде чем я успеваю спросить, что она имеет в виду, она наматывает локон моих волос на указательный палец. Она добирается до корней, но ее рука продолжает двигаться, словно вытягивая его. Локон, грубо обрезанный у подбородка, становится все длиннее и длиннее, пока не распускается по моей спине до самого пола.
Она приступает к следующему.
Я завороженно слежу за работой Ферры, несмотря на то, что у меня есть своя магия. Это кажется каким-то таинством ― наблюдать за происходящим своими глазами.
Она улыбается моему изумленному отражению, когда заканчивает удлинять мой второй локон, а затем отделяет третий. Ее пальцы работают с такой скоростью, что я едва успеваю следить за их движениями в зеркале.
– Красота, ― объясняет она. ― Мой дар позволяет мне дарить красоту. Я работала почти с каждой благородной женщиной Астаньона. Разглаживаю морщины, уменьшаю носы, увеличиваю губы. Верховный лорд просил только вернуть твоим волосам первоначальный вид. Никаких других изменений он не пожелал. Полагаю, он находит тебя совершенной такой, какая ты есть.
Она подмигивает мне в зеркало, как бы говоря ― счастливая невеста.
Я подавляю фырканье.
– Это правда, ― бормочет она. ― Лорд Райан обожает тебя. Все это видят. И, как я слышала, это чувство взаимно… по крайней мере, в спальне. – Она подмигивает мне в зеркале.
Я лепечу:
– Прости?
Она поддразнивает:
– Весь замок знает, что почти каждую ночь вы исчезаете вместе. Послушай, я не из тех, кто осуждает. Может, у Райана и отсутствует мораль, но он компенсирует это внешностью.
В моей голове проносится сонм мыслей, и вдруг все обретает смысл.
О, святой ад.
Пока мы с Райаном спускаемся в подземелье и налаживаем контакт с единорогом ― и уж точно не крутим роман друг с другом, ― все думают, что я трахаюсь со своим будущим мужем.
Самое ужасное, что я не могу этого отрицать, не вызвав дополнительных вопросов.
Я издаю слабый смешок, щеки пылают.
Пока Ферра продолжает удлинять мои волосы, я думаю о том, что надо бы рассказать ей о наших с Райаном отношениях. С того самого дня, как я приехала, я поклялась никогда не выходить замуж. Обручальное кольцо на моем пальце ― необходимая фикция.
И все же…
Те несколько месяцев, что я провела в Сорша-Холле, Райан проявлял уважение в своей уникальной манере Валверэя. Он все контролирует, но при этом позволил мне заполнить спальню животными, не говоря уже о постоянной живности под ногами. Он заставил меня надеть кольцо на палец, но предоставил Мист самое лучшее стойло в королевских конюшнях и поощряет меня ездить на ней так часто, как я захочу.
Пальцы на моих коленях переплелись, словно змеи. Поцелуй Райана не заставил мое тело ожить, как поцелуй Бастена, но с Бастеном покончено. Может, он и заполнил собой мои мечты, но это все, где он останется.
Так что мне нужно забыть о нем окончательно. Пусть он будет моим телохранителем и не более того.
Райан умен, красив и амбициозен. Его острый ум заставляет меня не только смеяться, но и уважать его. Кроме того, брак не обязательно должен быть романтичным. Черт, да я готова поспорить, что большинство браков среди высшего общества таковыми не являются.
И правда, у нас с Райаном уже есть платоническое партнерство, связанное с обучением единорога, так почему бы и браку не быть удачным? Я стала бы Верховной леди Дюрена, могла бы влиять на процветание города, помогать горожанам, которые восхищаются мной, хотя я так мало для них сделала. Мне бы даже принадлежала эта великолепная библиотека, полная знаний, накопленных за века.
Разве это безумие ― дать ему шанс?
– Готово, ― объявляет Ферра, выводя меня из задумчивости. Когда я смотрю в зеркало, разочарование пробирает до костей. Мои волосы медовыми волнами падают на пол. Ферра поработала мастерски, но меньше всего мне хочется снова почувствовать тяжесть шелковых оков.
В дверях кто-то прочищает горло. Леди Руна стоит и смотрит на Ферру, поправляющую мои волосы, с видом, который вряд ли можно назвать восхищенным.
– Я слышала, ты вернулась, ― резко говорит она Ферре. ― Мне нужно поправить нос. В прошлый раз ты недостаточно приподняла кончик.
Я чувствую, как теплый заряд Ферры меняется, а ее улыбка становится тусклой.
