Текст книги "Брак по-Тьерански (СИ)"

Автор книги: Ирина Седова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

   – Угу. Через два года. Не дрейфь, что-нибудь придумаем. У нас уйма времени.

   Два года представлялись ему слишком отдаленным будущим, чтобы о нем беспокоиться. Морей был сыт, хорошо отдохнул и ему теперь все было нипочем. Впрочем, точно так же, как и Сэму. Чуть забрезжило, они снова двинули вперед, даже не позаботившись навялить дынь или прихватить с собой на дорогу арбузов в качестве запасников влаги. Запасников этих столько валялось у них под ногами, что от одного вида их пропадала жажда. Парни снова шли по самой кромке платформы, однако теперь они шли легко, весело, смеясь и перебрасываясь шутками. Лишь очутившись над рисовой плантацией, Морей сказал:

   – Спускаемся. Рис – это вещь. Надо набрать.

   – Зачем? – пожал плечами Сэм. – Вон там впереди еще поле зеленеет. Теперь всю дорогу будет что-то попадаться, вот увидишь.

   – А если снова бамбук? Нет уж, сделаем остановку.

   Зеленый островок впереди был вовсе не бамбуком, но оказалось, что и Морей не был неправ, заставив Сэма сделать запасец.

   – Съедобные, наверное, – сказал Сэм, увидев рощицу совсем юных деревьев, и облизнулся. Он все еще не мог отъесться после голодовки.

   – Конечно, съедобные. Будут, когда вырастут и покроются плодами. Только очень долго ждать придется, тебе не кажется?

   – Мне кажется, что твой рис, по которому ты сходишь с ума, скоро тебе надоест. Разве ты не заметил, что это был самосев? Значит, скоро будет саженый, и на нашем ярусе.

   Морей только хмыкнул, но на этот раз оказался прав Сэм. Пройдя какой-то километр после участка с юной рощицей, они наткнулись на целую плантацию вышеупомянутого злака. Внизу же рис рос отдельными клочками, там, где было тому подходящее местечко. Правда, не везде. Оставив позади рисовую плантацию и еще метров двести пути, парни увидели полоску тростника – сахарного, и после того все пространство нижнего яруса шириной в несколько километров занимали эти два растения, оба любящие тепло и влагу.

   О том, что тростник сахарный, парни догадались лишь встретив это растение на своем ярусе. Случилось это в конце первого стандартного дня, после большой кочевки, когда они уже собрались ставить палатку. А до тех пор путь их пролегал через все ту же пустыню, чередовавшуюся с полосками растительности.

   Эта растительность была саженой уже без всяких сомнений. Полоски были одинакового размера, примерно по сто метров в ширину, и расстояния между ними тоже были одинаковыми. Впрочем, первобытный щебень промежутков не был совсем безжизненным: кое-где его унылое однообразие нарушали пятна зелени различных оттенков, размеров и высоты. Чаще всего это были все те же дыни с арбузами, хотя встречались и травы. Саженых же представителей флоры было 8 пород, а после растительность начала повторяться.

   Через 6 часов пути пейзаж резко изменился. Дыни с арбузами почти пропали, зато саженные растения как по волшебству подросли. Травы, стояли ли они в полный рост или стелились по земле, явно переживали вторую, а то и третью молодость. Один вид их Сэм определил как сорго, у двух других растений были съедобны стебель и листья, а у четвертого – клубни. Но разобрались они с этим самым четвертым лишь тогда, когда он им попался в третий раз. Вот как это было.

   Все на планете знали, что не каждая пища кажется вкусной, когда пробуешь ее впервые, поэтому и парни не торопились впадать в раж, если какие-либо части растения, подвергшегося их дегустации, не вызывали в их ртах приятных ощущений. Но когда ты чувствуешь, что перед тобой нечто такое, что глотать просто рискованно? Если тебе упорно кажется, будто оно элементарно несъедобно? И если даже плоды его ничего, кроме отвращения у тебя не вызывают?

   – Я бы не стал это есть даже после самой большой голодовки, – согласился с Морем Сэм, вытаскивая из земли один из кустиков вместе с корнями. – Ты чего так на меня уставился? Будь моя воля – я бы всю эту дрянь повыдергал.

