Текст книги "Лучшая ученица (СИ)"
Автор книги: Ирис Мэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)
– Но ведь девчонка не относится к семье де Лаконте, – уже не так уверенно возразила императрица. – Всего лишь воспитанница. Такая же безродная, как большинство пропавших.
– Он прав, – неожиданно произнёс император, не скрывая досады. – В данном случае будут думать не о девке, а о том, что даже покровительство самого ректора Академии ничего не значит и не может защитить ученицу той же Академии. Представители нашего же окружения окончательно перестанут чувствовать себя спокойно, особенно те, чьи дети сейчас учатся. Возмущений не избежать… Так что вы предлагаете? – решив, что и от этой идеи придётся отказаться, правитель наконец вспомнил, что так и не дал советнику договорить.
– Дать девушке закончить обучение, а потом назначить её на какую-нибудь должность, которая позволит ей бывать во дворце, – поспешно, пока голову кого-нибудь из правящей четы не озарила очередная безумная мысль, сообщил де Триен. – Тогда будет возможно обеспечить им с наследником тайные встречи.
Император надолго задумался, и барон наконец смог перевести дух. То, что его предложение не встретило немедленного неприятия, уже было хорошим знаком. Можно надеяться, что основную угрозу для Гвен ему удалось отвести.
– Пожалуй, можно будет подыскать для нашего сына достойную официальную фаворитку, которая сумеет войти в положение, и назначить эту девчонку её компаньонкой, – снова вступила правительница. – Так встречи легко будет организовать, и ни у кого не возникнет лишних вопросов.
Де Триен промолчал. Спорить дальше не было никаких сил. Да и несвоевременно. Он и так многого добился, учитывая, с чего вообще начинался разговор. Главное – время выиграно, у Гвен впереди несколько лет обычной спокойной жизни. А дальше… Кто знает, что будет дальше. В конце концов, император уже немолод. Разве не может случиться так, что в обозначенный час судьбу Гвен будет решать уже вовсе не он?
– Я решу вопрос с сыном. Не сомневаюсь, он прислушается к доводам разума, и нам не придётся ничего переигрывать, – проговорил император, давая понять, что решение окончательно утверждено. – А вы разберитесь с девкой и графом. Нужно связать их клятвой неразглашения. Надеюсь, пока ещё эта особа никому не успела что-нибудь разболтать!
– Не думаю, ваше величество, – поторопился уверить барон, мысленно отметив, что о случившемся на балу уже осведомлена по крайней мере Агата.
Впрочем, если всё-таки возникнут сложности, на неё вряд ли можно будет рассчитывать. Она осторожна и никогда не поставит чьи бы то ни было интересы выше собственных.
– Насколько я слышал, девушка ещё не обзавелась здесь друзьями, – в первый раз прямо солгал он. – Так что вряд ли могла с кем-то, кроме опекуна, поделиться впечатлениями о вечере.
– Что ж, это хорошо, – заметно успокоившись, кивнул император. – Было бы славно обставить всё, как мы решили, без неприятных историй.
Де Триен склонил голову, выражая полнейшее согласие с императорскими умозаключениями, и поспешил распрощаться.
Проходя по бесчисленным коридорам и анфиладам дворца, он задался вопросом, не обсудить ли сразу же ситуацию с наследником? Как-никак, главное заинтересованное лицо, и если преподнести состоявшийся разговор с императором в нужных тонах, в правильном разрезе передать собственное беспокойство… Однако риск был бы слишком велик. Настроения принца он не знал точно, а император ясно дал понять, что не желает вмешательства в семейные дела.
Нет, лучше понадеяться, что пока всё в любом случае пойдёт в соответствии с только что придуманным планом. А дальше будет видно…
Глава 29
Несмотря на то, что было уже далеко за полночь, в доброй половине окон графского дома горел свет.
Встретившая де Триена экономка не выразила ни тени удивления по поводу позднего визита и сообщила, что господин де Лаконте ожидает его в кабинете. Похоже, ректор нисколько не сомневался, что он не станет откладывать визит на утро.