– Я займусь вами, как только закончу с леди Сабиной, леди Руна.
Но леди Руна не обращает внимания на ее слова. Она вплывает в рабочую комнату Ферры и проводит пальцем по изгибам манекена.
– Я видела крысу в лабиринте из живой изгороди, ― говорит она мне. ― Может быть, ты позволишь ей спать на твоей подушке, леди Сабина?
Я встречаю ее взгляд прямо в зеркале.
– У меня в постели бывали и худшие партнеры.
Ферра подавляет смешок. На лице леди Руны появляется хмурое выражение, после чего она неторопливо выходит за дверь, пообещав вернуться позже.
Как только она уходит, Ферра заливисто смеется.
– Ну и задница.
Я несколько раз моргаю, потрясенная. Впервые слышу, чтобы кто-то в Сорша-Холле осмелился сказать ругательство в адрес Валверэев.
– Я… должна сказать, что согласна.
Ферра говорит:
– Она завидует тебе. Народ любит тебя, поэтому элита чувствует угрозу. Знаешь ли ты, что вчера вечером на арене Дюрена состоялось шоу конной акробатики с белой лошадью и артистом в твоем костюме, наряженным в бумажных птиц и мотыльков? Ты бы слышала, как ликовала толпа. Все, конечно, кроме лордов и леди, наблюдавших за происходящим из ложи Бессмертных.
Нахмурившись, я наматываю длинный локон на большой палец.
– Может, посоветуешь что-нибудь? ― Ферра заканчивает мою прическу, добавляя несколько выбеленных солнцем прядей среди локонов медового цвета.
– Лучший способ справиться с Валверэем ― не напрямую. Всегда улыбайся им в лицо. А потом найди способ ударить их в спину.
Я встречаю ее взгляд в зеркале и улыбаюсь.
Элегантно одетая Ферра может быть такой же придирчивой, как и женщины Валверэев, когда дело касается моды, но, возможно, не все в Сорша-Холле жаждут крови.
***
Крик совы.
Я просыпаюсь, не понимая, слышала ли я этот звук во сне или снова нахожусь в лесу с Бастеном. Боги, я так сильно этого хочу, что желание пробирает меня до костей. Тишина дороги. Только я, Бастен и Мист. Рев костра, запах его согревающего кофе, хор птиц в ветвях деревьев над головой, его крепкие руки, укрывающие меня от ночной прохлады…
А потом он раздается снова.
Крик совы.
Сон пытается удержать меня в своих объятиях, в том дремотном мире, где возможно все. В полусонном состоянии я ворочаюсь, пытаясь привыкнуть к толстой косе, снова запутавшейся вокруг моих коленей.
Я лениво провожу ладонью по руке, вспоминая, когда мы с Бастеном в последний раз лежали в этой постели вместе. У меня ноет низ живота, и я смутно вижу изображение на куполообразном потолке.
На картине десять Бессмертных расположились на холмах, спускающихся к пляжным просторам моря Панопис. Бессмертная Алиссанта обнажила одну грудь в своем низком платье, сжимая чашу с виноградом, а этот хитрец, бессмертный Попелин, тянется к ее соску вместо винограда.
Но мой взгляд постоянно устремляется на другую сторону картины.
Там бессмертная Солена, богиня природы, и бессмертный Артейн, бог охоты, сидят с несколькими лисичками между ними. Мне кажется, что их руки слегка соприкасаются, когда они гладят волшебных существ?
Чем глубже я погружаюсь в полудрему, тем больше мне кажется, что Артейн и Солена ― это мы с Бастеном. Что мы вдали от толпы, на поляне, обмениваемся тайными улыбками. Может быть, мы пройдемся по тому пляжу, о котором я когда-то мечтала. Мы с Бастеном в Саленсе, он держит ракушки, которые я собираю, в своих больших руках…
Проснись! ― резко кричит сова в моей голове. ― Пришел человек!
И тут же остатки сна исчезают, как утренний туман. Она кричала дважды. Черт, это наш сигнал!
Адреналин бьет по венам, когда я вскакиваю с кровати и заваливаю свою кровать подушками, чтобы казалось, что я сплю. Затем я хватаю с камина тяжелый серебряный подсвечник и прижимаюсь спиной к шторам, с той стороны открытого окна, где в качестве дозорного сидит сова.
От занавесок так сильно пахнет духами с розовой водой, что мне жжет носовые полости. Я стараюсь заглушить звук своего дыхания, пока оно не становится едва слышным. Я стараюсь даже не моргать слишком громко.
