Текст книги "Ловите принца! (Щепки на воде) (СИ)"

Автор книги: Инна Сударева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

Наконец, мутное сновидение плотным покрывалом опустилось на Пека. Кровь и боль – они оказались одинакового цвета. И этого с избытком черпали для него из глубокого темного колодца какие-то люди-призраки…

Стук в дверь показался набатным ударом.

Потом – громкий шепот знакомым девичьим голосом:

– Пек, здесь ли ты? Пек?

Юноша подхватился и босиком, на цыпочках, побежал к выходу, привычно обходя все известные скрипучие половицы. А Герман, похоже, уснул крепко – лишь прерывистое сопение с похрапыванием с табурета доносилось.

– Нина? Ты? – спросил хлипкую дощатую дверь.

– Точно. Ты здесь? Как хорошо. Открой, пожалуйста. Мне Ларик рассказал, как тебя найти. У меня есть лекарство для тебя и еда. Открой – страшно мне, – затараторила Нина.

Пек без промедления откинул засов, ухватил девушку за тонкую руку, дернул в дом и закрыл двери.

– Ну, привет, старушка, – и вдруг почувствовал, как задрожало что-то у него в сердце, но на этот раз не тревожно, а тягуче сладко: от Нины уютно пахло выпечкой и почему-то ромашками. – Какая же ты смелая – ночью пришла, одна…

– Мамочки, – протянула девушка, уцепившись за его рукав. – А свет? Темно-то как…

– Тише, старика разбудишь, – Пек зажег свечу, что стояла на полочке у колченогой вешалки для плащей, и потянул позднюю гостью в крохотную комнату, где обычно спал Герман.

Усадил Нину на первый попавшийся табурет, принял из рук и поставил на маленький столик корзинку, полную лепешек. Туда же определилась и коробка с лекарством и бинтами.

– Но почему ты пришла? – начал спрашивать юноша. – Почему не Ларик? С ним что-то случилось?

Нина, превратив свои глаза в два огромных блюдца, захлебываясь, рассказала обо всем, о чем могла рассказать.

– Вот как, – нахмурился Пек, дослушав до конца ее рассказ. – А ты уверена, что за тобой не следили?

– Конечно, – закивала девушка.

Он уже хотел сказать 'хорошо', но замер, услыхав звуки с улицы. Это были шаги и голоса. Шаги тяжелых рыцарских сапог и суровые мужские голоса:

– Ну и глушь…

– Потише – в доме услышат.

– Ну, и что? Куда им сейчас деваться?

Пек, ушами поймав все это, яростно, отчаянно ударил кулаком по столику. Тот, крякнув, развалился. Все, что на нем покоилось, рухнуло на пол.

– Ты ду-ура! – вместо 'хорошо' и 'молодец' досталось Нине, а еще достались ец волчьи огни из серых глаз парня. – Привела их сюда!

Он кинулся в кухню, как можно быстрее натянул сапоги, схватил меч и кинжал, которые оставил на скамейке у печки, растолкал Германа:

– Беда, старик. Пришли за мной. Ухожу я! – и кинулся к окну.

'Не хочу я тебе попадаться, твое величество! Не хочу и не буду! – с такой упрямой мыслью Пек распахнул ставни и выпрыгнул в сад, совершенно не думая больше о мастере Германе, о Ларике, о своем рыцарстве и о Нине…

Глава третья

Тихую улицу Илидола после того, что произошло, стоило бы переименовать в Шумную. Потому что шума в этот поздний час поднялось много.

– Держи! Держи! Вот он! – юноше показалось, что так заорало каждое дерево в старом, маленьком, сонном саду.

Замелькали факелы, кто-то бросился на него, но подступиться к себе Пек не дал: мощным ударом нераскрытого меча остановил, свалил на траву нападавшего. Убивать ему не хотелось.

– Держи! Держи! – не смолкали те, кто окружил дом.

Что нужно было ему сейчас?

Прорваться к забору.

После все казалось ясным и более легким – прыжок на улицу и сумасшедший бег…

Куда?

'Куда ноги понесут', – сказал сам себе юноша и ударил ногой в пах еще одного человека, вставшего у него на пути. Бедняга охнул, сложился пополам, сунув руки в пострадавшее место, и с тихим воем завалился в кусты крыжовника.