Едва взглянув на своего бывшего наставника, барон понял, что нет смысла спрашивать, известно ли тому о произошедшем. Ректор давно не выглядел настолько встревоженным и растерянным.
– Только из дворца? – вместо приветствия осведомился он, едва завидев де Триена. – Долго…
– Их величества крайне недовольны, – устало вздохнув, ответил барон на невысказанный вопрос. – Временно удалось сгладить ситуацию, но многое ещё зависит от наследника. Имейте в виду – я сослался на вас, чтобы удержать императора от решительных действий. Сказал, в случае чего вы будете защищать воспитанницу и не побоитесь поднять шум.
Одного взгляда на ректора хватило, чтобы понять – так и будет на самом деле, если дело дойдёт до противостояния.
– Разумеется, – спокойно кивнул граф. – Но расскажи-ка подробнее, как настроены их величества?
Де Триен без малейших сомнений передал собеседнику недавнюю беседу, стараясь не пропустить ни фразы.
Ректор задумчиво слушал, время от времени кивая головой – не то одобряя его действия, не то отвечая каким-то собственным мыслям.
– Интересно, – произнёс он, когда барон закончил рассказывать. Правда, в голосе слышалась скорее тревога, чем интерес. – Для Гвеннет уже успели передать записку. Принц желает встречи и приглашает её на прогулку. Всё согласно этикету, обращение как к леди, но сам понимаешь…
Де Триен мрачно кивнул. Не важно, изложенная в форме просьбы или приказа – воля члена императорской семьи в любом случае должна быть исполнена.
– Уверен, что инициатива наследника не согласована с императором, – проговорил он, раздумывая вслух.
Такое положение вещей могло как сыграть им на руку, так и доставить новые неприятности. Сложно было предсказать заранее.
– Я думаю, на эту встречу Гвеннет стоит согласиться, – явно размышляя с ним в одном направлении, заметил ректор. – Нет смысла сейчас нагнетать обстановку.
Тем более всё равно Гвен с наследником предстоит поладить, так пусть уж это случится скорее, тогда, по крайней мере, тот сам постарается защитить её от отцовских идей – про себя продолжил барон. Мысль неприятно кольнула и осела камнем на сердце.
– Вы уже ей об этом сказали? – вслух осведомился он.
– В рамках совета. Окончательное решение за ней.
– И… что решила Гвен?
Ректор устало пожал плечами.
– Думаю, она ещё и сама не знает. Бедная девочка!
– Она боится?
– Скорее, подавлена и растеряна. Гвеннет – умная особа и прекрасно понимает, что означает быть чьей-то истинной парой. Она не может надеяться, что убедить его высочество отказаться от любых отношений с ней будет легко.
– Отказаться?! – де Триен опешил.
Ему казалось, что он готов к любой реакции Гвен. Допускал даже, что она обрадуется, будет воодушевлена и полна самых радужных надежд. Как ни крути, а ведь встретить свою истинную пару всегда считалось счастьем. Сколько прекрасных, завораживающих историй, способных подкупить самое холодное сердце, об этом сложено… Да и на самом деле: разве может настоящая глубокая любовь не быть счастьем, даже если условия для неё не самые благоприятные? А истинные пары всегда связывает сильное чувство.
Впрочем, отдавая должное разуму Гвен, барон предполагал и то, что она может испытывать беспокойство, предугадывая возможные сложности, связанные с её новым положением. Однако то, о чём сказал ректор, совсем не укладывалось в голове. Никогда прежде он бы даже представить не смог человека, у которого в мыслях может промелькнуть подобная идея – добровольно отречься от редкой, величайшей удачи.
– Почему… – де Триен вскочил и взволнованно прошёлся из угла в угол, стараясь собраться с мыслями. Обычно он без особого труда угадывал чужие мысли и стремления, и сейчас чувствовал себя непривычно беспомощным, пытаясь понять Гвен. – Она ведь, вы сказали, осведомлена о том, что такое истинные пары. И хочет избежать… почему?
