Текст книги "Изгнанница (СИ)"
Автор книги: Ирина Булгакова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)
–Прочь! – пронзительно крикнула Лорисс. – Пошла прочь!
Она сделала вид, что собирается запустить в кошку чем-то тяжелым, но не тут-то было. Снисходительно оценив “страшную” фигуру Лорисс, кошка вдруг открыла маленькую розовую пасть, в которой блеснули два острых клыка, и зевнула. Потом она поднялась и неторопливо пошла в лес, нимало не беспокоясь о том, что за спиной остается такой “грозный” противник.
С трудом переводя дух, Лорисс больше не пыталась разобраться в странностях сегодняшнего дня. Она помчалась по тропинке туда, где за холмом уже начиналась деревня. Там ее ждали ответы на все вопросы.
Лорисс бежала с холма, постепенно понимая, что неожиданности, с которых для нее начался день, не закончились, а получили другое, более страшное продолжение.
Сначала она увидела собаку, которая лежала у самой дороги. Лорисс узнала ее. Это была соседская лайка. Старый белый пес с темными подпалинами на боках. Сейчас он был не белым, а грязно-серым. В густой шерсти Лорисс разглядела темную полосу со свалявшимися комами грязи. Над собакой с жужжанием летали огромные зеленые мухи.
Лорисс остановилась как вкопанная и долго смотрела на несчастную собаку. Очень долго. Потому что отрывать глаза от дороги, на которой лежало мертвое животное, было еще страшнее. И если бы можно было всю жизнь простоять вот так, у дороги, моргая слезящимися глазами, она так бы и поступила.
Крепкого высокого забора, со всех сторон окружавшего деревню, больше не существовало. Он был сломан. И дальше отчетливо было видно, что от деревенского сруба, стоявшего недалеко от забора, тоже ничего не осталось. Кроме черных обгоревших бревен и обугленного остова печи. Это страшное зрелище необходимо было понять. И что еще хуже – принять.
Лорисс медленно перевела взгляд с потрескавшейся от пожара глиняной печи на то, что прежде было удивлявшим резной отделкой домом. Она глубоко вздохнула, и тут, словно пробки после купания в реке вылетели у нее из ушей. Неугомонный вороний крик сотен, сотен птиц обрушился на Лорисс со всех сторон. Она прижала руки к ушам, пытаясь хоть немного заглушить его. Но крики отдавались в голове, разрастаясь и заполняя сознание.
Лорисс шла по деревенской улице, избитой копытами коней, смешанной с золой и пеплом, размытой дождем. Она смотрела прямо перед собой, старательно не замечая черных, обгорелых остовов домов, но ее преследовал вороний крик, не замечать который было нельзя.
Вот к единственному уцелевшему венцу дома прислонился человек с темными провалами вместо глаз, прижимающий к груди черную обгорелую руку. Черепки глиняных горшков, сломанный сундук, разбитая лавка, воткнутые в землю вилы; тело женщины в разорванной рубахе, лежащей на животе поперек черного месива дороги – и вороний крик. Перевернутая телега, разбросанные тряпки, втоптанные в грязную, мокрую землю. Всюду, с двух сторон от дороги обгоревшие остовы срубов с обнаженными скелетами черных, потрескавшихся печей.
И беспощадный, неумолчный, доводящий до исступления крик ворон.
Если что-то и оказалось страшнее этих криков, то только запах.
Не доходя всего нескольких шагов до места, которое Лорисс считала родным домом, она остановилась. Посреди пепелища, застыла обугленная печь, высоко вытянув в небо длинную шею дымохода. Вороний крик отступил перед приторно-сладким запахом, и Лорисс вывернуло наизнанку у самого крыльца, прямо на черную траву рядом с крыльцом.
Бывшим крыльцом.