   – Угу. Только сначала продегустируй-ка вот это, – показал Морей туда, где у растения полагалось быть простому обычному корню.

   Действительно: там, на отростках, отходивших от корешков, висели продолговатые розовые клубни, и точно такие же выглядывали из ямки, образовавшейся на месте, откуда был извлечен кустик.

   – Ты-то сам когда-нето это ел? – пробурчал Сэм, отрывая гроздь вышеуказанных продуктов природы.

   – А если не ел, ты даже пробовать не будешь? – засмеялся Морей, прекрасно зная, что бурчание приятеля вовсе не всегда означало, будто он и впрямь недоволен.

   И точно!

   – Я думаю, это батат, – сделал вывод Сэм, внимательно рассмотрев и куснув предлагаемый его вниманию объект . – А может ямс. Возьмем в запас?

   – Погодим, – сказал Морей. – Сначала привал. Разжигай свою печку.

   – У нас нет лишней воды.

   – Мы их испечем.

   Печеные клубни показались парням просто пищей богов. Они были слегка сладковатыми и очень сытными.

   – М-м... – сказал Морей, отправляя в рот последний кусочек. – Наконец-то я заморил червячка!

   – А я нет, – сказал Сэм, вытягиваясь вдоль рядков то ли батата то ли ямса. – Хорошо, если оно будет попадаться нам каждые 7 километров.

   – Восемь.

   – Ну, восемь. Какая разница?

   И впрямь, разницы не было. До конца большого перехода, перед ночевкой они встретили еще одну плантацию батата и две сорго, а затем, когда появился пандус и дорога пошла на понижение, к их рациону добавился сахарный тростник.

   – Интересно, куда мы спешим? – вздохнул Сэм на следующее «утро», сдувая палатку. – Здесь же не житуха, а просто сказка!

   – Угу. С плохим концом.

   – Где ты видишь плохой конец? Здесь же все под рукой: и вода, и крупы, и картошка.

   – Батат.

   – Ну пусть батат. Давай поживем здесь пару недель.

   – А как же ты отсюда собираешься выползать, чудило?

   – Так же, как и сейчас. Ногой.

   – Ага. Ножкой топать через барьер. Нам надо как можно скорее найти хозяина камнедробилки. Пока он еще здесь.

   – А куда он может деться?

   – Все туда же. Прилетят за ним и увезут. А мы останемся.

   – Мы и так останемся.

   – Конечно. Но мы сможем с ним передать сообщение, где нас искать через два года. Усек?

   – Я-то усек, что ты зря панику разводишь. Смотри: камнедробилка проходит на соседнем ярусе. Мы идем и все время смотрим. Если твой хозяин примчится выключить свою тарахтелку, мы его сразу заметим и начнем ему махать. Или костер разожжем, чтобы издалека было видно. Чего суетиться-то?

   – Я не суечусь, а тороплюсь. Это две большие разницы.

   Но на самом деле и Морей уже не торопился. Просто ему не сиделось на одном месте. Он устал от Сэма с его идеями. Его мятежной душе опротивело одиночество вдвоем и долгая, бесконечная дорога с пудовым грузом за плечами. Он стремился к людям, потому что хотя язык его и произносил слова «человек», «хозяин», но на самом деле оба парня прекрасно знали, что в одиночку невозможно засадить и засеять 60 километров, которые разделяли встреченный ими агрегат и ту точку территории, где сейчас стояла палатка. Даже если догадаться, что юные деревца внезапно подросли не случайно, а просто потому, что были посажены а разное время, то и тогда получалось, что за год таинственный суперлесовод озеленял территорию двадцатипятикилометровой длины. Парни помнили свою производительность, 20 соток в день, и им ничего друг другу разъяснять было не надо.

   После плантации сахарного тростника посадки постарели еще на один оборот солнца вокруг планеты. Деревья также вполне определились. Парни насчитали три вида пальм, два из которых росли внизу, уже знакомый им бамбук и банан, только вместо плодов с верхушек свешивались гроздья цветочных бутонов.

   – Ничего, будут и плоды, – утешая кого-то, сказал Сэм.

   Действительно, плоды появились через какие-то 20 километров.

   – Я устал, – сказал Сэм, сбрасывая рюкзак. – Полезай ты.

