Текст книги "Серебряные крылья, золотые игры (ЛП)"
Автор книги: Иви Марсо
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)
Небеса разверзаются, и струи дождя бьют по нам.
Райан медленно подходит ко мне, не обращая внимания ни на дождь, ни на Сабину, пинающуюся и брыкающуюся в руках Максимэна. Его взгляд ненадолго устремляется через мое плечо на разбитый алтарь, который мы осквернили своим сексом.
– Вульф Боуборн, ― сдержанно произносит Райан, хотя я вижу, что в его глазах горит ярость. ― Я дам тебе одно гребаное слово. Одно. Клянешься ли ты, что взял эту женщину против ее воли?
– Да.
Это слово моментально слетает с моего языка. Спокойно. Уверенно. Чтобы защитить Сабину, я готов признаться в каждом преступлении за последнюю тысячу лет.
Мышцы на челюсти Райана сжимаются. Может, это пот и дождь застилают мне глаза, но я могу поклясться, что мое острое зрение улавливает крошечную морщинку сожаления в подергивании его рта.
Он поворачивается и направляется к каретам.
– Отвезите леди Сабину в Сорша-Холл. Она не должна покидать свою комнату. А Вульфа Боуборна бросьте в темницу к остальным преступникам.
***
Проходит два дня. Или уже три? Охранники подземелья, личный приветственный комитет Райана, жестоко избивают меня, оставляя настолько дезориентированным, что найти отхожее ведро, чтобы блевануть, ― все равно что выиграть в покер вслепую.
Меня не кормят. Дают только тухлую воду. Купание? Что это? Кровь и грязь покрывают меня, как вторая кожа. Темнота камеры меня не беспокоит, но здесь чертовски холодно. Если меня не убьют охранники, то это сделает голод или укус больной крысы.
И все же я не жалею ни об одном своем решении. Сабина теперь знает, что я люблю ее, что я всегда любил ее. И я молюсь, чтобы она верила, что всегда буду.
Игра стражников в Базель затихает, когда по коридору подземелья раздаются чьи-то уверенные шаги. Я чувствую запах сандалового дерева и кожи задолго до того, как он поворачивает за угол.
Райан останавливается у моей камеры, с отвращением глядя на грязную кучу изорванного тряпья перед собой ― меня.
– Ты самый вероломный, лживый ублюдок, рожденный в сточной канаве, которого я когда-либо встречал. Гнойный нарыв на лице Дюрена, недостойный доспехов стража, которые ты носишь. Я бы убил тебя, но тогда у меня не останется безвольных глупцов, на которых я мог бы выместить свою ярость.
Морщась от боли, пронизывающей мое избитое тело, я ковыляю к железным прутьям, иронично наклонив голову.
– Лорд Райан. Чем обязан такой чести?
Райан мотает головой туда-сюда, судорожно вцепляясь пальцами в волосы.
– Почему, Вульф?
Я открываю рот, но, прежде чем я успеваю заговорить, он поднимает палец, словно кинжал.
– Тамарак.
Я колеблюсь. Тамарак означает строгую честность ― но имеет ли мое слово хоть какой-то вес?
– Тамарак, ― повторяю я со слабым кивком. Я втягиваю воздух в свои отбитые легкие, борясь с собой. Зачем мне лгать? Когда самое худшее уже случилось?
Я тихо говорю:
– Это началось, когда мы ехали из Бремкоута. Я лишил ее девственности в пещере за водопадом. Я обещал ей, что сбегу с ней, но передумал, когда узнал о ее происхождении. С тобой ей было безопаснее.
От этого признания у меня щемит в груди ― боль, которая беспокоила меня с тех пор, как я впервые увидел Сабину Дэрроу, и понял, что наша связь с Райаном никогда не будет прежней.
Его губы складываются в ровную, как пергамент, линию. На секунду я вижу скорее обиду, чем гнев.
– Ты любишь ее?
Я уже мертвец, так к чему эти игры?
– Больше, чем я считал возможным.
Он сжимает переносицу, тяжело вздыхает и спрашивает:
– Даже сидя за решеткой ты признаешься в любви? Хочешь, чтобы я прирезал тебя прямо здесь? Неужели ты так жаждешь смерти?
Я хватаюсь за решетку обеими руками.