Зажав тыльной стороной ладони рот, она глубоко вздохнула – глоток свежего воздуха! – и задохнулась. Вороний крик никуда не делся, но сейчас господствовал запах. Стараясь лишний раз не дышать, Лорисс перешагнула через разбитый кувшин. По власти неба, это оказался именно тот, самый старый глиняный кувшин, про который еще бабушка говорила “он такой старый, что у него уже есть душа”. Лорисс недоуменно огляделась. Всюду лежали узнаваемые вещи, или то, что от них осталось. Полотенце – втоптанное в грязную землю – с удивительно ярким узором, который не смогли заглушить ни пожар, ни дождь, ни грязь. Дедушкина кружка – точнее половина, отбитая по ободку. Но для того, чтобы отличать вещи, знакомые с детства, их целостность не обязательна. Одна деталь и…
–Мама, – услышала Лорисс свой голос.
Домашняя утварь будоражила память, сводя воедино прошлое и настоящее. С той лишь разницей, что прошлое рождало радость, а настоящее рождало чувство, названия которому не было. В немыслимом, разрывающем сердце противостоянии, побеждало жестокое настоящее.
Когда Лорисс осознала себя сидящей на коленях у дома Алинки, одного из срубов, где уцелели не только стены, но и подобие крыши, белый диск Гелиона остановился у верхушек деревьев. Еще немного и на землю опустятся сумерки, и тогда мало что удастся разглядеть. Может быть, в одном из таких домов ее ждет уцелевший человек? Эта задача показалась для Лорисс важнее первых двух, с которыми удалось справиться. Или, по крайней мере, не позволять им завладеть сознанием. Вороний крик и тошнотворный запах.
Лорисс нашла Алинку в горнице у самого стола. Белесый свет, проникающий со двора в разбитое слюдяное окошко, скрадывал яркие детали. В разорванной на груди рубахе, с большим черным пятном у самого сердца, Алинка лежала на полу. Ее лицо было спокойным, а глаза открыты.
Опустившись перед телом на колени, Лорисс попыталась закрыть Алинке глаза, но у нее ничего не получилось – теперь дух будет странствовать по свету, разыскивая убийцу. Холодная кожа поразила Лорисс, но она не спешила одергивать руку. Белое лицо Алинки пугало своей неподвижностью. В углу рта запеклось что-то черное.
Лорисс огляделась по сторонам в поисках какого-либо полотна, но вокруг лежала разбитая посуда да сломанная деревянная лавка. Тогда рукавом собственной рубахи Лорисс терпеливо оттерла черное пятно.
Алинка смотрела по-прежнему вверх. Упрямо и спокойно.
–Царь небесный, всеблагой податель Света и Тепла, прими душу дочери твоей, безвременно почившей, – забормотала Лорисс знакомые с детства слова поминальной молитвы. – Уповаю на милость твою, Отец Всего Живущего, что примешь ты дочь свою в загробную Обитель, и дашь покой измученной душе, и оградишь от мучений на черной дороге между Живым и Мертвым, ибо простили мы, живущие дети прегрешения той, что отдана ныне во власть Иного царства. Верую, что явишь ты благодать, Отец Света, и простишь дочь свою, яко мы ее прощаем, дети твои. Да будет так, пока миром правит Свет.
И вдруг, в то время как полагалось благочестиво замереть, прислушиваясь к Высокому Ответу, из глубин сознания, из самой сути, вырвался стон, к поминальной молитве не имевший отношения, растревоживший затаившуюся в пустоте душу.
–И помоги мне Отец, простить то, что свершилось под Светом твоим!… Ибо нет во мне прощенья!!
Стон сорвался в хрип, и Лорисс закашлялась. Волна безысходности и злобы отступила, оставив душу в одиночестве.
Обессиленная после обвиняющего крика, Лорисс некоторое время сидела, собираясь с силами. Она хотела сложить Алинке руки на груди, ближе к сердцу, но это тоже оказалось невозможным. В правой руке у Алинки была зажата какая-то вещица. Что-то похожее на цепочку. Потянув за край, Лорисс с трудом освободила небольшой амулет из желтого металла. Несколько минут она разглядывала миниатюрную оскалившуюся пасть волка – оборотня Шанди, оберегающего от дурного глаза.
В разбитом окошке было видно, как Гелион скрылся за верхушками деревьев дальнего леса. Машинально опустив найденный амулет в единственный нашитый сверху у самого пояса карман плахты, Лорисс поднялась. Только сейчас она услышала, что поднялся ветер, и стены сруба с прогоревшей крышей стонут под его порывами, грозя обрушиться в любой момент.