   – Эх ты, слабак, – усмехнулся Морей, тоже скидывая свою поклажу.

   – Кто слабак? – вскочил Сэм.

   – Ты, а кто же еще? Сиди, сиди, несчастный усталец! Не тоскуй, скину тебе кусочек с локоточек. Будешь ловить.

   – Сам лови, – задиристо сказал Сэм, в один прыжок очутившись у подножия ближайшего ствола. – Вот я и тут! – крикнул он через минуту уже сверху.

   – Отламывай сразу целую гроздь! – ответил ему приятель.

   – Не получается. Ой!

   Через пару мгновений Сэм был уже внизу.

   – Морей! – проговорил он возбужденно. – Мы добрались!

   Здесь есть люди!

   – Ты их видел? – встрепенулся тот.

   – Нет, но я видел кое-что другое. Там что-то блестит!

   – Где?

   – Там, – Сэм махнул рукой в бок и вверх. – Километрах в четырех.

   – Или в пяти.

   – А может, и в пяти.

   – Ну-ка я погляжу. Жди меня здесь и никуда не рыпайся.

   Он поплевал на руки и вскарабкался на вершину банана. Действительно, там, куда показывал Сэм, что-то блестело в лучах солнца. Сбросив приятелю связку бананов, Морей спустился и проговорил задумчиво:

   – Ты прав, дружище. Надо пойти и посмотреть, что это такое.

   – Пять километров вверх? – изумился Сэм. – Ты сдурел!

   – 250 метров.

   – Хрен редьки не слаще. Интересно, как ты собираешься туда попасть?

   – Увидишь. Хватай половину бананов – и шагай.

   План похода, придуманный Морем, основывался на том простом факте, что везде, где бы они ни проходили, посадки начинались метра на полтора от барьера. По крайней мере, так росли бататы, рис, тростник и пресловутые арбузы с дынями. Как обстояло дело с другими культурами, парни не имели случая заметить, но вряд ли иначе. В любом случае у наших путешественников была веревка, на которой можно было сделать петлю и добросить ее на кромку нужного яруса. Попробовать-то, по крайней мере, стоило. И если бы вдруг оказалось, что верхушки банановых деревьев не достигают нужной высоты, то впереди по курсу скалолазов поджидали пальмы и бамбук.

   Морей сам себе не поверил, когда убедился, что его план оказался планом просто первосортным. Самые крайние деревца каждого ряда росли почти впритык к скале, так, метра на два, и не нужно было быть мастером спорта по акробатике, чтобы перебраться со ствола на барьер. Правда, Сэм все же не решился на такой трюк. Морей, зная, что его приятель трусоват, не стал на этот раз его подначивать.

   – В общем, так, – сказал он, привязывая к поясу веревку. – Я переправлюсь, а потом ты подашь мне рюкзаки.

   – А, может, не надо? – поежился Сэм. – Может, там ничего и нет?

   – Ты же сам видел.

   – А, может, мне померещилось?

   – Угу, и мне тоже. Глупостей-то не болтай. Ты это, когда рюкзаки мне подашь, не забудь веревкой обвязаться, когда на дерево влезешь. Мне твои поломанные кости там внизу сто лет не нужны.

   Морей не заметил в тот раз сверкающей точки из-за листвы. Однако когда он поднял на барьер оба рюкзака и туда же перелез Сэм, парни снова увидели ее. Направление им, таким образом, было задано, и они двинули на маршрут.

   250 метров вверх – это 25 ярусов, что составляло, если считать по 20 минут на каждый ярус при подъеме, более девяти часов пути. На самом деле нашим альпинистам довелось пройти несколько меньше, поскольку 5 километров на самом деле были четырьмя, да и простирались они не перпендикулярно барьерам, а наискось. Поэтому не удивительно, что задолго до конца стандартных суток парни достигли вожделенной точки пространства.

   Собственно говоря, как справедливо заметил Сэм, последний километр они карабкались из одного упрямства: где-то спустя второй привал они уже знали, что именно их приманило, заставив свернуть с платформы, где они надеялись встретить людей. Именно тогда для Сэма, обладавшего более острым зрением, блестящая точка превратилась в крошечную сверкающую фигурку на скальном выступе.

   – Это всего лишь памятник, – сказал он разочарованно. – Возвращаемся?