– Если в наших темных сердцах была хоть унция любви друг к другу, Райан, то я прошу тебя пощадить ее. Накажи меня.
Райан выдерживает мой взгляд ― в голове мелькают воспоминания о годах, проведенных в качестве единственных доверенных лиц друг друга, ― а затем выплевывает какое-то ругательство, вышагивая перед моей камерой напряженным шагом.
Наконец он ударяет ладонью по прутьям, заставляя меня вздрогнуть.
– Ты идиот. Если бы вы с Сабиной совершили этот грех наедине, за это пришлось бы заплатить. Отрезанный язык и пост на пограничной военной базе в тысяче гребаных миль отсюда. Но ты должен был трахнуть ее при свидетелях, не так ли? Прислуга. Мой отец. Магистрат Веззена, который уже разболтал новости на весь Дюрен. О, да. О вашем романе говорит весь город. И что? Мои подданные сочувствуют мне, преданному другом и невестой Верховному лорду? О, нет. Они переживают за вас с Сабиной. Несчастные влюбленные, мать вашу.
Я ненадолго закрываю глаза, а руки сжимают прутья до побелевших костяшек.
– Тогда повесь меня. Четвертуй меня. Только пощади Сабину.
– О, боги! ― Райан стонет, закатывая глаза к капающему потолку. ― Не надо, блядь, строить из себя героя, Вульф Боуборн. Это так же маловероятно, как рыба на воскресный обед. – Он зачесывает волосы назад с такой силой, что я слышу, как ногти впиваются в кожу головы.
Он вышагивает взад-вперед. Когда его пульс наконец успокаивается, он возвращается к решетке и смотрит мне прямо в глаза.
– Я не могу сосчитать, сколько раз ты спасал мне жизнь. Всего несколько дней назад в яме золотого когтя. Мы были как братья почти двадцать лет. Только поэтому ты избежишь виселицы. Но не думаю, что альтернатива покажется тебе более приятной.
Ужас поднимается в моем пищеводе. Я слишком хорошо знаю, что предлагают пленникам, когда их бросают в подземелье в это время года. Особенно сильным мужчинам в расцвете сил. Особенно если они поцелованы богом.
Но я жду, когда он скажет.
– Турнир самых стойких, ― выплевывает он. ― Он начнется через пару недель. Не так много времени на подготовку, но, опять же, ты всегда был хорош в импровизации.
Турнир самых стойких.
Так называемый «справедливый суд» Дюрена, где заключенные забивают друг друга до смерти. Это все благодаря бессмертному Мейрику, богу суда, который был известен тем, что запирал воров в лабиринте, наполненном смертоносными золотыми когтями. Ведь кому нужен справедливый суд, когда боги предпочитают видеть брызжущую кровь?
– Ну? ― спрашивает Райан.
– У меня есть выбор?
– Победи, и будешь прощен. ― Слова Райана острые, как лезвия. Буду прощен? Ни единого шанса в аду. Если я выиграю турнир, то, возможно, не буду всю жизнь ходить в железных цепях, но Райан никогда не простит меня за то, что я сделал.
Он направляется к выходу, и я спрашиваю:
– Подожди. Что ты собираешься делать с происхождением Сабины?
Эта мысль не дает мне покоя. Я помню этот расчетливый блеск в его глазах, когда он услышал, что король Рашийон ― ее отец. Я избегал говорить ему правду, опасаясь, как он может использовать эту информацию.
Не поворачиваясь, Райан бросает через плечо:
– Это не твое собачье дело. В любом случае, все будет зависеть от моей поездки в Старый Корос. Я отправляюсь в субботу утром. Помнишь шпиона Великого клирика, которого поймали во время Мидтэйна? У него была весьма компрометирующая информация о его святом повелителе.
По моему позвоночнику прокатывается дрожь.
– Какая информация?
Райан делает паузу, а затем говорит так непринужденно, как будто рассуждает о погоде:
– Пойманный священник наделен способностью временно возвращать мертвых к жизни. Обычно это длится всего несколько недель. Великий клирик использовал его талант на главном жителе замка Хеккельвельд. И снова. И снова. И снова. Вот уже почти три месяца.