–Покойся с миром, – еле слышно прошептала Лорисс и вышла из дома, тихо закрыв за собой дверь.
Дождь закончился. Гелион скрылся в лесу, и на землю постепенно опускались сумерки.
Лорисс шла по дороге, порыв ветра гнал ее из деревни. Лорисс не хотела и не могла оставаться здесь. Как разбитые черепки несравнимы с расписанным ярким узором глиняным горшком, так и странные черные бревна и обгоревшая трава не имела ничего общего с прекрасной, полной теплого света деревней. И две деревни никак не хотели сливаться в одну. Мир не мог перевернуться за одну ночь. Значит, где-то стояла ее деревня. Где-то сидела на пороге мать и ждала свою дочь. Где-то пела веселые песни Алинка и говорил волнующие слова Эрик. Нужно постараться найти туда дорогу. Или того человека, который покажет дорогу. Или не совсем человека. Все можно повернуть вспять. На земле случались и более странные вещи. Эта мысль показалась Лорисс ясной и правдоподобной, во всяком случае, все объясняющей и достойной того, чтобы ей следовать.
С наступлением сумерек, а может потому, что по опустевшим улицам теперь гулял ветер, но мертвая деревня заговорила. Заунывно и бесконечно долго скрипели уцелевшие двери, с грохотом, сравнимым со звуком далекого грома обрушилась прогоревшая крыша, на дальней окраине хрипло залаяла собака. Но лаяла так, как собака лаять не могла. Идти туда, хотя бы для того, чтобы увидеть живое существо, желания не было. Наоборот, стоило подумать о его способности исторгать такие звуки, как холодный озноб пробирал тело до костей.
Ветер выл, ветер стонал. Он успокоил ворон и отнес прочь тошнотворный запах. И оставался хозяином сгоревших срубов, оставленных без погребенья тел. Только ветер заставлял уцелевшие двери петь тревожные, хриплые песни. Он со свистом врывался в длинные шеи дымоходов и поднимал тучи серого пепла. И внимая его дыханию, мертвая деревня ожила.
Совсем рядом, откуда-то справа послышался протяжный, долгий вой, перекрывший и треск обгоревших бревен, и шум ветра. Вой застал Лорисс врасплох. Отрешенный разум не отнес этот звук к тем, что способно издавать человеческое горло, или горло животного, но Лорисс все равно повернула туда, в сторону своего бывшего дома. Теперь ничто не имело значения.
Извечный, выверенный сотнями предшествующих поколений инстинкт самосохранения, растаял без следа. Осталась пустота. Глаза видели, уши слышали, но в голове не было ни одной мысли, а в душе – ни единого чувства.
Долгий вой перешел в жалобное поскуливание.
Лорисс бездумно подошла ко двору, некогда обнесенному маленькой – по пояс – оградой с резными башенками с двух сторон от воротец. Теперь, сломанная, она лежала в грязи, почти на дороге. Сумерки и белый туман, впитавший в себя пепел, скрывали ужасающие подробности, которые Лорисс, пока шла по дороге, заставляя себя не смотреть по сторонам, успела позабыть.
Как она могла не заметить? Слева – между сгоревшим домом и бывшим загоном для скота, лежала бодня – вместительный деревянный сундучок с крышкой. Крышка висела на одной кожаной петле, и открытое черное нутро беззастенчиво выставляло напоказ содержимое. Там должен был лежать нарядный летник, который мать сшила ей на будущую свадьбу. Долгий год мать вышивала по подолу золотые цветы, вплетая в узор изображение ушастой мордочки Люба, охранителя счастливой семейной жизни. Еще там должна была лежать рубаха из тонкого льняного полотна, сафьяновые ботинки, плахта – приданное Лорисс. Когда девушке исполнялось шестнадцать, она должна быть готовой к тому, что не за горами тот день, когда в горницу явится жених – узнать имя невесты.
Сундук был распахнут. И именно из него, из черного зева и доносились теперь уже тихие, сдавленные хрипы.