   Морей подумал.

   – Поздно, – сказал он, наконец. – Ту полосу мы уже не найдем.

   – Я считал ярусы, – возразил Сэм. – Их было ровно 15.

   – Тогда в чем дело? – рассердился Морей. – Тебе лень досчитать еще до трех?

   – До пяти.

   – Пусть даже и до пяти. Мы отмахали уйму километров. А теперь, когда нам осталось пройти всего один, ты собираешься топать назад.

   – Но это только статуя, – продолжал Сэм все так же упрямо.

   – И пусть статуя. Узнаем, что она там делает.

   – Стоит.

   – Знаешь, – психанул Морей, – шуруй куда хочешь, я тебя не держу!

   – Один?

   – Со своим рюкзачком на пару.

   – Там палатка, – напомнил Сэм.

   – Вот и прекрасно. Будешь в ней жить.

   – И печка.

   – Великолепно! Полный комплект! Вали, вали!

   – А ты?

   – А я жму вперед.

   – К статуе?

   – К черту в зубы. Ну, чего стоишь?

   – Я один не пойду.

   – Ну так не ной.

   Но Сэм все равно продолжал ворчать. Его ворчание до того надоело Морею, что он едва не промахнул мимо того яруса, на котором была статуя. Скала, на которой она стояла, являлась выступом платформы, возвышаясь над ней, и создавала издалека иллюзию, будто она находится дальше, чем это было в действительности.

   Вблизи иллюзия пропадала, но ведь парни смотрели на скульптуру из-за леса, и они были приятно изумлены, когда то, до чего они собирались тащиться еще двести метров с хвостиком, вдруг очутилось у них под носом.

   С той стороны, откуда они сейчас смотрели, подножие памятника представляло собой систему полукружий, наложенных друг на друга стопкой, словно блины у заботливой хозяйки. Каждый полублин был меньшего размера, чем низлежащий, и получалось нечто вроде лестницы, по которой можно было взбираться. А на самом верхнем стояла статуя из желтого металла, и издалека она казалась золотой.

   – Прячемся! – дернул приятеля за рукав Морей. – Смотри!

   Рядом со статуей вдруг появился человек. Настоящий. Живой. Один из тех, кого они так долго и безуспешно искали.

   Человек стоял, обнимая статую за талию, и они выглядели странной парой, эти двое. Статуя изображала то ли девушку, то ли молодую женщину с сосновой ветвью в руках. Она была по-настоящему прекрасна и, чудилось, вот-вот шагнет с пьедестала. Ее глаза несколько необычного разреза глядели на мир изумленно и тепло. Они не казались пустыми, как это бывало у банальных изваяний.

   Разумеется, все это: и глаза, и ветвь, парни рассмотрели не вот сейчас, а гораздо раньше, когда к статуе шли. В то время они, кстати, думали, что скульптура высокая, просто находится далеко. Оказалось – неизвестный скульптор сотворил ее в рост человека. Персонаж, обнимавший ее, был даже на чуток ее выше. Он стоял спиной к парням, но все равно симпатии не вызывал.

   Персонаж был космат, смугл и жилист. Он казался слегка сутулым и сухощавым, достаточно некрасивым, но подвижным и очень сильным. Полуобнаженный торс, короткие кожаные штаны, едва прикрывавшие колени, и босые ноги сразу сигнализировали о закаленности и равнодушии к изысканности. Черные волнистые волосы, перехваченные синей лентой, спадали до плеч, усиливая впечатление сутулости и некрасивости.

   «Наподобие шимпанзе в зоопарке,» – подумал Морей.

   Если бы статуя была вылита из металла одного цвета, контраст между ней и персонажем, ее обнимавшем, был бы не так разителен. Но она была словно с подцветом. Волосы ее отливали бронзой, комбинезон светился белизной, причем орнамент по рукавам и штанинам был явно красноват, а ветка колючего растения в руках отдавала зеленью. Статуя казалась зачарованной принцессой, обращенной в изваяние злым колдуном, и колдун этот – вот он, вертелся рядышком. Морею захотелось увидеть лицо незнакомца. Он махнул Сэму рукой, и они, пригибаясь, двинулись к краю яруса, поближе к платформе.