Я чувствую ледяное покалывание в своей холодной камере. То, что сказал Райан звучит настолько неправдоподобно, что моему мозгу приходится напрячься, чтобы понять смысл сказанного. Воскрешение? В Дюрене однажды был ребенок с таким даром ― крошечная десятилетняя девочка так испугалась полусгнивших трупов, которые родители велели ей оживить, что утопилась в Серебряном озере.
То, как двигались эти трупы, было ужасно. Их глаза выглядели стеклянными, как старые мраморные шарики. А от запаха гниения старой крови в высыхающих венах, мне самому захотелось броситься в Серебряное озеро.
И теперь я должен поверить, что король Йоруун ― один из этих ходячих трупов? Ему не дают умереть, чтобы власть в Астаньоне не досталась никому, кроме Великого клирика?
Райан небрежно поправляет волосы.
– Может, я и не смогу доказать, что Великий клирик поддерживает связь с королем Рашийоном, но это я смогу. Даже Совету короля не удастся сохранить в тайне такое. Я собираюсь разоблачить Великого клирика и обеспечить себе престолонаследие. Когда я вернусь, в честь этого будет устроен самый грандиозный праздник всех времен и народов. Попомни мои слова ― Сабина станет королевой еще до того, как выпадет первый снег этой зимой, и будет сидеть рядом со мной в замке Хеккельвельд в золотой короне.
Мои мышцы слабеют, дыхание сбивается, словно я в шаге от того, чтобы самому превратиться в живого мертвеца Йорууна.
Райан делает еще один шаг, потом останавливается. Повернувшись, он рассеянно ковыряется в крошащемся растворе между двумя камнями, словно воюет с самим собой.
– Я вернусь в Дюрен до того, как начнется турнир. И Вульф?
– Да, милорд?
Его глаза еще раз встречаются с моими. На короткую секунду в них мелькает тот мальчик, которого я знал, который укрыл меня от гнева своего отца, который позволил мне спать в его постели рядом с собой, когда солдатские казармы замерзли, который отпустил меня, чтобы я мог избавиться от его семьи.
― Ты должен победить.
Глава 21
Сабина
Я снова заперта в своей комнате, как тигр в клетке. Мечусь. Стены давят. Разве я чем-то отличаюсь от животного? Просто еще одно существо, которое Райан может использовать в своих целях. Причина, по которой Райан не убил тигра после шоу на арене, не вселяет надежду ― он не ценил его жизнь, просто она ему дорого обошлась.
А я обошлась ему в десять раз дороже.
Проходит время, и Бриджит делится новостями, которые удалось выяснить ― Бастен в темнице. Райан приказал слугам собрать его вещи для поездки в Старый Корос, но никто не знает ни цели поездки, ни того, как долго он будет отсутствовать. Сури все еще держит траур в восточной части Дюрена. К счастью, я избавлена от многомесячной скорби ― она положена только родственникам, а я, по иронии судьбы, не являюсь родственником Чарлина.
Но разве это так? Разве двадцать два года веры в это не сделали это правдой?
На следующий день после его смерти Серенит спросила меня об организации похорон. Поскольку предательство Чарлина лишило его статуса лорда, традиция предписывала похоронить его без церемоний в братской могиле для нищих.
Однако, ― продолжила Серенит, ― лорд Райан разрешит устроить небольшие частные похороны, если вы того пожелаете.
Все, чего я желаю, ― ответила я, ― это бутылка джина.
В тот вечер я сидела в одиночестве в своей спальне и поднимала бокал с пагубным напитком за Чарлина Дэрроу.
– Из наших сердец ― в руки Вудикса.
Грядущее отсутствие Райана предоставит редкий шанс, и Бриджит, Ферра и я шепчемся о планах и возможностях, как стая голодных койотов, при любой возможности.
Охранники запирают мои окна, но природа всегда находит способ проникнуть внутрь. Пауки проскальзывают сквозь щели. Поползень спускается в дымоход. Мышь пробирается сквозь стены.
Они оказываются даже лучшими информаторами, чем мои друзья-люди.
По сведениям мыши:
Семья называет тебя неверной женщиной.
И поползня:
На улицах царит недовольство. Горожане хотят освободить вас. Они рисуют бумажные фонарики с изображением тебя и охотника. В тавернах устраивают драматические представления о вас.