– Нда, – понимающе сопроводил его отступление Пек.

К темноте глаза парня привыкли быстро, тем более что было не так уж и темно из-за мелькавших там-сям факельных огней.

Расправившись с двумя противниками, Пек заторопился продолжить рывок к забору, и сделал это вовремя: он увидел, что с разных концов сада к нему бегут рослые воины.

В одной руке – меч, в другой – кинжал, и огромными прыжками юноша кинулся к изгороди.

Дорогу преградили, но юноша не хотел терять и секунды. Прямо на бегу замахнулся, со свистом отпуская клинок в круговой полет к груди противника. Тот едва увернулся, прыгнул в бок, спасая жизнь, но Пек не стал продолжать. Ему нужно было именно это – чтоб освободили путь. Поэтому, не сбавляя скорости, парень рванулся дальше, тревожа ногами опавшие листья и осеннюю, пожухлую траву.

У забора его нагнали сразу трое. Сбили с толку криком:

– Ваша милость! Стойте!

Пек не дослушал, увернулся от их рук и легко, как в детстве, перемахнул изгородь. На той стороне попал сапогами в широкую и глубокую лужу и здорово забрызгался – даже в лицо плеснуло грязной, холодной водой. Не обращая внимания на эти мелочи, быстрее ветра понесся по узкой, темной улочке, хлюпая набравшими воду сапогами.

За спиной загрохотали конские копыта, снова понеслись крики: 'Держи! Не упусти!

Всадники!

Пек молниеносно перестроил тактику бегства – свернул в узкий проулочек, образованный покосившимися заборами. В такой на коне никто бы не сунулся.

'Бежать! Лететь отсюда! Как ветер! Как стрела! – мелькало в его голове так же часто, как мелькали зажигавшиеся окошки илидольских домиков, разбуженных шумом и криками.

Пек выскочил на какую-то улицу, наполненную запахами рыбы и жареного лука, и резко затормозил – перед самым его носом вздыбил коня всадник – он чуть не затоптал юношу, который так внезапно перед ним оказался.

– О небо! – выдохнул Пек, видя крупные лошадиные копыта, обрамленные подковами, но, вмиг опомнившись, не замедлил рвануть влево.

Не получилось – из-за угла прямо на него, гарцуя, вылетело сразу пятеро конников. Один из них, заметив юношу, торжественно выкрикнул:

– Вот он! Вот!

Пек проиграл – его бегство не удалось. Окруженный всадниками, он не имел возможности увильнуть в сторону и теперь затравленно прижался спиной к бревенчатой стене какого-то сарая. Его колотило: от холода, сырости и от волнения.

Конники спешились, ступили ближе, и юноша выругался и опять выхватил меч, готовясь драться с ними всеми сразу.

Первый подошедший рыцарь, видя, как агрессивно настроен беглец, выставил перед собой руки, показывая, что они пусты, и он не собирается атаковать. Потом и вовсе скинул шапку с головы, вежливо поклонился и сказал:

– Ваша милость, выслушайте меня.

– Не хочу вас слушать. Дайте мне пройти! – выкрикнул Пек.

– Ваша милость, если я сделаю то, о чем вы просите, завтра по моей шее ударит меч палача, – признался рыцарь. – Я выполняю приказ короля. И вам ничего не угрожает. И я прошу вас: выслушайте…

Пек опустил руку с мечом и зло выдохнул: теперь он был вынужден действовать не по своему желанию, а подчиняясь чужим правилам.

Воин опять поклонился, понимая, что ему дадено разрешение говорить дальше:

– Я – барон Валер, рыцарь короля. Его величество желает встретиться с вами, а мы посланы разыскать и проводить вас к нему. Извольте, – и он подвел юноше своего коня, приготовился держать стремя.

– Что ж, – забормотал, наскоро соображая, Пек, – что ж… Хорошо, я поеду, я встречусь с королем. Но я совершенно не понимаю, зачем все это и почему…

– Я тоже многого не понимаю, ваша милость, – опять вежливо поклонился барон, – например, почему я должен обращаться с вами, как с благородным господином, и почему вы столь резво пытались бежать от нас…

Пек-Рифмач скрипнул зубами. Все верно: он повел себя, как дурак. С самого начала не стоило укрываться в доме Германа. Нужно было сразу, любым возможным способом бежать из города, а потом – и из страны… А когда вскрылось его убежище на Тихой улице, уже совсем глупой была попытка дать оттуда деру.