Лорисс присела на корточки перед сундуком. Она подперла ладонью щеку и вгляделась в темную глубину. Оттуда на нее, не мигая, уставились два блестящих огонька. Потом послышался тяжелый вздох и то, что сидело в сундуке, сдвинулось. Лорисс успела разглядеть в сумеречном свете морду, покрытую шерстью и пятачок.
–Заморыш, – подсказала память название для знакомого лишь по рассказам существа. – Совсем маленький.
Ее губы непроизвольно растянулись в глупой улыбке.
–Ты мальчик или девочка? – традиционный вопрос тоже вырвался помимо воли. – У меня нет сахара, чтобы тебе дать, – с этими словами Лорисс протянула пустую ладонь к распахнутому сундуку.
Несколько мгновений ничего не происходило. Вот показался пятачок, мордочка, на которой сияли два круглых глаза, потом появилась голова с парой крепких, с фалангу пальца рожек, почти скрытых в густой поросли. Заморыш потянулся к руке, приблизил пятачок вплотную к открытой ладони и обстоятельно обнюхал ее. Склонив морду набок, Заморыш шумно вздохнул, не сводя с Лорисс немигающего взгляда. Потом маленькими пальцами, поросшими шерстью, ухватился за протянутую руку и осторожно укусил.
Лорисс одернула руку, но скорее от неожиданности, чем от боли. Бабушка считала, что Заморыш – это ребенок Домового и Домовой. Также как у Лесного Деда и Лесуньи были проказливые дети – Лесавки.
Между тем, Заморыш выбрался из сундука. Он оказался маленьким, меньше лесной кошки. Порыв ветра взъерошил густую шерстку. Неуверенно расставив крохотные копытца, он стоял, держась лапой за стенку сундука. Новый порыв ветра вызвал у Заморыша недовольство. Сморщив пятачок, он сделал два шага и уцепился за подол плахты. Его хвост дрожал. Не успела Лорисс опомниться, как Заморыш взобрался к ней на колени, и, обхватив лапами шею, уткнулся пятачком куда-то в щеку.
Неожиданное тепло живого существа заставило Лорисс опомниться. Она поднялась, прижимая Заморыша к груди. Он оказался на удивление легким. От него шел еле уловимый запах и только самую малость – он пах обгоревшей шерстью.
Так, прижимая к себе Заморыша, шла Лорисс по дороге. Ноги сами несли ее прочь из деревни. Туда, на холм, где начинался казавшийся сейчас вновь обретенным домом – лес. Туда, где все было по-прежнему. Где не было сгоревших домов, человеческих тел, изломанных вещей, когда-то составлявших прочную основу казавшегося незыблемым бытия. И главное – не было Алинки в пустой горнице. Там, в лесу, Лорисс ждал долгожданный покой, на время. Или навсегда. Заморыш ворочался, приноравливаясь к ее стремительному шагу.
Лорисс остановилась на вершине холма, вглядываясь вдаль. Еще немного и первые деревья, тянувшие к ней зеленые лапы, скроют ее.
Наступал самый темный час суток, “время встречи с демонами”, как называла его бабушка. Гелион зашел за горизонт, спрятав свой лик на западе, в густой листве дальнего леса. Светлая Селия еще не появилась на небосклоне, но ждать оставалось недолго. Правда, надежды на нее, когда небо сплошь затянуто тучами, было мало. Ведь даже доверяясь интуиции, в кромешной тьме добраться до леса задача довольно сложная. Но не оставаться же на ночь здесь, на открытом всем ветрам и демонам холме?
Лорисс тяжело вздохнула и на самом выдохе ее посетила мысль, от которой она тщетно пыталась укрыться.
Страшная мысль ужаснула. В одно мгновение придавила плечи тяжелым грузом. Но вместе с тем принесла и малую толику облегчения, расставив все по своим местам.
Что если не было никакой сгоревшей деревни, уснувшего на плече Заморыша и темной дороги? Что, если все проще – и Лорисс умерла той ночью или несколько ночей назад – в лесу, в Благословенной роще? В силу неизвестно каких причин она не получила прощения, и поэтому не попала в Загробную обитель. И теперь, как Непослушная Она, обречена скитаться в лабиринтах собственных снов.
Кошмарных снов.