И пауки: Тк-тк-тк, сссссссссс, Тк-Тк-Тк-Тк…
Было время в моем детстве, когда я боялась пауков. Первые несколько недель в монастыре бессмертной Айюры, которые я провела в синяках и одиночестве, они вели себя не так, как другие животные, которые предлагали мне утешение. Пауки появлялись только по ночам, группами ползали по соломенному потолку, словно живая тень, нависшая над головой. Сотни черных глаз. Смотрели. Мигали. Ждали чего-то. Иногда они подбирались ближе, пытаясь заползти на меня, прежде чем я успевала их стряхнуть.
Вообще у насекомых не особенно развита способность к общению, но пауки издавали лишь зловещий гул: все их мысли звучали беспорядочно, как музыка ребенка, бьющего по клавишам пианино.
Однажды ночью, после того как Белая матрона до крови отхлестала меня по костяшкам пальцев молитвенной палочкой, я погрузилась в глубокий сон. Когда я проснулась, пауки облепили мои руки, издавая свои ужасные звуки. Я запаниковала, пока геккон на стене не сказал:
Не бойся.
Я ждала. Совершенно неподвижно. Когда пауки отступили, мои окровавленные костяшки были вычищены дочиста, паучья паутина покрывала раны, а их яд оказался мощным антисептиком.
Все это время они пытались мне помочь. Я не могла говорить с ними, как с другими животными, потому что не понимала, что пауки не говорят ― они поют.
Тк-тк-тк, сссссссссс, Тк-Тк-Тк-Тк…
Это означает что-то вроде ― опасность в воздухе.
В общем, нет ничего удивительного в том, что пока семья Валверэй занята тем, что клевещет обо мне, называя шлюхой, во все украшенные драгоценностями уши высшего общества, простолюдины Дюрена боготворят нас с Бастеном, очарованные трагической историей невольной невесты лорда, влюбившейся в своего телохранителя. Крылатая Леди и Одинокий Волк ― так нас называют. Может, Райан и мало думает о своих подданных, но я знаю, что жители этого города обладают силой.
Кто-то идет! ― Мышь ныряет под подушку за секунду до того, как в замке поворачивается ключ.
– Леди Сабина? ― Максимэн открывает дверь. В кои-то веки его строгое лицо успокаивает ― по крайней мере, он не смотрит на меня как на шлюху. ― Лорд Райан желает видеть вас в своих покоях.
Мое сердце падает.
Я прищелкиваю пальцами, чтобы мышь переползла ко мне на плечо, но Максимэн твердо говорит:
– Никаких животных.
Я нервничаю во время долгой прогулки по извилистым коридорам Сорша-Холла. Райан не отличается горячим нравом ― я бы предпочла, чтобы он был таким, чтобы мы могли устроить одну горячую разборку, а затем двигаться дальше. Нет, Райан из тех, кто терпеливо варится в своих обидах всю жизнь.
– Верховный лорд Валверэй? ― говорит Максимэн, останавливаясь в дверном проеме. ― Она здесь.
Когда Максимэн предлагает мне войти, я замираю, прежде чем сделать шаг. Я никогда не была в личных покоях Райана. Она вдвое больше моей спальни в башне, с одной стороны стоит массивная кровать красного дерева, а за углом ― камин с кожаными креслами и столом, на котором вырезана карта Астаньона; сейчас ее детали скрыты книгами и корреспонденцией, приколотой кинжалами.
Райан, облокотившийся на стол, захлопывает книгу, которую читал, и переводит на меня нечитаемый взгляд.
– Оставь нас, Максимэн.
Дверь захлопывается за мной, заставляя вздрогнуть. В камине вспыхивает полено, пугая меня.
Райан медленными, неторопливыми шагами обходит стол, приближаясь ко мне, и смотрит, как охотничья собака, сбившаяся со следа.
– Ты любишь его? ― В его голосе звучит редкая хрипотца.
Я пытаюсь сглотнуть, но горло пересохло. Наконец я отвечаю:
– Я… я не знаю, что такое любовь, милорд. Мне казалось, что я люблю Адана, похитившего меня.
Райан медленно качает головой, разочарованный моей очевидной ложью. Он прислоняется спиной к столу с картами, его глаза, острые и расчетливые, как лезвие.