Оставалось лишь это: вставить ногу в предложенное стремя и вознестись в седло, на мощную спину рыцарского коня, храпящего и пляшущего от нетерпения.

– Ваша милость, возьмите, – Валер протянул юноше свой плащ, короткий, но из теплой мягкой шерсти и с длинными рукавами. – Нынче холодно, а вы в одной рубашке. К тому же вымокли, по лужам прыгая. Так и простыть недолго.

Надо сказать, этот жест заботы и тихий голос барона, чем-то похожий на голос Германа, немного успокоили юношу. С удовольствием укутавшись в плащ, он перестал дрожать и расслабил уставшие от бега и напряжения мышцы, и лицо его разгладилось.

'Пусть уж я теперь, ькак щепка в весеннем ручье, несусь, сам не знаю, куда… – пришла ленивая мысль, не лишенная мудрости применительно к его настоящему положению…

Нашел меня мой враг.

Ну что ж, пусть будет так…

– прошептал Пек-Рифмач.

Так оно часто бывает, когда отчаяние налетает со всех сторон, как безжалостный февральский ветер; когда не видно ни одного выхода из бед, что хлынули, подобно весеннему разливу, и затопили ледяной шурпою жизнь, все ее уголки. Так бывает – вместе с несчастьями наползает равнодушие и холод, и словно со стороны себя видишь и не хочешь более принимать участия в собственной судьбе. Иногда это губит, иногда – спасает: не даёт сердцу разорваться, душе – пропасть во мраке, а голове – потерять разум…

Иногда самое лучшее – ничего не делать…

Барон Валер – человек достаточно на свете поживший и многое понимающий – внимательно проследил за каждым движением парня и услышал его стишок фатального содержания. Убедившись таким образом, что Пек больше не намерен убегать, он взял поводья коня и быстро пошагал по улице, направляясь в центр города – к особняку илидольского мэра.

'Герман, Ларик, Нина… что-то с ними будет, – вспомнил юноша тогда, когда его лошадь проходила мимо обувной лавки, и он головой стукнулся о деревянную вывеску, качавшуюся на цепях. – Нина! Я ж ее обидел!

– Господин барон! Подождите! – окликнул он Валера. – Можем ли мы сейчас вернуться на Тихую улицу?

– Вас беспокоят судьбы ваших друзей, – больше утвердительно, чем вопросительно отозвался барон. – Оно понятно. Но не волнуйтесь, ваша милость, их там нет. Старика и юную барышню уже доставили к королю. Ничего плохого им не сделали и не сделают, как и вашему другу – Ларику. У его величества нет никаких недобрых намерений.

'Намерения, – подумалось Пеку. – Каковы ж его намерения? Он поймал меня – это есть. Но что будет дальше? Его вновь бросило в жар, а руки, державшие поводья, дрогнули, но он тут же ответил сам себе: 'Что будет – то и будет. Приготовься лишь смотреть в его глаза так, как смотрел на тех, кто бился с тобой в доме папаши Влоба'. И тут пришло к нему спокойствие – то самое, в которое он, выходя на арену, 'облачался', словно рыцарь – в доспехи перед поединком…

Вот и дом мэра, за высоким бревенчатым забором, на Улице Двух Фонарей – совсем рядом с Каменной площадью.

– Прибыли, ваша милость, – сообщил Пеку барон, проводя лошадь с юношей в раскрытые ворота.

Пек легко спрыгнул на землю и хотел вернуть Валеру плащ, но тот покачал головой:

– Потом как-нибудь вернете, ваша милость. Король ждет. Нехорошо будет, если вы явитесь к нему в рваной и грязной рубахе. Идите в дом.

Пек коротко поблагодарил рыцаря, одернул плащ и уверенным шагом поднялся на высокое и широкое крыльцо, оттуда ступил в переднюю, убранную в ценное красное дерево, и затем прошел за стареньким, сутулым слугою в просторную, богато обставленную гостиную.