3
Крупная черная ягода манила своей доступностью. Темно-зеленые мясистые листья расходились в стороны. В центре на ярком желтом ложе покоилась ягода. Волчий глаз. Не удержавшись от соблазна, Лорисс присела на корточки перед гостеприимно раскинувшимся низкорослым кустом. Заморыш сердито засопел и острым когтем царапнул Лорисс по шее. Не больно, так, для острастки, дескать, я только устроился. Лорисс провела пальцем по черному плоду. Вот так: любоваться можно, трогать можно, а есть нельзя.
Еда Лорисс мало интересовала. Тем более что сегодня днем ей повезло. Она набрела на полянку, сплошь заросшую кустами сладкой красной ягоды. Соберика оказалась настоящим подарком потому, что собирать ее не составляло никакого труда. Стоило тронуть низкорослые кусты, как созревшие ягоды осыпались на землю. Оставалось только протянуть ладони. Слава Свету, соберика созрела, иначе колючие кусты не отпустили бы ягоды так легко. Она вполне оправдывала название: соберика, соберика. Двух полных горстей, с горкой, Лорисс хватило, чтобы утолить голод.
Ближе к вечеру Лорисс почувствовала острый приступ жажды, но и тут удача ей улыбнулась. Она села отдохнуть на поросшем сизым мхом пеньке, опустив Заморыша на землю.
Как только тело обретало относительный покой, в голове становилось тесно от мыслей, которые она так безуспешно гнала. Мысли были отрывочными, как разноцветные бусины, для которых еще не существовало нити, что свяжет их воедино. Сначала она думала о том, что оказалась редкой трусихой, и сбежала из деревни, так и не найдя мать. Сколько Лорисс не пыталась, так и не смогла толком объяснить, что заставило ее так поспешно убежать в лес. Да и теперь, память с готовностью откликалась, предлагая на выбор любое воспоминание, связанное с прошлым. Но стоило представить себе возможное возвращение в деревню, как голову словно сжимали тиски. Лорисс вспомнила Эрика, вспомнила Борислава. Потом она вспомнила Алинку, но не ту, мертвую, а живую.
Рука непроизвольно дернулась к нашитому на плахту карману, где лежал найденный оберег.
Потом мысли потекли в несколько ином направлении. Оглядываясь назад, Лорисс пыталась оценивать то немногое, что попало в поле ее зрения. Была ли какая-то цель у тех, кто напал на деревню, или то была стая озверевших от запаха крови демонов, порвавших все препоны и вырвавшихся на свободу, она не знала. Возможно, кому-то посчастливилось остаться в живых. Раз Лорисс не видела мертвой матери, возможно, она жива. Вот только посчастливилось ли?
Лорисс прикусила губу: вполне обнадеживающая с виду мысль извернулась и явила двойное дно. Мучительный вопрос, что лучше, смерть или рабство, поверг Лорисс в состояние шока. Много лет в деревне о рабстве ничего не слышали. Мама ни о чем подобном не рассказывала. А вот дедушка…
Старожилы поговаривали, что раньше, до того как Рихард Справедливый объединил провинции в Королевство Семи Пределов, все было по-другому. Сведения, доходившие до деревни о большом мире, были скупы. Да и откуда им было взяться? До ближайшего города – Славля – три дня пути, в лучшем случае. Уж, конечно, не пешком. Крайне редко в город выбирался кто-нибудь из мужчин, чаще всего Борислав. Раз в год приезжали сборщики налогов, и несколько раз торговцы. От них деревенские жители три года назад и узнали, что Рихард Справедливый, правивший более сорока лет, умер. Правда, о том что он не оставил наследников известно было давно. Так что же? Борислав говорил – а он побывал не только в Славле – что совет из семи Наместников, каждый из которых отвечал за свою провинцию, оказался на редкость удачным решением. По закону, глава совета избирался всеми Наместниками. Сразу после смерти Рихарда Справедливого был избран тот, кто пользовалась всеобщим уважением – Сигмунд. Позже к его имени молва присоединила и уточнение – Добрый.
Это были общие представления о Королевстве Семи Пределов, которые в деревне знал каждый ребенок. По крайней мере, такой порядок вещей поддерживал привычный уклад, и в большом мире царил покой.