– Ну что, любимая? Разве ты не собираешься умолять меня о его жизни? Отдашься мне в обмен на его свободу? ― Он небрежно отводит одно колено, открывая доступ к своим бедрам. И выжидающе смотрит на меня.
Мое тело дергается, словно в костер подбросили еще одно полено, хотя пламя уже горит ровно. Краем глаза я вижу кровать из темного дерева. Неужели Райан хочет именно этого? Переспать с ним, и Бастен будет спасен?
Сердцебиение учащается, и я делаю трясущийся шаг вперед, моя рука тянется к его поясу медленно, словно сквозь холодный мед. Пальцы дрожат так сильно, что я едва могу расстегнуть латунную пряжку. Пульс стучит в голове, непрерывно и болезненно. Райан лишь неотрывно наблюдает за мной, как за соперником за игрой в карты.
Глубоко вздохнув, я прижимаю ладони к его груди и приподнимаюсь на цыпочки, чтобы поцеловать его ― и в последнюю секунду замираю.
Его рука обхватывает мою талию, притягивая к себе.
Наши губы встречаются, жестко и плотно прижимаясь друг к другу, и мое тело напрягается. Поцелуй Райана карающий и злой, его губы ― голодные воры. Мне кажется, что я не могу дышать. Как будто кто-то другой находится в моем теле, и я снова тянусь к его поясу дрожащими руками…
Внезапно он отталкивает меня. Я падаю на один из стульев, тяжело дыша, жар от камина окрашивает мои щеки.
Его лицо искажается, когда он шипит:
– Ты думаешь, мне нужна твоя киска? Ты даже не понимаешь, да? Я хочу, чтобы ты дорожила моей жизнью настолько, чтобы умолять о ней на коленях. Как о его.
Я сижу, напряженно моргая.
Тест. Это был тест, и я его провалила.
– Пожалуйста, ― шепчу я. ― Я знаю, что где-то в глубине твоего сердца живет любовь к Бастену, Райан. Ты не хуже меня знаешь, что он не принуждал меня. Если он заслужил темницу, то и я тоже.
Райан усмехается:
– Не рой себе могилу, Сабина. Ты унижаешь достоинство хорошего человека, бросая ему в лицо его жертву. ― Он хватает меня за челюсть одной рукой, сдавливая щеки и заставляя смотреть на него. ― Я уже говорил тебе, что бывает с обманщиками. Я дал Бастену возможность сражаться в Турнире самых стойких. Он сражался всю свою жизнь, так что у него есть шанс выстоять. А ты? Тебя прикончат в считанные секунды. Ни одна мышь не остановит топор палача.
Турнир самых стойких? Крошечный проблеск надежды находит трещину в страхе, сковавшем мое сердце. Подземелье ― смертный приговор, и турнир тоже ― для девяноста девяти процентов преступников. Но с его даром и годами тренировок кто может быть лучшим бойцом, чем Бастен?
– Каждый в Дюрене готов сделать что угодно, чтобы получить билет на турнир, ― мурлычет Райан в дюйме от моего сжатого его рукой лица. ― Чтобы увидеть, как влюбленный охотник, оскорбивший проклятого Верховного лорда, сражается за шанс на искупление. Твое предательство хорошо хотя бы для одного ― для продажи билетов.
В его язвительной шутке нет ни капли юмора.
Он наконец отпускает мою челюсть и поворачивается, чтобы угрюмо уставиться в камин. Но была секунда, когда, клянусь, я увидела в его глазах настоящую боль. Сердце Райана, конечно, черное, но оно у него все же есть. Он жестоко обошелся со мной, но и я ответила ему тем же. Мы с Бастеном ранили его сильнее, чем кто-либо другой, и мне почти жаль его. Я была одинока, но у меня всегда были друзья-животные.
А у Райана кто был? Лорд Берольт?
– Райан… ― тихо говорю я, желая раз и навсегда сбросить маски.
– Завтра я уезжаю в Старый Корос. ― Его голос холоден, как декабрь, и все мои надежды достучаться до него исчезают. ― Значит, этот вечер станет последней тренировкой единорога до моего возвращения. Ты хочешь спасти своего возлюбленного? Тогда я предлагаю тебе приручить этого монстра, потому что единственное, что отвлечет меня от желания вонзить нож в горло Вульфа Боуборна, ― это оружие, столь же мощное, как те звери, которых будит твой отец.