Медленно, в почти идеальной тишине, темная фигура перелезает через подоконник. Завороженно я наблюдаю за тем, как массивное тело мужчины движется с такой бесшумной ловкостью.
Его плечи мощные, как у жеребца. Его темные волосы собраны в узел на затылке и не лезут в глаза.
Когда он замирает, чтобы принюхаться, его голова дергается на дюйм в мою сторону.
Сейчас.
Я вырываюсь из-за занавески с высоко поднятым подсвечником, готовая расколоть его череп. Как только мои босые ноги касаются ковра, незваный гость вихрем бросается в мою сторону.
Он уклоняется от подсвечника, летящего ему в голову, а затем вытягивает руку, чтобы поймать его, когда его тяжесть потянула меня за собой. Мы боремся, пока он легким движением не сбивает меня с ног.
Мы оба падаем на пол, сплетая конечности. Дыхание сбивается в горле, я пытаюсь одержать верх, но он разворачивает меня и прижимает спиной к ковру. Ночная рубашка поднимается по бедрам, обнажая кожу в лунном свете.
Одна из его грубых рук зажимает мне рот, а другая отталкивает подсвечник.
Бастен опускает свое лицо к моему в темноте.
– Черт возьми, Сабина, это я!
Моя грудь вздымается под ним, соски задевают его грудь при каждом вздохе.
Я прищуриваю глаза, они превращаются в тонкие щели.
Наконец он освобождает мой рот.
– Я знаю, что это ты, ― выплевываю я. ― Почему, по-твоему, мне так хотелось тебя ударить?
Его рука движется вниз, чтобы слегка обхватить мою шею. На мгновение его горло перехватывает от напряжения ― вспышка боли в его глазах мелькает так быстро, что я чуть не пропускаю ее, ― но затем выражение его лица вновь твердеет.
Он ухмыляется, скрывая свою боль.
– В таком случае тебе следовало воспользоваться кинжалом, который я оставил тебе.
Я поднимаю голову так, что наши губы оказываются на расстоянии шепота. Правой рукой медленно прижимаю острие кинжала к его животу.
С тех пор как он подарил мне этот клинок, я сплю с ним, пристегнутым к бедру. На такой случай, как сейчас.
Мои губы соблазнительно касаются его собственных, и я шепчу:
– А кто сказал, что я этого не делаю?
Глава 6
Вульф
И вот что я получаю за то, что подарил девушке клинок.
Губы Сабины находятся так близко к моим, а ее соблазнительное тело так тесно прижато прямо к моим бедрам, что мой член уже тверд, как этот чертов серебряный подсвечник. Нож, приставленный к моему животу, только сильнее разжигает мою страсть.
Потерявшись в ее сверкающих как звезды глазах, я медленно беру ее руку с ножом и направляю его острие в сторону своей шеи.
Спокойным тоном я наставляю ее:
– Если ты в темноте, лучше ударить человека сюда. Так больше шансов нанести смертельную рану. Вонзи клинок до упора, а затем потяни вниз. Не пытайся перерезать горло ― скорее всего, ты не сможешь сделать достаточно глубокий разрез.
Ее люпиновые глаза спокойно моргают, так же невозмутимо, как если бы я объяснял, как нарезать пирог с корицей. Это моя свирепая девочка, думаю я. Она ни перед кем не прогибается ни на дюйм, и я надеюсь, что никогда не прогнется.
Теперь понятно, почему на ее подоконнике сидит сова. Как и сильно надушенные шторы ― чтобы скрыть ее запах. Но теперь, когда она на полу, подо мной, я чувствую только ее. Это как доза опиума, который на несколько часов погружает человека в восторженное состояние. Она ― мой опиум. Зависимость, от которой я не хочу отказываться, пока ее идеальные ноги ходят по земле.
Прошло уже несколько дней, а я обманывал себя, думая, что смогу забыть о ней. Я хочу наслаждаться ею вечность.
– Если ты собираешься меня убить, ― бормочу я, не отрывая взгляда от ее глаз, пока по виску скатывается капелька пота. ― Лучше приступай. А если нет, то брось этот чертов нож, чтобы я наконец мог тебя поцеловать.
Она сглатывает, ее красивые глаза расширяются, а затем в них вспыхивает гнев. Оскалив зубы, как зверь, она шипит:
– Это будет поцелуй, полный ненависти.