Но если быть честной перед собой, то шестнадцатилетнюю Лорисс интересовали совсем иные вопросы, к устройству Королевства не имевшие никакого отношения. Подружки, насколько серьезно относится к ней Эрик, новые наряды, запасы на зиму, милость Лесного Деда…
Да мало ли, что может интересовать девушку в мире, где все принадлежит ей!
Старик Ефимий, правда, помнил еще те времена, когда в каждой из семи провинций правил свой барон. И тогда, в отсутствии Законов, жизнь в провинции зависела от личных качеств барона. Он устанавливал порядки, нередко насаждая их по деревням мечом и кровью.
Сидя у камелька, когда наступал сезон короткой зимы, старик рассказывал о кровавом бое у Северного Замка, где сошлись два войска: с одной стороны те, кто поддерживал власть Рихарда … тогда еще просто Рихарда, а с другой – его противники. Ефимий всегда уточнял, что барон Веррийской провинции, в чьи владения и входила деревня Зарница… дай Свет памяти, как там его называл дед Ефимий? А, Сергий Удачливый! Так вот, этот барон, воевал как раз на стороне новоиспеченного Короля.
С тех пор много воды утекло. Королевство Семи Пределов процветало, тщательно оберегая свои границы от набегов южных Степных народов, а свою веру от вмешательства миссионеров. На западе Королевство омывал безграничный Синий океан. Считалось, что никому еще не удалось достичь его берегов. На востоке – высились горы, через которые был проложен знаменитый Восточный тракт. За горами, по слухам, кого только не было! Бабушка рассказывала о людях с двумя головами, о загадочных демонах – инкубах, о маленьком народце – кобольтах… Да мало ли о ком?
Существовали ли они на самом деле? Неизвестно. Во всяком случае, в свои шестнадцать лет Лорисс ничего не слышала о человеке, лично знакомом с подобными диковинами. Все эти рассказы для нее были чем-то сродни рассказам о Полуночной Невесте, Белом Принце, Девочке-у-Дороги, Видевшим Свет, Непослушной Оне, Марах-морочницах, Мусорщике… Всех и не упомнишь. Так вот, поди ж ты, они живут себе там, где нас нет, а мы здесь, где нет их. И никто никому не мешает. А на севере? Царство вечной Зимы – выживают там только немногочисленные племена Северных людей: огромных, поросших густой шерстью.
Кому понадобилось разрушать такой прекрасный, такой устоявшийся, такой понятный мир?…
Раздумья были прерваны самым пугающим образом. Буквально в нескольких шагах от Лорисс кусты зашевелились. Она вздрогнула всем телом и затравленно огляделась по сторонам в поисках Заморыша. Нет, помочь он не мог, но с ним не так страшно было умирать.
Невысокие кусты раздвинулись, и показался мокрый пятачок Заморыша.
–Заморыш, – счастливо улыбнулась Лорисс, – ты напугал меня.
Она подошла к нему, взяла его, мокрого, на руки и тут только заметила, что в зарослях ядовитого Кукольника пробивался к свету родник.
–Пью воду, благодарю Деда, – прошептала Лорисс и села на землю. Ладонью, сложенной лодочкой, она зачерпнула обжигающе холодную воду. Глоток за глотком она пила сладкую родниковую воду, пока не онемели губы.
Жаль, что нельзя было взять воду с собой. Да ничего, будет Лесной Дед к ней милостив, наведет еще на один ручеек. А не будет…
А не будет, и ручеек ей не к чему.
В этой стороне подлесок был редким, а земля сухой. Лорисс никогда не думала, что в лесу так пустынно. Нет, стоял оглушительный шум: стрекотали кузнечики, высоко в ветвях деревьев, и пониже, в кустах, пели разноцветные птицы.
Но вот, что касается животных побольше… Где лисы, волки, медведи, не говоря уже об оленях, косулях, кошках, наконец? И маленьких, и покрупнее? В прошлое время, ни один поход за ягодами, грибами, лекарственными травами, не проходил так гладко. Они с девчонками предпочитали, правда, не эту, а восточную часть леса. Там лес был еловым, с сухой землей, смешанной с песком. И несмотря ни на что, ходить по лесу приходилось с оглядкой. От кошек спасал кожаный мешок с корнем чертошника. А вот от псовых лисиц, волка, или рогатого оленя во время брачных игрищ спасало только одно: бегство.