Ректор сокрушённо – будто де Триен был мальчишкой-отличником, который неожиданно не выучил урок и этим огорчил наставника – покачал головой.
– Девушка влюблена, Рудольф. И вовсе не в наследника. Уж кому как не тебе знать.
Барон невольно вздрогнул. До этого мига он упорно подавлял собственные переживания, не позволяя себе забыть, что для них сейчас не время. Однако одно короткое замечание, высказанное понимающим, почти отеческим тоном, резко лишило его самообладания.
Де Триен отвернулся к окну, пряча от собеседника эмоции. Не то чтобы ему именно от ректора хотелось что-то скрыть, но выработавшаяся за годы работы при дворе привычка никому не открывать настоящих чувств брала своё.
В памяти одна за другой проплывали их с Гвен встречи, проведённые бок о бок дни и минуты… Он и не знал, что так хорошо запомнил все её жесты, все оттенки улыбок и интонаций. А сегодняшний… точнее, уже вчерашний вечер! Только тогда де Триен наконец признался себе, что Гвен давно перестала быть для него просто случайной знакомой, которой он признателен за спасение и лишь поэтому интересуется её судьбой. И даже на короткий миг, на несколько чудесных минут, которые они провели в беседке, позволил себе помечтать…
– С её стороны это всего лишь увлечение юности, – не сумев убрать из голоса горечь, проговорил он. – Обстоятельства сложились подходящим образом… Уж вы-то должны понимать, особенно теперь, когда речь идёт об истинной паре.
Ректор расслаблено откинулся на спинку кресла, по-прежнему глядя на него с доброй, чуть покровительственной полуулыбкой.
– А что, в сущности, мы знаем об истинных парах? – задумчиво, словно размышляя вслух с самим собой, произнёс он.
Де Триен не сдержал нервного смешка.
– Вы серьёзно? Хотите, чтобы я повторил прописные истины? Так я всё помню, можете поверить на слово. Полное эмоциональное слияние, взаимная подпитка магического потенциала, абсолютное взаимопонимание… безусловная любовь.
Граф укоризненно покачал головой.
– А ты никогда не задумывался, почему этого понятия не существует среди обычных людей – только у магов?
Барон нетерпеливо пожал плечами. Уж для чего, а для пустых измышлений у него сейчас точно не было настроения.
– Энергетика сильнее? – всё же предположил он.
– Возможно, – без особого интереса к выдвинутой версии кивнул де Лаконте. – Вообще, теорий может быть множество. Как и характеристик, приписываемых таким парам. Но неоспоримых, не подлежащих никакому сомнению и опровержению фактов на самом деле всего два – способность этих пар преумножать магическую мощь друг друга и взаимная эмоциональная считываемость. Непроизвольная, прошу заметить!
– И? – невольно заинтересовался барон. – К чему вы клоните?
Ректор довольно улыбнулся, не скрывая, что обрадован произведённым эффектом. Потом встал, в свою очередь прошёлся по кабинету – спокойно и неторопливо, заложив руки за спину, будто профессор, готовящийся начать лекцию.
– Видишь ли, Рудольф, если основываться именно на этих двух по-настоящему неопровержимых фактах, а всё остальное рассматривать всего лишь как вытекающее из них неизбежное следствие, то можно прийти к выводу, что притяжение истинных пар основано вовсе не на родственности душ, а на исключительной совместимости магических потоков. Это влечение дара, а не души, понимаешь?
Де Триен озадаченно потряс головой, пытаясь уместить в сознании всё, что только что услышал.