   Они увидели и вздрогнули. Персонаж, выглядевший со спины чуть ли не юношей, превратился в человека более чем зрелого возраста. Да какое там зрелого! Этот субъект был просто стар! Солнечный свет, падавший на него сбоку, позволял четко рассмотреть сеть глубоких морщин, покрывавших лицо, шею и худые, хотя и сохранившие мускулатуру руки.

   – Хорошая у тебя подобралась компания, эге ж? – сказал старик, обращаясь к статуе. – Надеюсь, тебе не скучно здесь стоять неподвижно? Зато теперь ничто не может тебе повредить: ни дождь, ни ветер, ни солнце.

   – Во дает дедуган! – ткнул приятеля в бок Сэм. – Со статуей разговаривает! Совсем свихнулся!

   – Заткнись! – отвечал Морей шепотом.

   Старик постоял еще немного, повернулся, спустился с пьедестала и исчез среди деревьев. Не успели оба приятеля сообразить, что к чему, как в воздух поднялся летательный аппарат, и вскоре только крошечная точка в небе да рокот мотора напоминали о сцене, которая только что была разыграна перед ними.

   – А много он здесь насажал! – продолжал Сэм свой бесконечный монолог. – Наверное, большой срок отгреб!

   – Заткнись! – повторил Морей. – Без тебя тошно!

   – Тошно – поищи лучшую компанию. Можешь даже лететь вдогонку за своим психом, если крылышки отрастил.

   Морей сплюнул и полез по ступенькам на пьедестал. Оттуда, с высоты, можно было хотя бы обозреть местность. Он готов был рыдать от отчаяния, и один вид Сэма вызывал у него желание схватить приятеля за горло и придушить, чтобы тот, наконец, замолк.

   А взобравшись наверх, он остолбенел. Там, внизу, убегая на несчетное количество метров вдаль и на сколько хватало глаз в ширину, расстилалась лоскутным ковром самая необычная картина, которую когда-либо доводилось созерцать парням. Ландшафт был превосходен, спору нет, но поражал он все же не красотой. Картина, открывавшаяся взору с пьедестала, была картиной не в переносном, а в самом наипрямейшем смысле слова. Только нарисована она была живыми красками: деревьями, кустарниками и просто травой. Даже рамка у картины была – четко очерченная, узорная.

   Картина изображала животный мир лесов и лугов, наглядным воплощением которых сама являлась. Внизу, у подножия статуи, прыгали лягушки, изгибались юркие ящерицы, а вдали, у самого горизонта, летали птицы. И между этими крайними полюсами местной фауны теснилось все остальное. Животные угадывались безошибочно, настолько характерными изобразил их художник. Вот затаился пантр, а вон тут насторожился олень, там выглянул из-под бамбука медведь, а здесь присоседилась ленивая бевка.

   – И обухлап есть! – растерянно произнес голос Сэма.

   Морей обернулся.

   – А ты чего ожидал? – насмешливо процедил он сквозь зубы. – Человек трудился, потому что он – человек. И человеком хотел остаться.

   – Этот твой дедуган?

   – Не знаю.

   – Ты скажи еще, что и статую он поставил.

   – Почему бы и нет, если у него есть машина?

   – Ага. И плавильная печь. И куча разного металла.

   – Золота.

   – Интересно, где ты видел разноцветное золото? В общем, мы долго здесь собираемся торчать? Пошли искать твоего психа, если он тебе нужен.

   – Он такой же мой, как и твой, – буркнул Морей. – Хотел бы я знать, откуда у него летательный аппарат?

   – Может, раньше выдавали в комплекте?

   – Как же, с разгона! Не смеши меня!

   Сэм присвистнул.

   – Выходит, дедок не ссыльный! – сообразил он. – Но кто же он тогда?

   – Не знаю. Наверное, какой-нибудь чудак с Тьеры. Художник-ландшафтер или там еще кто. Из этих... как там их... хиппов.

   – Здорово! – воскликнул Сэм, перепрыгивая со ступеньки на ступеньку. – Послушай, если он с Тьеры, у него наверняка есть вакуумная лодка?

   – Звездолет.

   – И он про нас ничего не знает! Послушай, давай попросим его отвезти нас на Тьеру, а?