Если не с дикими зверями, то всегда существовала опасность столкнуться лицом к лицу с Лесавками – озорными детьми Лесного Деда и Лесуньи. Мелких пакостей, например, грозно заскрипевшего дерева – вот-вот упадет – можно было не опасаться. Но если втемяшится в голову Лесавки желание поводить тебя по лесу да и вывести на того же волка, особенно если к тому времени ты уже оказалась на порядочном расстоянии от дома?
Кроме Лесавок следовало остерегаться и духов старых деревьев, тех деревьев, которые никогда не рубили. Считалось, что старое дерево обладает душой, и поэтому нужно дать ему возможность спокойно умереть от старости. Но ведь деревья тоже были разными, равно как и их души. Одно дело огромная разлапистая ель, для которой люди представлялись лишь одной из разновидностей тех же лесных кошек. Равнодушная ель погружалась в собственные размышления, до суеты людей ей не было никакого дела. И совсем другое – злопамятный красный клен, у которого когда-то в молодости мальчишка срубил ветку, чтобы сделать себе лук.
Как-то Лорисс довелось увидеть духа ели. Старик Ельник, состоящий из клочьев удивительно плотного тумана, натужено пыхтя, прошел мимо нее. Хорошо еще – не сквозь! И исчез, потерявшись в густых лапах ели, раскинувшихся от ствола на добрые три косые сажени…
Праздничные ботинки, которые Лорисс специально надела первый раз для встречи с Белым Принцем, первое время натирали ноги, но скоро разносились. Свиная кожа размялась, и теперь волей-неволей приходилось думать о том, что произойдет, когда они разваляться. Ответ напросился сам собой. На третьи сутки, Лорисс поняла, что, судя по положению Гелиона на небосводе, она движется в строго определенном направлении: на запад. Скоро она выйдет к реке с задорным названием Кружевница. А вдоль реки и до соседней деревни – Близнецы – рукой подать.
Ближе к вечеру деревья внезапно расступились, и перед изумленным взором Лорисс предстала бесконечная, теряющаяся в дымке роща Вербных деревьев. Никогда еще ей не доводилось видеть столько высоких стройных деревьев. На тонких ветвях не было листьев. Длинные сережки свисали до самой земли. Ярко светил Гелион, и от ровных, ослепительно белых линий зарябило в глазах. Прямые стволы, тонкие ветви, длинные сережки, покрытые белым пухом, все сплеталось в диковинный узор. От малейшего дуновения ветра пух отрывался и летал между деревьями. Вот установилось короткое безветрие, и пух, на миг зависнув в воздухе, падал на землю, застилая ее белым ковром. Стволы Вербных деревьев терялись вдали, и, казалось, нет у рощи ни конца, ни края.
Трава здесь не росла, ступать по свободной от растительности земле, к тому же устланной белым пухом – что может быть приятнее? Лорисс поспешила вернуться в спасительный лес. Сережки висели так плотно, а пуха было так много, что подуй ветер сильнее, она рисковала бы задохнуться в белом вихре, который в отличие от снега не таял на лице. Все это можно было пережить, но пух обжигал и от ожогов предстояло долго лечиться. Если удавалось выжить…
Гелион клонился к закату. Необходимость поиска ночлега сводила Лорисс с ума. Она сидела на поваленном дереве. Уставшие от красок летнего леса глаза не без труда отыскали в густой траве землеройку. Безучастно наблюдая за тем, как та возится с убитым кузнечиком, Лорисс слушала как Заморыш шумно пыхтит за ухом.
Что заставило ее поднять голову, Лорисс не знала. Они появились внезапно, ниоткуда и прямо у нее на глазах. В красном свете заката отчетливо выделялись белые обнаженные тела. На вздувшихся буграх мышц блестели капли пота. Пух, долетевший сюда от Вербных деревьев кружился у их ног.
Мары-морочницы.