– Нет, – честно признался он. – Если всё так, как вы говорите, как тогда объяснить…
– Что? – с воодушевлением перебил граф. – Взаимопонимание? Возникающие со временем чувства? А скажи мне, мой мальчик, если бы ты переживал чьи-то эмоции, как собственные, тебе хотелось бы, чтобы этот человек испытывал что-то неприятное? Или же ты постарался бы всячески ограждать этого самого человека от всяческих тяжёлых переживаний и дарить радость? Истинные пары вынуждены друг о друге заботиться ради собственного комфорта! И таково свойство человеческой натуры, что взаимная забота и нежность вскоре рождает взаимную же симпатию – если только для этого нет непреодолимых препятствий!
Де Триен судорожно перевёл дыхание, ошарашенный обрушившимся на него потоком сведений и предположений, которые звучали одновременно убедительно и невероятно.
– Но саму способность ощущать чувства друг друга вы как объясните? Уж тут-то магия ни при чём.
– Почему же? – невозмутимо отозвался ректор. – Возможно, это что-то вроде природного защитного механизма, почему нет? Как и всё, что существует в природе, магия стремится к развитию. И чтобы это развитие осуществлялось, нужно, чтобы носители дара ему не препятствовали. Соответственно, нужно, чтобы истинные пары были со всех сторон заинтересованы в мирном и плодотворном… хм, сотрудничестве. Отсюда и цепочка: эмоции – взаимопонимание – чувства.
В исполнении де Лаконте вся теория звучала настолько складно и разумно, что ненадолго барону отчаянно захотелось в это поверить. Впрочем, что толку? Магию-то никуда не денешь. Одного этого хватит, чтобы наследник в любом случае не отступился. А если любовь между принцем и Гвен не неизбежна, это ещё хуже – ей так будет только тяжелей.
– И давно вы пришли к этой теории? – осведомился он скорее потому, что пауза затянулась, чем из настоящего интереса.
Граф бросил взгляд на каминные часы и коротко усмехнулся.
– Где-то с час назад. Сразу после того, как удалось немного успокоить мою воспитанницу и убедить её отправиться к себе. Должен заметить, Гвеннет на редкость цельная натура. Не из тех, кто то и дело меняет взгляды, устремления… симпатии.
– Она ночует здесь?
– Разумеется. Не мог же я отправить свою бесценную подопечную в пансионат в таком состоянии! Тем более ей здесь уже отведены личные гостевые апартаменты – в западном крыле, как раз напротив комнат, в которых ты располагаешься, когда остаёшься у меня переночевать.
Де Триен вопросительно взглянул на собеседника, стараясь понять, к чему тот ведёт, однако на лице ректора можно было различить лишь выражение абсолютной бесхитростности.
Глава 30
Было бы глупо посреди ночи тратить время на дорогу домой, когда в доме графа ему радушно предлагали просторные апартаменты. Только поэтому, и ни по какой другой причине, де Триен решил заночевать в особняке старого друга и наставника. По крайней мере, он настойчиво уверял себя в этом, пока не оказался возле отведённых для него покоев.
В комнате напротив ещё горел свет. На миг барона охватило ощущение, что всё это уже было, и сейчас лучше ему, как собирался, отправиться спать. Однако на смену этой мысли сразу пришла другая – если Гвен до сих пор не спит, не значит ли это, что она ждёт его визита? Если ректор и с ней разговаривал в том же тоне, как с ним, с бесконечными недомолвками и намёками, то кто знает, что она надумала и чего сейчас ожидает?
Де Триен хорошо отдавал себе отчёт, что при всей своей душевности и человечности, де Лаконте, как любой идейный человек, практические цели ставит выше эмоций. Но если цели ректора никогда не были для советника секретом, то возможность их осуществления теперь вызывала всё больше сомнений. Да и знать бы ещё, что именно это будет наилучшим решением.
Де Триен никак не мог разобраться, что он может и что должен сделать. В свою очередь посоветовать Гвен не отказываться от завтрашней встречи? А там убедить наследника не идти против императорского решения или хотя бы и дальше сохранять свидания в тайне?