***
Когда Максимэн провожает меня в конюшню на тренировочной площадке Золотых Стражей, где Райан уже ждет на дальнем краю стального ограждения, в небе зажигаются первые звезды. Единорог мчится по кругу вокруг манежа, лягаясь, взбрыкивая и фыркая, пока бедного Золотого Стража уносят на носилках, стонущего и зовущего свою мать.
– Ты должен был дождаться меня. ― Я едва смотрю на Райана, когда поднимаю юбку до колен, открыв брюки под ней, которые Бриджит нашла для меня в прачечной. ― Небезопасно позволять кому-то еще открывать дверь его стойла.
Не обращая внимания на стоны раненого, Райан, слегка приподняв бровь, рассматривает мою одежду.
– Брюки?
– Ты потребовал, чтобы я села на единорога, хотя он еще не готов. Ты ожидал, что я сделаю это в бальном платье?
Повернувшись к единорогу, он бормочет себе под нос:
– Ну, я не могу пожаловаться на вид сзади.
Я закатываю глаза. Я не сомневаюсь, что Райан ненавидит меня после произошедшего, но он все равно не может не отметить мою задницу.
Мист подбегает к нам, вся в лучах солнца и сене, перекидывая голову через ограждение, чтобы я почесала ей лоб.
Она предупреждает:
Огненный жеребец сегодня особенно ворчлив. В его сене завелась пчела. Она ужалила его в нёбо.
Прекрасно, ― говорю я. ― Потому что Райан именно сейчас требует прогресса.
Мист отводит глаза в сторону, сомневаясь в моих шансах.
Хм… удачи?
Сердце замирает, когда я выхожу на манеж, но я заставляю себя дышать спокойно ― лошадь чувствует страх, и меньше всего мне хочется, чтобы единорог думал, что у него есть преимущество.
Кроме того, у меня есть козырь в рукаве. С тех пор как я в последний раз тренировала его, я перелопатила около сотни книг в библиотеке и выбрала редкие имена, подходящие для тысячелетнего существа.
Подняв ладони в успокаивающем жесте, я осторожно подхожу к гарцующему коню. Стражники открыли потолочный люк, и на его рог падает лунный свет. Он сверкает, как лезвие меча, но только солнечный свет может вызвать его смертоносный огонь.
Из его ноздрей вырывается струйка пара.
Спокойно, ― говорю я, подходя ближе. Вот что я скажу о мужских брюках ― в них чертовски легче двигаться. ― Я друг, помнишь? Я читаю тебе сказки. Я приношу тебе яблоки. К тому же, я нравлюсь Мист. Это должно что-то значить.
Он вскидывает голову, черные глаза сверкают.
Нравится! ― Мист за меня ручается. ― Я ее обожаю. И если бы ты прекратил свое нытье, то тоже бы полюбил!
Он перестает брыкаться, но смотрит на меня настороженно, его мышцы напряжены, он готов броситься на меня в любую секунду, когда я приближаюсь. Осторожно я подхожу, пока не могу положить руку на его длинную шею. Его мышцы сжимаются, не привыкшие к прикосновениям, но он не отстраняется.
Боги. Это настоящий прогресс.
Я прочищаю горло и оглядываюсь на Райана, который облокотился на ограждение, нахмурив брови и мрачно наблюдая за происходящим. Нерешительно я произношу:
Ферно?
Из ноздрей единорога вырывается струйка горячего пара, обжигая левую сторону моего лица.
Вскрикнув, я прикрываюсь рукой.
Ну, похоже, это не его имя.
Глубоко вздохнув, я повторяю попытку:
Ниге?
Он пронзительно ржет, подняв голову к крыше. Я отступаю назад, сердце стучит о ребра. Оглянувшись через плечо, я вижу, как Райан еще больше хмурится.
Калас! ― кричу я мысленно, повторяя его рев.
Он встает на дыбы, встряхивая своей острой, как бритва, гривой, его мускулы дрожат в лунном свете. Когда он убегает от меня, его заднее копыто задевает мое левое предплечье, и меня отбрасывает назад, на песок. Я сильно ударяюсь спиной, сбивая дыхание.
Мое зрение расплывается. В ушах звенит. Боль в предплечье пронзает все тело, пока не начинают болеть даже коренные зубы.