Лорисс вскочила, но не успела сделать и шага, как парализующий волю страх пригвоздил ее к месту. Ей бы шептать слова наговора, отгоняющего мороку, ей бы молить о помощи – если девы недавно стали морочницами отпустили бы, смилостивились! Ей бы поминать усопших родственников – глядишь, заступились бы. Ей бы бежать без оглядки, лихорадочно отыскивая свободную от подлеска тропу!
А вместо этого она стояла возле поваленного дерева, удерживая крупную дрожь, что била тело.
Мара, что шла первой, не отрывала от Лорисс пронзительных черных глаза. Белое лицо пугало совершенной красотой. Если бы не змеи мышц, что перекатывались под белой кожей, она сошла бы за женщину. Босые ноги смяли высокую траву, намертво втоптав ее в черную землю. Мара остановилась, настороженно вглядываясь в Лорисс. Две другие ночные девы послушными белыми тенями замерли рядом. Мара повела носом, словно от Лорисс исходил сильный запах. Потом она улыбнулась, показав красные в свете Гелиона зубы. Ночные девы разомкнули сведенные на груди руки и двинулись следом.
Долгое мгновенье Мара разглядывала трясущуюся от страха Лорисс. Дева медленно подняла голову, так, что стал виден красный круг шрама, опоясывающий мощную шею, и рассмеялась.
В гулкой вечерней тишине, ее смех не подхватило эхо. Хриплый звук растаял без следа, стоило Маре умолкнуть. Белые плечи еще сотрясал беззвучный смех, а Лорисс уловила отзвуки мыслей, что затерялись где-то в глубинах сознанья: последний шанс она упустила. Сейчас Мара перережет ей горло – зачем ей нож? – страшные отточенные когти привыкли рвать на части обреченную жертву. Знать, вечно Лорисс суждено белой тенью во плоти бродить по лесу, выискивая одиноких путников, погружать острые когти в желанную плоть, чтобы впитать в себя последний вздох, способный дать больше, чем жизнь. Убить, чтобы продолжить то, что не называется жизнью после смерти, но называется смертью после жизни.
Мара не торопилась. Она словно разгадала, что Лорисс не способна оказать ей маломальского сопротивления. Ночная дева остановилась в нескольких шагах и морок, которым она прикрывалась, сошел с нее, как пенка с кипяченного молока.
Мара был стара. Лорисс заставила себя смотреть на то, как проваливается на прежде красивом лице носовая перегородка, как морщится кожа, а желтыми мутными каплями вытекают глаза, оставляя глазницы пустыми. Шрам на горле более не стягивал края кожи, они разошлись, обнажая черную плоть. Голое тело высохло, но на костях по-прежнему змеились мышцы. Морок исчез и перед Лорисс стояла ночная дева. Стояла не роскошной женщиной с упругим телом и крутыми бедрами, стояла в худшем своем проявлении.
Это могло означать только одно.
Конец.
Ожидая острой боли, в дикой судороге Лорисс сжала хрупкое тельце Заморыша, впилась ногтями, захватывая в густой шерсти кожу. И тогда он закричал. Тонко и пронзительно. От его крика дрогнуло тянувшееся к Лорисс высохшее безглазое лицо. Невзирая на боль, на то, что оставляет клочки шерсти в судорожно сведенных руках, Заморыш вырвался на свободу и метнулся вглубь леса.
Мара открыла рот в безмолвном крике, обнажив черные пни зубов. Она хрипела. Хищные когти сжались в кулаки, разрывая собственную кожу. К ней на подмогу рванулись две девы, стоявшие поодаль.
Лорисс не знала, что случилось дальше. Черная тень накрыла поляну, заслонив свет заходящего Гелиона. Черная тень ураганным ветром склонила верхушки деревьев и подняла вверх белый пух Вербных деревьев. Без времени наступившая ночь стерла краски заката, высветив белые обнаженные тела и нечеловеческие лица морочниц. Темный ветер уродовал застывшие в немом крике рты, проникал в пустые глазницы, рвал и относил прочь клочья седых волос. Ветер заставлял высохшие руки мельничными крыльями мелькать в воздухе, отбиваясь от неведомого врага.