Всё равно в самом лучшем случае они только выиграют лет пять, ничего большего. Как навсегда избавить Гвен от нежелательной связи, советник решительно не представлял. Ещё знать бы, действительно это её стремление, или оно возникло с подачи опекуна?
Недолго посомневавшись, барон всё же постучал. Разрешение войти прозвучало в тот же миг.
Гвен уже сняла бальный наряд и, судя по влажным волосам, недавно приняла ванну. Она встретила его в простом домашнем платье; бледная, серьёзная, усталая… Парадоксальным образом ничуть не менее красивая, чем накануне на торжестве.
– Я рада, что вы ко мне заглянули, – она приветливо, с хорошо знакомой ему бесхитростной радостью улыбнулась, не выразив ни малейшего удивления по поводу позднего вторжения.
Де Триен заметил на столе несколько энциклопедий и свод законов. Неужели она сама пыталась найти какую-нибудь лазейку из возникшей ситуации? Но уж законы тут точно не помогут…
Он вдруг понял, что совсем не знает, о чём говорить. Ни сообщить Гвен чего-то, о чём она ещё не знала сама, ни успокоить её он не мог. Однако девушка пришла на помощь, заговорив первой.
– Какие новости во дворце? Вы ведь там задержались?
Де Триен подавил вздох. Ну да, кое о чём ей ещё всё-таки нужно услышать. Пусть вопрос прозвучал обтекаемо, не сложно было догадаться, что именно интересует девушку. Стараясь обходить самые неприятные моменты, которые могли бы испугать или ранить Гвен, барон коротко передал размышления императора.
Гвен слушала, не перебивая, только губы иногда кривились в непонятной усмешке. Де Триен снова поразился тому, как быстро она меняется, как живо отзывается на любые внешние перемены. Только если раньше эта её способность восхищала, то сейчас сердце сжалось от острого сочувствия. Казалось, за последнюю ночь она повзрослела лет на десять. И совсем перестала ждать от жизни чего-то хорошего.
– А моё мнение обо всём этом никто не торопится узнать, потому что предполагается, будто я в любом случае обрадуюсь оказанной мне чести, или оно попросту ни для кого не имеет значения? – осведомилась она.
Раньше барон никогда не слышал у Гвен таких интонаций. Пусть от него и не укрылись терзающие её сомнения и отчаяние, но любой из тех, кто знал её хуже, мог бы принять напускную насмешливую невозмутимость, за которой она пыталась спрятать настоящие чувства, за чистую монету.
– Конечно же, имеет… – начал он и сам сразу понял, насколько неубедительно звучит. Даже малютка Гвен сейчас притворялась лучше. – Для меня – имеет, – честно поправился он. – Но, Гвен, речь ведь идёт… Ты должна понимать, если бы дело затрагивало только обывателей, даже влиятельных, всё решалось бы по-другому! Но поскольку речь идёт о наследнике престола, вчерашнее открытие можно отнести к вопросам государственной важности. Тут уже действуют вопросы долга, интересов империи…
– Не понимаю, – оборвала Гвен. – Империя не находится на грани войны, ей не грозят ни внешние, ни внутренние беспорядки, на власть правящей династии никто не посягает – зачем же его императорскому высочеству так уж необходимо усилить свой дар? За чужой счёт!
Де Триен вздохнул. Странное дело, он множество раз выходил из самых щекотливых ситуаций, даже императору умел ответить так, чтобы подтолкнуть мысли того в нужном направлении, при этом скрыв собственное настроение; однако сейчас он испытал незнакомую прежде беспомощность.
– Гвен… Ты напрасно так… резко настроена. Что бы там ни говорил де Лаконте, никто и никогда не слышал, чтобы союз истинной пары оказался… неудачным…
– А что говорит господин ректор? – с живым интересом вскинулась Гвен.
Де Триен едва удержал возглас досады. Получается, с ней граф своими умозаключениями не делился. Но теперь уже Гвен вряд ли успокоится, пока не узнает, о чём речь. Надо же было так проболтаться!