На глаза наворачиваются слезы. Горечь поражения жалит меня. Сегодня все должно получиться. Если я не найду способ заслужить доверие единорога, Бастен может сгнить в подземелье или умереть на арене. Я надену корону, которой не желаю. И все это в то время, как мой настоящий отец будет сжигать мою родину дотла.
Слезы текут сильнее, и я прижимаю к себе колени.
Я не знаю, смогу ли я это сделать.
Мист подбегает ко мне и тыкает мордой в плечо.
Сабина? Почему ты плачешь? Ты можешь встать?
Сжав челюсти от боли в руке, я с ее помощью сажусь. После нескольких вдохов зрение восстанавливается, но звон в ушах не прекращается. Мист просовывает морду под мою правую руку, помогая мне встать на ноги, и позволяет мне опереться на нее, пока я ковыляю к ограждению, где Райан прогрызает дырку в щеке.
– Ну что? ― требует Райан.
Я вытираю слезы, притворяясь, что это пот.
– Я пыталась дать ему имя. Ему не понравились мои предложения.
– Тогда попробуй еще раз.
Мист может не понимать слов Райана, но она чертовски проницательна в отношении интонаций.
Тебе нужно больше времени, ― настаивает она. ― В таких делах нельзя спешить. Твоя рука…
Все в порядке, ― говорю я, совершенно так не думая и прижимая больную руку к груди.
– Милорд, ― тихо говорит Максимэн, ― возможно, вы слишком сильно давите на леди Сабину.
Ей-богу, падение выглядело серьезным, если даже старый хмурый Максимэн ратует за мою безопасность.
Райан не отвечает, но в его взгляде читается немой вопрос.
– Нет, я справлюсь. ― Я поджимаю пальцы ног в сапогах, пытаясь отвлечь мозг от боли в руке. ― Я хочу попробовать еще раз. На этот раз без имени. Я… я оседлаю его. Приручу его силой.
Солдаты пораженно молчат. Рот Максимэна складывается в неодобрительную линию. Я знаю, о чем все они думают ― она всего лишь девушка. Ничто по сравнению с этим монстром. Ей это не под силу.
Райан, кажется, воюет сам с собой, но потом слегка опускает подбородок.
– Тогда сделай это.
Страх сжимает мое горло, когда я смотрю на арену, сомневаясь в себе. Есть шанс, что я смогу насильно управлять единорогом с помощью своего дара, но после ситуации с тигром я поклялась, что никогда не буду командовать животным против его воли.
И если я переступлю эту черту, кем я стану?
Нет, должен быть другой способ.
Мист гонится за единорогом, тратя все свои силы на то, чтобы не отстать от его дикого галопа, и ругает его, кусая за шею. Я знаю, что она делает ― пытается измотать его, чтобы дать мне преимущество. Через несколько кругов это срабатывает: единорог переходит на быстрый, но равномерный галоп, а она кружит рядом с ним.
Из глубин моего сознания всплывает воспоминание ― я уже видела это раньше.
Однажды, когда отца не было в городе, мама пригласила в нашу конюшню труппу, чтобы они показали ей новые приемы верховой езды. Там была девочка не старше двенадцати лет, одетая в дешевый костюм Бессмертной Алиссанты, которая ехала верхом на гнедом мерине с Мист рядом. С грациозной уверенностью исполнительница поднялась на колени, пока лошадь бежала ровным галопом, затем встала на ее спину, вытянув руки для равновесия. Затем она переступила одной ногой на спину Мист, балансируя на обеих лошадях сразу.
Я никогда не видела ничего подобного ― и девочка даже не была поцелована богом.
Единорог ни за что не позволит мне забраться на него с земли, но, может быть, я смогу повторить трюк той девочки.
Прилив энергии наполняет меня, когда я взбираюсь на перекладину защитного ограждения, с трудом удерживая равновесие на толстом стальном столбе. Позади меня раздается негромкий обеспокоенный ропот солдат, но я не обращаю внимания ни на что, кроме приближающейся пары лошадей. Я слежу за их скоростью. Сгибаю колени. Пусть они сделают еще один круг, чтобы быть уверенной…
Держись ровно, ― говорю я Мист.