– Дорогая, ненависть ― обратная сторона любви, это меня не остановит. ― Мои зубы в таком же оскале, дразнят раковину ее уха, когда я тихо рычу: ― Мы оба знаем, что ты уже мокрая для меня.
Возмущение вспыхивает на ее лице, как молния. Она отпускает нож, но только для того, чтобы резко ударить по щеке. Я вижу ее движение и ловлю прежде, чем она успевает коснуться меня.
Мое дыхание тяжелеет от борьбы с ней.
Я хочу ее. Я хочу ее так сильно, что буду сам хлестать себя до тех пор, пока моя кровь не потечет к ее ногам…
Стоп. Что это у нее на лбу?
Мое непреодолимое желание дразнить ее, пока она не начнет извиваться подо мной, исчезает, сменяясь ревущим защитным инстинктом. Я хватаю ее за челюсть, чтобы удержать голову и получше рассмотреть.
Синяк. Возле виска, где его скрывают волосы.
– Кто, блядь, тебя ударил? ― требую я.
– Отпусти меня! ― Она пытается вывернуться из моей хватки, и я отпускаю ее, но слежу за ней как ястреб, когда она садится и откидывается спиной на кровать. Ее пульс трепещет на запястьях, как крылья колибри.
– Боги, неужели в темноте можно разглядеть крошечный синяк? ― спрашивает она.
– Он не маленький. И мне не нравится, что ты преуменьшаешь его значение. Это был Райан? Берольт?
– Нет, нет, успокойся. ― Она проводит рукой по своей шее и касается родимого пятна крестного поцелуя, полностью обнаженного низким вырезом ночной рубашки. Переведя дыхание, она добавляет: ― Это был просто несчастный случай. Почему тебя это волнует?
Вопрос настолько нелепый, что я разражаюсь глухим смехом. Мне требуется все мое самообладание, чтобы не заключить ее в объятия и не прижаться губами к синяку. Почему мне не все равно? Потому что она значит для меня больше, чем что-либо другое в моей жизни. Потому что когда я засыпаю, все мое сознание заполнено ей. Потому что она ― единственный шанс вырваться из тьмы, в которой я жил всю свою жизнь. Потому что возможность прикоснуться к ней ― это все равно что осмелиться взять в руки звезду.
Я облизываю губы. От нее исходит слабый привкус железа.
И до меня доходит.
– Единорог, ― говорю я.
Ее рука замирает у груди.
– Ты знаешь об этом?
– Да. Я знаю об этом. И меня это бесит. Райан не должен был просить тебя приручить его ― это слишком опасно. Я провел бесчисленное количество ночей, наблюдая за твоей спальней, ожидая наступления темноты, чтобы снова забраться на эту башню и сказать тебе, чтобы ты остановилась.
Как только я оправился от шока, увидев в заброшенных конюшнях под Сорша-Холлом живого, дышащего единорога, первым моим побуждением было убить Райана. Мы орали друг на друга. Я кричал, что Сабина из-за этого погибнет. Он возражал, что он и его семья и так уже слишком глубоко увязли ― именно так они займут трон, и Сабина была ключевым фактором.
Я должен был оставить все как есть. Я должен был притвориться, что невеста моего господина меня не завораживает. Что с тех пор я не лежал без сна каждую ночь, представляя, как огонь единорога опаляет каждый дюйм ее идеального тела.
– Я беспокоюсь о тебе, маленькая фиалка, ― признаюсь я, мой голос почти срывается.
Мои слова усмиряют ее гнев, и, хотя она далека от того, чтобы улыбнуться, она вздыхает.
Это моя девочка. Может быть терпеливой даже с самыми мерзкими тварями. Кем в данном случае являюсь я.
Ее пальцы рассеянно касаются синяка на виске.
– Не стоит беспокоиться обо мне. Я знаю, как дрессировать лошадь. Я научилась, наблюдая за матерью. А что касается Райана, то мы с ним договорились. Он не заставляет меня работать со зверем.
Я совершенно не верю, что Райан не обманул ее в этом их соглашении.
– Этот монстр ― не простая лошадь.
– Я справлюсь с ним, Бастен.
Я сжимаю челюсти. Больше я ничего не могу сказать. Я забрался к ней сегодня ночью, чтобы уговорить ее не связываться с единорогом, и она отказала. Мысль о том, что она будет рядом с монстром, включает все мои защитные инстинкты, но в то же время и восхищает меня. Приручить единорога до сих пор было под силу только богам.
Она заставит его есть из ее рук, я знаю это.
Я провожу рукой по лицу.