– Это не важно, – всё же решил он хотя бы сейчас не вдаваться в детали. – Гвен, решение уже принято, и это не тот случай, когда можно противостоять императорской воле. Поверь, я и так сделал для тебя всё, что было возможно. К тому же, наследник на самом деле вовсе не плохой человек, я думаю, вы сможете найти общий язык…
– А вы этого хотите? – криво усмехнулась Гвен.
Барон болезненно поморщился. И когда она научилась задавать вопросы, от которых взвыть хочется?
– Это самое благоразумное, что в открывшихся обстоятельствах можно сделать…
– Благоразумное? – она горько хмыкнула. – Знаете, ваша милость, если бы только можно было предугадать заранее, что ждёт впереди… Лучше бы я оставалась дома. Лучше бы осталась деревенской девкой, которая сочла бы великим счастьем услужить любому, кто стоит несколькими ступенями выше. Тогда, если бы вдруг эта парность однажды и открылась бы… – самообладание ей всё-таки изменило, и Гвен замолчала на миг, запрокинула голову, стараясь загнать обратно выступившие слёзы. – Я бы подумала – какая это честь для меня! Какая небывалая, незаслуженная честь…
Они по-прежнему стояли напротив друг друга – Гвен возле кресла, с которого встала, когда он вошёл, а он в нескольких шагах от двери – и де Триен не выдержал, преодолел разделявшее их пространство и порывисто привлёк Гвен к себе. Она подалась навстречу, прильнула так отчаянно, будто от него зависела её жизнь, но уже через мгновение отстранилась.
– Вы ведь уже знаете о записке? – как-то отстранённо осведомилась она. – Господин де Лаконте советует мне пойти на встречу. Вы думаете так же?
– Ты ведь сама понимаешь…
– Да, да. Это самое благоразумное, что можно сделать в сложившихся обстоятельствах, – повторила она его же фразу, вот только де Триен не смог бы поручиться, что в голосе при этом не прозвучала насмешка. – Будет благоразумно и после соглашаться на каждую тайную встречу – нельзя же вызывать недовольство у членов правящей семьи! И, конечно, будет очень благоразумно всеми силами хранить эту тайну, чтобы не пошли слухи и меня не надумали упрятать куда подальше. Несомненно, будет верхом благоразумия провести так всю жизнь, оставаясь только источником… хм, магического питания, и никогда не узнать, что такое семья. Хотя семьёй, пожалуй, с позволения его императорского высочества можно будет и обзавестись – опять же, проще будет с конспирацией, вот только время от времени придётся отпрашиваться у супруга на тайные свидания… Но он ведь наверняка тоже должен будет проявить благоразумие, верно, ваша милость?
– Гвен…
– Что?! Я действительно всё понимаю. И я благодарна вам за заботу. Но, прошу вас, не надо говорить так, будто я ещё могу быть счастлива в сложившихся обстоятельствах.
Она замолчала, отвернувшись к окну и бесцельно вглядываясь в темноту сада. У него не сразу хватило духу нарушить тишину. Никогда ещё невозможность изменить ход событий не была настолько мучительной.
– Так что ты будешь делать завтра? – всё же негромко уточнил он, уже почти желая, чтобы Гвен продолжила упрямиться. Тогда придётся всё-таки искать иной выход, и, может, это ни для кого из них не закончится хорошо, но…
Гвен равнодушно пожала плечами.
– Раз вы хотите, чтобы я была благоразумной – что ж, пусть так и будет. Но прежде… – она снова помолчала, не то сомневаясь, не то подбирая слова; потом повернулась к нему, прямо, решительно взглянула в глаза. – Помните, вы как-то сказали мне, что быть с кем-то – это прекрасно, если любишь? Так дайте мне это узнать.
Она произнесла это неожиданно спокойно и твёрдо, как человек, давно принявший решение и готовый за него ответить. С открытой, ясной улыбкой; без тени смущения и без обольщающей игривости, как если бы речь шла о чём-то совсем обычном и правильном.