Когда она приближается, я спрыгиваю с перекладины ей на спину, перекидываю одну ногу через бок и хватаюсь правой рукой за гриву. Когда ее копыта продолжают вонзаться в песок, не пропустив ни единого удара, мое сердце бьется в такт.
Черт возьми, я сделала это.
Но мои ноги немеют, а сердце замирает, когда я закидываю левую ногу за спину, готовясь встать на колени. К счастью, я знаю походку Мист почти так же хорошо, как свою собственную. Я могу доверять своей храброй девочке, она будет скакать ровно, не замедляясь и не ускоряясь.
Осторожно я сначала встаю на четвереньки, а затем поднимаюсь на нетвердых ногах. Ветер развевает мои волосы. Манеж проносится мимо меня, как в тумане. Я испытываю чувство полета. Слышу удивленные возгласы солдат, но не решаюсь посмотреть на них. Я чувствую на себе пристальный взгляд Райана. Я сгибаю и расслабляю ноги, чтобы двигаться синхронно с галопом Мист, словно лодка на океанских волнах.
Это так же захватывающе, как и страшно.
Вытянув правую руку, а левую по-прежнему прижимая к груди, я делаю еще два круга на Мист, чтобы подготовиться и дать единорогу время выработать свою энергию. Я бросаю оценивающие взгляды на его спину ― Мист держит ровный темп, подсекая его, когда он пытается ускориться или перейти на рысь.
Сейчас я сяду на тебя, ― говорю я ему.
Черта с два. ― Он фыркает, но уже спокойнее, он устал.
Когда мы делаем круг, я краем глаза замечаю Райана. Все солдаты перегибаются через перила, совершенно потеряв дар речи, и сейчас Райан ничем не отличается от них.
Именно так, ― говорю я.
Задержав дыхание, я приподнимаю левую лодыжку, опираясь только на подушечку стопы. Почувствовав мое движение, единорог пытается ускориться, но Мист резко пинает его, чтобы удержать рядом.
Сейчас.
Я перебрасываю свой вес вправо, ставя ногу ему на спину. Он почти вдвое больше Мист ― его спина широкая и крепкая, как жернов. На короткую, потрясающую секунду я оказываюсь между ними. По одной ноге на каждой лошади. Единорог фыркает, сердито выдыхая пар, но продолжает скакать по кругу.
Неужели я это делаю?
Словно осмелившись ступать по облакам, я переношу весь свой вес на правую ногу, не обращая внимания на ноющую боль в руке, а левой ногой скольжу по спине единорога. Колено подгибается ― я едва не падаю, ― но затем ловлю равновесие и быстро опускаюсь в сидячее положение, обнимая обеими ногами его массивную фигуру.
Слава богам за брюки.
Невозможное становится реальностью ― я сижу верхом на единороге и не могу в это поверить. Мист держит ровный темп слева от нас, хотя я слышу ее затрудненное дыхание. Единорог держит голову низко, из нее продолжают вырываться гневные струйки пара. Я запускаю правую руку в основание его гривы, но тут же отдергиваю, когда пряди режут мне ладонь ― надо было надеть перчатки.
И все же наступает краткий, прекрасный миг, когда я сижу на нем верхом, как сама бессмертная Фрасия в истории «Гонка Солнца и Луны». В этот момент я думаю ― я могу это сделать. Это действительно возможно. Впервые я вижу перед собой путь. В груди зарождается странный гул, шепот, будто я уже делала это раньше, глубокая связь со зверем, заставляющая родимое пятно на груди пульсировать, как второе сердце.
Шепот становится звуком, словно забытый сон. Слово. Нет, имя. Т?
Не проходит и трех секунд, как он резко останавливается и, взбрыкнув мощными бедрами, перебрасывает меня через свою голову по дуге, пока я не врезаюсь спиной в песок.
Черта с два, ― фыркает он.
Несмотря на боль, пронизывающую мое тело, я ошеломленно улыбаюсь звездам, подмигивающим через открытый люк над головой.
Я сделала это. Мгновение я скакала на нем.
Я смутно осознаю, что в манеж вбегают солдаты и железными копьями загоняют единорога обратно в стойло, слышу торопливые шаги Максимэна, который опускается на колени рядом со мной.
– Проклятые боги, ― бормочет он, нежно ощупывая мое левое предплечье. ― У нее сломана рука ― позовите лекаря!