Розыгрыш

   Оба Бинкины кавалера были крайне разочарованы, поняв, что пришел конец их беззаботной сытой жизни. Озадаченные, они посмотрели ей вслед и двинули к Уотеру, чтобы сообщить ему о финише придуманной им операции.

   – Чего же вы хотели? – изумился тот. – Попользовались, и баста. Она и без того долго вас терпела.

   – Так-то оно так, – почесал в затылке Билл. – Но нельзя же все бросить!

   – Почему же нельзя? – усмехнулся Уотер.

   – Сообрази чо-нето. Чо жалеть ее деньги – она же им счету не знает.

   – Понравилось на дурняк?

   – А ты отказался бы?

   Уотер усмехнулся.

   – Ладненько, – сказал он, – что-нибудь сварганим. Для начала понаблюдайте за ее привычками. Куда она ходит, что делает. А там решим, на чем ее поймать.

   Следить за кем-то, когда знаешь, где живет объект твоего повышенного внимания, аж никак не трудно. Скоро Уотер и его друзья знали о девчонке все. Та по-прежнему жила в отеле и уезжать никуда не собиралась. Распорядок дня ее разнообразием не отличался: до полудня она обычно оставалась в номере, затем шла на прогулку. Одевалась девчонка ярко, эффектно, но без прежних крайностей. Бывало, знакомилась с кем-то; сама не набивалась, но на контакт шла легко. В кафе она платила только за свою персону и вообще кредитки горстями не швыряла. Больше одного вечера она ни с кем не проводила, в номер никого к себе не впускала и по гостям не шастала. В общем, вела себя как обычная туристка.

   Некоторые из поступков девчонки были парням в упор не понятны. Так, она запросто могла подойти к лежащему на земле бездомному бродяге и поинтересоваться, не нужно ли того отвезти в больницу. Однажды она спокойнейшее помогла перейти улицу старой нищенке и следом тутже обозвала дурой прилично одетую миссис с манерами леди из общества за то, что та вздумала читать ей мораль.

   – Ну, каково впечатление? – спросил Уотер спустя три недели после начала наблюдения.

   – Она здорово старается, – сказал Билл.

   – Думаешь, играет на публику?

   – Эге ж. Заметила слежку и прикидывается своей.

   Это было похоже на правду. Девчонка шастала по любым закоулкам без разбору и ничуть не осторожничала. Казалось, она вообще не испытывала страха, всюду совала свой нос и всему изумлялась. Однажды она отвела домой заблудившегося ребенка, на другой день показала полицейскому, гнавшемуся за вором, неверное направление. Всем своим поведением она словно демонстрировала: смотрите, какая я хорошая.

   – Я знаю, как ее обработать, – сказал, наконец, Уотер. – Мы ей устроим спектакль – первый сорт. И деньги вытянем, и позабавимся. Она видела когда-нибудь твою старуху, Фрац?

   – Не-а, по нашей улице она еще не шастала.

   – Вот и хорэ. Скажи ей, чтобы на завтра приготовила аппратамент: навела марафет и изобразила бедность, то есть на столе ничего, по углам пусто. Девочкам скажи, чтобы хныкали пожалостливее, когда ты явишься с подружкой. Остальное я расскажу тебе завтра. Мне надо кое-кого поймать и расписать роли.

   – А я? – сказал Билл.

   – Тебя оставим про запас. Для следующего случая. Фрац у нас парень геройский, в его доблесть она поверит, а в твою – нет... Впрочем, пожалуй, лучше, чтобы вы оба были вместе, а? Гонорар делим на всех артистов. Хорэ?

   – Ты нам все объясни толком, – зло блеснул глазами Фрац.

   – Завтра, когда соберу остальных. Встречаемся в 10, у твоей сеструхи.

   Бинка вовсе не подозревала, что является в глазах кого-то персоной, имеющей повышенную ценность. Каждый день с добросовестностью штатного труженика она отправлялась на поиски того, который подходящий. Увы! Все ее старания были безрезультатны, и очередной кандидат получал отставку наравне с предыдущими. Были среди них и умные, и обходительные, и внимательные, и бойкие, и дерзкие – всякие. Только ни в ком не было главного – человечности, а то, что здесь называлось душевными переживаниями, напоминало скорее разочарование по поводу крушения несбывшихся планов и надежд.