Де Триен внезапно ощутил почти физическую боль. Охватившее его чувство потери было совершенно неожиданным, и от этого ещё более мучительным. Всё, чему он прежде старался не придавать значения, что истолковывал с холодной рациональностью, вдруг обрело совсем другие очертания.
Чувства Гвен, которые она вовсе не скрывала, и в серьёзность которых он – почему?! – никак не хотел поверить. Его собственный интерес; притяжение, которое он упрямо не хотел воспринять всерьёз… Да он даже сейчас не осмеливается дать своему чувству его настоящее название! Сейчас… Сейчас уже точно ничего не имеет значения, никакие личные побуждения и мечты!
Теперь он точно не имел права на слабость. Теперь, когда жизнь Гвен в любом случае связана с другим. И от того, сумеет ли она привязаться к тому, другому, с чего вообще начнётся их взаимодействие, зависит её счастье.
Единственное, что сейчас можно и должно сделать – не мешать этим новым отношениям. Заставить Гвен поверить, что всё другое – всего лишь фантазии, неоправданные, невозможные… неразделённые. Ей так должно быть легче, и это единственное, что он ещё может для неё сделать.
– Ты сама не понимаешь, что говоришь, – мягко проговорил он, делая несколько шагов назад, от неё. – Гвеннет, мне крайне лестно твоё внимание, но… Но ты ведь взрослая умная девушка, ты должна понимать, что между нами ни о чём, кроме дружеской привязанности, не может быть и речи. У меня давно своя сложившаяся жизнь…
Прозвучало неубедительно. Конечно, он ведь не только сам себе не верил, но и вовсе не хотел обманывать. Отчаянным усилием заставлял себя проявить ответственность, сохранить трезвый ум… Вот только, похоже, иногда всё это бессильно перед обычной человеческой слабостью.
Гвен нежно улыбнулась в ответ, нисколько не скрывая недоверия к произнесённым словам.
– Вы хотите сказать, что я вам не нужна? Что я сама всё придумала, и вчерашний вечер тоже ничего не значит? Если так, скажите это прямо. Дайте слово, что только теперь вы по-настоящему искренни, и я не стану навязываться. Но скажите прямо.
Нужно было ответить утвердительно. Раз и навсегда разрубить эту безвыходную, безнадёжную историю. Заставить Гвен верить, что у неё ничего нет в настоящем, и поэтому нужно строить жизнь заново. С новыми симпатиями, новыми стремлениями и мыслями. Однажды ведь она уже отбросила прежнюю жизнь, и он свидетель, как успешно и естественно у неё получилось влиться в новый для неё мир. Всего-то нужно – ещё раз начать заново…
Но у него не хватило духу. Не нашлось сил грубо её отвергнуть, отказаться…
– Ты сама не понимаешь, что говоришь, – вместо десятка убедительных жестких фраз, которые сейчас имели бы смысл, повторил он. – Важно ведь совсем другое, понимаешь? Подумай о себе, о грядущей жизни. Ты ведь не знаешь, как всё получится – может, совсем скоро ты будешь счастлива, а эти минуты вспомнишь только как случайную ошибку. Не нужно ничего усложнять, Гвен, так тебе же будет проще.
– Вы правы, – внезапно согласилась она, но не успел де Триен перевести дух, принимая свою горькую победу, как она продолжила: – Никто из нас не знает, что будет впереди. Так какой смысл отказываться от настоящего; зачем приносить жертвы, которые всё равно могут оказаться неоправданными?
Де Триен с невольным восхищением покачал головой. Как ловко, непринуждённо она перевернула по-своему всё, что он пытался внушить. И почему её слова звучат так убедительно, правильно? Так, что никаких сил больше не остаётся стоять на своём…
Едва осознавая, что делает, он протянул руку, невесомо коснулся её щеки. Гвен не шелохнулась, только глаза вспыхнули неприкрытой радостью и теплом.