– Тебе не следовало скрывать это от меня. Я мог бы тебе помочь.
Ее брови недоверчиво поднимаются.
– Ты не приходил ко мне, Бастен. Кроме того, я полагала, что секреты ― это само собой разумеющееся между нами.
Чувство, как будто она все-таки проткнула меня этим проклятым клинком.
Я поднимаюсь на ноги, откидывая назад растрепавшиеся пряди волос, и протягиваю руку, чтобы помочь ей подняться. Она такая легкая, что поднять ее ― все равно, что сорвать одуванчик.
Я помогаю ей встать на ноги, и в этот момент наши руки соединяются, тела сливаются, сердца стучат одинаково быстро, и все, чего я хочу в этом мире, ― это впиться в нее своими губами.
Я знаю, что она тоже это чувствует.
Ее глаза поднимаются к моим, и между нами проскакивает искра.
– Что на самом деле было в письме, которое ты прочитал? Я не глупая, Бастен. Что бы там ни было, после этого между нами все изменилось.
Моя челюсть сжимается. Секрет рвется из меня наружу, хотя бы для того, чтобы разгладить эти тревожные морщинки вокруг ее глаз.
В ответ на молчание она обнимает ладонями мое лицо, изучая меня, как художник изучает портрет одного из бессмертных. Ищет тени и свет. Находит мелкие недостатки. Запоминает черты.
– Скажи мне, Бастен, ― шепчет она, и глаза у нее такие бездонно синие, что я могу думать только о той ночи, которую мы провели в пещере за водопадом к югу от Дюрена. Лучшая, мать ее, ночь в моей жизни. Впервые я осмелился поверить, что могу обрести счастье.
– Я не могу, маленькая фиалка.
Передо мной словно захлопывается дверь, разрывая связь, бушующую между нами.
Долгое мгновение мы оба молчим. Потом она отводит взгляд.
– По крайней мере, ты не выполнил свою угрозу поцеловать меня, ― криво усмехается она, пытаясь скрыть свою боль.
Мое сердце сжимается.
– Я знаю, что ты меня ненавидишь, ― говорю я, обхватывая ее челюсть одной рукой. ― Я это заслужил. Но со мной ты в безопасности, Сабина. Я не прикоснусь к тебе, не поцелую тебя, если ты не попросишь.
Хотя в ее сверкающих как звезды глазах плещется желание, в ответ она крепко сжимает губы.
Отказ причиняет боль, но это не удивительно.
Боль завязывает меня в узлы, разрывая сердце и душу, и я на свинцовых ногах поворачиваюсь к окну. Надеюсь, эта чертова сова не нагадит мне на голову, пока я буду спускаться. Это было бы как раз то, чего я, блядь, заслуживаю…
Ее рука мягко опускается на мой бицепс.
– Бастен. Подожди. ― Ее шепот такой тихий, но я слышу его. Как и слышу желание в ее голосе. И будь я проклят, если во мне не взрывается потребность в ней в десять раз сильнее.
Мое дыхание замирает, когда я поворачиваюсь обратно. От предвкушения по коже пробегают мурашки, а ладони становятся влажными от желания обнять ее.
Ее расстроенные глаза на бледном лице поднимаются, чтобы встретиться с моим взглядом.
– Это должно быть в последний раз.
В последний раз? Нет. Последнего раза не будет никогда. Я смирился с тем, что предаю человека, который близок мне, как брат. Я никогда не отпущу Сабину ― она будет моей до скончания веков, даже если никогда не наденет мое кольцо на палец.
Но, конечно. Она может пытаться убедить себя, что это в последний раз.
Ее сердцебиение учащается, когда энергия между нами меняется. Я чувствую запах Максимэна через дверь; он сейчас в конце коридора, за пределами слышимости, засовывает палец в киску Серенит, пока думает, что все спят. Он крутой старый ублюдок, но эта женщина всегда была его слабостью.
А значит, Сабина в моем полном распоряжении.
Я делаю шаг вперед с таким властным видом, что с ее губ срывается изумленный вздох.
Опираясь одной рукой на высокий каркас кровати с балдахином, я нависаю над ней и приказываю низким голосом:
– Ложись на кровать.
Ее глаза словно загораются изнутри.
– Разве ты не собираешься сначала поцеловать меня?
– О, маленькая фиалка. Сегодня я поцелую тебя тысячу раз, но начну не с этого.
Я слышу, как ее дыхание перехватывает. Глаза, похожие на глаза олененка, не отрываются от меня, пока она медленно опускает свою пухлую попку на одеяло. Кровь бурлит в ее венах, как паводок в овраге.