   Была вероятность, что какие-то детали в одежде Бинки или ее манеры гасили соответствующие порывы в сердцах парней, к ней клеившихся. Она пыталась что-то менять, искала новые аксессуары, придавала иные тоны своему голосу – напрасно. Каждый из ее кавалеров был одержим одним желанием – хапнуть и удрать, и никто не рвался давать. Делиться. Подарить. Подарить просто так, не ожидая награды, улыбку, хорошее настроение. Или помочь искренним советом. Все, буквально все тьеранцы либо не замечали Бинку, либо смотрели на нее как на свою законную добычу.

   Никаких других эмоций не проступало на лицах тех, кто приглашал Бинку в кафе или ресторан. Она принимала приглашение, норовя заказать себе что-нибудь из того, что подороже, и с любопытством наблюдала за игрой мускулатуры на физиономиях кавалера. Кульминационный момент наступал, когда она в конце вечера доставала портмоне, чтобы за себя расплатиться. Право же, только ради одного такого мига стоило подольше задержаться на Тьере. Маска спадала, и на лицах проступало все то же разочарование, иногда откровенное, иногда прикрытое кислой улыбочкой: сорвалась добыча, не удастся отхватить лакомый кусочек.

   Естественно, Бинка прощалась и удалялась.

   И тот день, на который Уотер назначил свой спектакль для одного зрителя, она провела как обычно, то есть сходила в кино, побродила по магазинам и познакомилась с очередным тьеранским аборигеном. И совершенно также быстренько с ним рассталась после романтического вечера в одном из заведений для залетной публики, заведения вполне приличного, но предназначенного для выкачивания денег из карманов неопытных клиентов.

   Бинка была опытной. Она сыграла только в одну игру, заказала нечто скромное по названию, но достаточно сытное по объему и нашла в себе силы ответить отказом на предложение поучаствовать в беспроигрышной лотерее. И как обычно, было уже темно, когда она решила, что пора сворачиваться и вострить лыжи домой, то есть в отель.

   Хотя нашей троице из нищего квартала и казалось, будто объект их пристального внимания до умопомрачения беспечен, но любая беспечность имеет свои пределы, и Бинка эти пределы знала. Одним из основных правил безопасности, усвоенных ею с пеленок, было «Не вводи в искушение». А поскольку лазить по тьеранским закоулкам в ночную пору было ничем иным, как демонстрацией перед местной публикой своего нахальства, то есть нарушением вышеуказанного правила, то Бинка шла по центральной улице. Она шла и сердилась на себя за то, что снова не устояла, снова согласилась убить вечер на общение с субъектом, о котором сразу же, в общем-то, было ясно: не тот.

   «Надо научиться отказываться от неподходящих знакомств, – думала Бинка, машинально отмеряя шаг за шагом. – „Настырный“ – еще не значит „искренний“. В общем, решено...»

   Улицы между тем понемногу пустели, и возле поворота, где парковались таксо, поджидая клиентов, исчез последний Бинкин попутчик.

   – Девушка! – вдруг услышала она.

   Бинка остановилась. Перед ней стояли трое. Они были сильно под хмельком и слегка покачивались.

   – Мисс! – сказал один из них, расставляя руки. – И какая прехорошенькая! Ну просто богиня!

   – Может, я и богиня, – обрезала Бинка, – но прошу молиться не на мою икону.

   Она развернулась и хотела обойти препятствие, чтобы двинуться дальше, но эти трое оказались из упрямцев.

   – Мисс! – воскликнул второй из кандидатов в идолопоклонники, – Мы проводим вас, эге? Такой хорошенькой мисс нужна хорошая компания!

   Бинка слегка растерялась. Дорога вперед была ей отрезана, между тем разговор велся в такой форме, что и слишком вежливый, и слишком грубый ответ – оба могли иметь неприятные последствия. В первом случае эти типы вообразили бы, будто Бинка их испугалась и приклеились бы уже намертво, а во втором дело запросто могло окончиться мордобоем. Бинка сделала шаг в сторону – снова путь ей был перекрыт.

   – А ну, оставь ее! – услышала она за спиной голос, и голос этот показался ей весьма знакомым.