– Как же ты не понимаешь… – бессильно выдохнул он. – Милая, дорогая моя малютка!..
Это было признанием. И капитуляцией. И Гвен сразу всё поняла. Она счастливо засмеялась, запрокинув к нему голову, заманчиво подставляя губы.
– Рудольф…
Он больше не смог с собой бороться.
Никогда ещё он не был так счастлив и так несчастен, как в эту ночь. Всё, что раньше казалось важным, как-то отступило, потускнело, словно случайное воспоминание. А единственным, что имело настоящую ценность, оказалась хрупкая девушка в его объятиях.
Он никак не мог её отпустить; даже в полудрёме, когда оба уже выбились из сил, продолжал прижимать её к себе, гладил узкие белые плечи, тонкую спину. Гвен отзывалась на каждое движение, чертила на его коже одной ей известные незримые узоры.
Они шептали друг другу что-то бессвязное, почти не понимая собственных слов. Те сразу же таяли, растворялись в предрассветном полумраке, оставляя лишь щемяще-тягучее ощущение нежности – пронзительное, почти болезненное, как бывает только перед расставанием.
В голове теснились обрывки мыслей. Прошлое и будущее смешивалось, путалось; откуда-то в голове всплывали яркие, невероятно реалистичные картинки их с Гвен жизни, и казалось, всё это было и будет всегда, но стоило стряхнуть накатывающее сонное оцепенение, и приходило понимание, что это только фантазия, скорее всего, несбыточная.
Он точно знал теперь, что никого дороже этой храброй, решительной, и в то же время такой нежной и доверчивой юной женщины в его жизни никогда никого не было и уже не будет. Но только что им с этим делать?
Даже если он женится на ней – чему это поможет? Как сказала сама Гвен во время своей отчаянной нервной вспышки, ей только придётся временами пропадать на вечер из дому – и всё. А если он попробует заступиться, оградить её от чужих посягательств, то лишь потеряет всё.
Вся предыдущая жизнь, все его стремления и достижения пойдут прахом. Его, несомненно, не оставят на должности советника и не позволят занять другое сколько-нибудь значимое место. И ладно ещё, если преемник продолжит его начинания, но ведь неизвестно, кто именно приблизится к власти, человек с какими взглядами и целями.
А де Лаконте с его реформаторскими идеями! Найдёт ли ректор другого влиятельного сторонника при дворе или его старания тоже закончатся ничем? Столько лет упорной работы, такие важные для империи перемены…
И всё равно, в эти минуты он всем готов был пожертвовать. Знать бы только, что не сделает этим хуже. Ведь должность должностью, но что помешает императору избавиться от него более решительным способом? Например, обвинив в государственной измене?
Конечно, правитель чаще всего предпочитает избегать ненужного риска, шумихи и массовых недовольств, а несправедливый суд над одним из высокопоставленных государственных деятелей, несомненно, многих не оставил бы равнодушными, но всё же… Всё же де Триен лично знал нескольких людей, которые неоднократно вызывали недовольство императора и в конце концов поплатились именно таким образом.
Призрачные планы, один безумней другого, рождались в заблудившемся между сном и явью сознании. Один раз ему пригрезилось, будто они с Гвен сбежали неизвестно куда, и он теперь отчего-то занимается приручением диких животных, а Гвен в какой-то тёмной, крошечной избушке исцеляет больных крестьян. Он слышал её тихий смех и голос, напевающий смутно знакомую песенку. И когда он в очередной раз вырвался из сонного морока и понял, что всё это не было правдой, то в первый миг испытал лишь сожаление.
Де Триену казалось, что он в эту ночь так и не заснул по-настоящему, всё время реял на грани реальности, едва ли не ежеминутно отмечая, как меняется освещение за окном, как выцветают звёзды и розовеет горизонт. Однако когда он в очередной раз открыл глаза – резко, словно от внезапного толчка – на кровать уже падали солнечные лучи, проникая через неплотно занавешенные шторы. Гвен рядом не было.