Она смотрит на меня сквозь ресницы, словно ожидая приказа.
Моя рука сжимает столбик кровати.
– Сними трусики.
Она смещается к центру кровати, медленно задирает ночную рубашку, давая мне возможность увидеть ее кремовую кожу в лунном свете, и спускает кружевной лоскут ткани по кожаным ножнам кинжала, пристегнутым к ее бедру.
Я еще даже не прикоснулся к ней, но чувствую, что ее киска уже увлажнилась.
Мой взгляд падает на то место, которое дразняще прикрыто ее ночной рубашкой.
– А теперь покажи мне, как ты себя ласкаешь.
Ее рука теребит ткань ночной рубашки.
– Я этого не делаю.
Я ласково фыркаю на ее ложь.
– Дорогая, все это делают.
Она прикусывает зубами нижнюю губу, а по ее шее растекается такой восхитительный розовый цвет, что мне хочется слизать его, как глазурь. Теперь она отводит глаза, внезапно смущаясь. Ей нечего стесняться ― мысль о том, что она прикасается к себе, возбуждает меня как ничто другое. Моя маленькая фиалка бесстрашна, когда дело доходит до укрощения единорога, но в спальне краснеет.
Но это не страшно. Потому что я собираюсь разрушить все ее мысли о целомудрии, пока ее потребности не станут такими же порочными, как мои.
Я обхватываю ее стройные лодыжки и притягиваю ее задницу к краю кровати, так что ее голова оказывается на уровне моего пояса.
Я обвожу пуговицу брюк средним пальцем.
– Тогда прикоснись ко мне.
Ее нижняя губа снова оказывается между зубами, когда она нерешительно берется за дело, не понимая, как расстегиваются пуговицы на мужских брюках. Но она решает эту проблему, а затем выпускает на свободу мой тяжелый член, который устремляется к ней, словно ведомый собственным разумом.
На секунду она перестает дышать.
– Возьми его в рот, ― приказываю я.
Ее нос пересекает обеспокоенная морщинка.
– Я не знаю как.
– Маленькая фиалка, если твои губы обхватывают мой член, значит, ты все делаешь правильно. ― Я подталкиваю ее за затылок к своему ноющему паху. Она смачивает губы. Вдыхает. А потом…
Чистое, блядь, волшебство.
Ощущение, когда я вставляю свой член между пухлыми губами Сабины, не что иное, как экстаз. Она берет меня так охуенно, будто рождена для того, чтобы сосать мой член. Клянусь, я так тверд, как никогда в жизни, так тверд, что из кончика уже течет.
Моя рука сжимает в кулак ее шелковистые локоны. Я слышал, что Ферра восстановила длину ее волос, но сам не видел их до сегодняшнего вечера. Мне больше нравились волосы длиной до подбородка, но я не собираюсь жаловаться на косу, которую можно намотать на запястье, пока я направляю ее покачивающуюся голову.
Я стону от волны нарастающего удовольствия.
У нас не было секса с момента ее помолвки ― будет ли она готова, когда я ворвусь нее?
Будет ли она стонать? Задыхаться? Умолять об этом?
Мои яйца напрягаются, когда я достигаю грани, за которой не смогу терпеть ее красивые губы, сосущие мой член. Если я не зароюсь в нее в ближайшее время, меня разорвет на части.
Схватив ее за косу, я с рваным стоном выхожу из ее рта.
Мой голос хриплый, когда я приказываю:
– Теперь ложись.
Она прикасается пальцами к своим распухшим губам с таким видом, будто не может поверить в то, что только что сделала. Она откидывается на подушки, а я забираюсь на нее сверху, как зверь, готовый заявить права на свою добычу. Мои мышцы напряжены. Мой пульс стучит в ушах.
Я могу сорвать с нее эту ночную рубашку…
– Бастен, ― говорит она задыхаясь с пылающими глазами, ее тон быстрый и безрассудный. ― Я хочу, чтобы ты сжал мои запястья, как тогда, когда мы лежали на полу.
Адамово яблоко подпрыгивает у меня в горле. Неужели моя маленькая дикая кошечка просит о том, о чем я думаю? Если да, то в постели она смелее, чем я думал. Такая испорченная. И хотя я фантазировал об этом много ночей, я хочу быть абсолютно уверенным, что понял ее правильно.
– Вот так? ― спрашиваю я, поднимая ее запястья над головой и прижимая их к матрасу.