   Бинка обернулась. Чернявый и кудрявый, брюнет и блондин, друзья рыжего! Как они здесь очутились? Но поразмышлять на эту тему Бинке не удалось. Не успела она оглянуться, как завязалась драка. Спустя пяток минут любители поклоняться живым богиням уже улепетывали, а Фрац держался за бок.

   – Кровь! – произнес он, отнимая руку от боку, и вытянул пальцы, измазанные чем-то красным.

   Бинка не заметила в руках у стремительно удалявшейся троицы никакого лезвия, но мало ли чего не заметишь в драке?

   – Таксо! – закричала она, махая рукой.

   Крик и жест возымели действие: одна из машин тронулась и покатила туда, где стоял, держась за бок, парень с черными волосами, его светловолосый приятель и Бинка.

   – Вы ранены? – спросила она у Фраца.

   – Пустяки, заживет! – ответил тот.

   – Я отвезу вас в больницу.

   – Нет, не надо. Это ерунда. Царапина. Я же чувствую.

   – Тогда домой. Водитель, помогите! Видите, человеку плохо?

   Таксист при помощи Билла усадил Фраца на заднее сидение и подождал, пока разместится Бинка. Билла она попросила сесть впереди, чтобы указывать дорогу, потому что вряд ли без проводника водитель смог бы далеко проехать после квартала, за которым начинались трущобы. Дорога показалась Бинке ужасно длинной. Она поддерживала Фраца, который, по всему, чувствовал себя довольно-таки скверно, и очень за него переживала.

   – Наш дом, – сказал наконец Билл.

   Попросив таксиста подождать, Бинка вместе с Биллом помогла Фрацу подняться на третий этаж и позвонила в дверь. Нищета, увиденная ей, потрясла ее. Голые кровати без матрацев, выщербленная посуда на столе – и ни крошки съестного. Две сестренки Фраца, девочки лет двенадцати, одетые в тряпье, истошно завыли, увидев брата, держащегося рукой за бок. Мать, худая, с ввалившимися щеками женщина, заголосила:

   – Убили! Убили!

   Уложив Фраца на кровать, Бинка попросила воды, кусочек чистой тряпки и потребовала от него поднять рубаху. Рана и в самом деле оказалась пустячной. Нож скользнул по поверхности кожи, лишь оцарапав ее. Бинка обмыла рану и, аккуратно вытерев покровы вокруг поврежденного места, сказала:

   – Действительно, ничего страшного. Но тебе надо полежать, может снова пойти кровь. Лучше смазать ранку каким-нибудь спиртом. Виски у вас найдется?

   – Откуда? – снова завопила женщина, воздев руки к потолку. – На хлеб не хватает!

   Домашние предупреждали Бинку, чтобы она ни в коем случае не изображала из себя даму-благотворительницу. Но здесь был, конечно, особый случай. Рука ее сама собой потянулась к кошельку и вынула все кредитки, какие там имелись. Вспомнив о таксисте, который поджидал ее внизу, Бинка отложила одну купюру, а остальное, подсчитав, положила на стол и сказала:

   – Здесь около четырехсот. На первое время хватит.

   И вышла.

   Только в отеле Бинка сообразила, насколько странной была эта история. Странным в ней было все, начиная от поведения приставших к Бинке богинееискателей, до квартиры, куда она попала. И в тех, и в другой было что-то приторно неестественное. Взять хотя бы квартиру, нищета там была явно искусственная. Как ни мало знала Бинка Тьеру, но она все же успела заглянуть в быт местной публики и постичь нехитрую истину: каким бы ужасным ни казалось постороннему существование дна обитателей Спейстауна и порта, но и здесь люди прежде всего живут. Они не занимаются самоистязанием, не устраивают себе специально каких-либо неудобств и стараются ни в чем себя не ограничивать, если того не требуют обстоятельства. А живя, человек обрастает множеством различных предметов. Так как же могла мать Фраца вырастить троих детей, ничего не имея, кроме голых стен? Ведь и нищие на чем-то едят, чем-то укрываются и в чем-то испытывают потребность. Богатые кварталы выбрасывают на городские свалки несчетное количество всякого лома и хлама, вполне пригодного после некоторой починки послужить тем, кто не имеет средств купить добротную вещь. Почему же в квартире Фраца было пусто?