Свет и тепло – первое, что окружило его. Юноша даже невольно рукой лицо прикрыл: после сумрака ночи, тревожимого лишь факельными огнями, глазам сделалось больно.

Высокий, широкоплечий седой человек в темно-зеленой одежде, украшенной золотыми шнурами, вышел навстречу Пеку из-за массивного дубового стола – король Лавр Свирепый. Его стального цвета глаза сделались большими и неожиданно влажными, когда встретились с привыкшими к свету глазами юноши, а худощавое, скуластое лицо побелело от заметного волнения.

'О, как же прав был Герман! – с досадой отметил Пек схожесть облика короля со своим. – Неужели таким я буду лет через двадцать? О, как же это гадко, невыносимо!

– Ваше ве… – он пожелал поклониться, но Лавр не дал ему продолжения – резво, словно было ему столько же лет, сколько сыну, прыгнул он к вошедшему и схватил его за обе руки:

– Мелин! Мелин! Нашелся! Нашелся! – так, приговаривая крайне взволнованным голосом, обнял Лавр Пека и не отпускал, едва сдерживая что-то прерывистое, что рвалось прочь из груди, из горла.

Юноша многого ожидал, но никак не бурного проявления отцовских чувств. Порыв отца ему не понравился, показался неискренним, заставил думать о каком-то подвохе, и напускное спокойствие юноши из-за этого обратилось вдруг в холод, холод оружейной стали. 'Что ж он думает: все просто? Одно объятие – и я стану его другом? – Пек чуть скривил губы в горькой ухмылке.

– Государь, помилуйте, – выдохнул он, когда король ослабил свои объятия, – пожалейте – объясните, что происходит? Иначе я последнего разума лишусь…

– Мелин, Мелин, только не отпирайся, не хитри, – с укором во взгляде и голосе покачал головой Лавр. – Ты мой сын, мой старший сын… Столько лет я думал, что потерял тебя…

Этих слов парень не выдержал – вырвался наружу разъяренный зверь, что дремал и тревожно ворочался в нем целых семь лет:

– Потеряли! Так и есть! – выпалил он вдруг, забыв, что еще минуту назад решился не выдавать себя, решился врать и хитрить, не признаваясь в том, кто он на самом деле. – И в тот же день, как я родился, вы потеряли меня! Да нет же – вы отказались от меня! Добровольно! А потом я всего лишь сделал то, что должно было вас обрадовать – взял и исчез из вашей жизни. Разве не этого вы хотели? И разве стало вам плохо с новой семьей, новыми сыновьями? Ха! – и Пек вырвал свою руку из руки короля.

– Ты прав, ты прав, – внезапно смиренно кивнул Лавр, – и есть у тебя права бить меня не только словами…

– О, да! – не сдержал близкого к кровожадному возгласа Пек. – Хотите, признаюсь? Убить я вас захотел – в первый же раз, как увидал у стен Илидола. И сейчас хочу, – прошипел, сузив глаза, запалив в них такие ужасные волчьи огоньки. – Я мать свою благодаря вам не помню! Ни лица ее, ни запаха, ни касания!

Ничего он уже не боялся – смело все страхи волной гнева, ярости, что были вызваны давней горькой обидой. Никуда она не делась – выросла вместе с ним и дождалась своего часа, чтобы лопнуть, как нарыв. Полыхало теперь все в юноше, затопило жаром грудь, голову.

– Убийца! – с вызовом, прямо в лицо короля бросил Пек.

И Лавр, до сего мига проявлявший волшебное терпение, сорвался. Так же яростно, как и сын, и наотмашь ударил Пека. Не получилось – тот, зло хохотнув, поймал его кулак в свою руку и крепко сжал, намеренно причиняя боль королю:

– Не так-то это просто, ваше величество. Я давно не ребенок. Думаете, что я семь лет делал? Я не в шары играл – я челюсти ломал, – сказал и оттолкнул отца от себя. – Дайте мне уйти, пока я еще держусь и не цепляю ваше горло… Я уеду из Лагаро, и забудем друг о друге.

– Нет, – твердо, хоть глухо отозвался Лавр, видя, что сын не уступает ему ни в силе, ни в твердости, ни в гневе, – я не для того тебя хотел найти, увидеть, чтоб сразу отпустить.

– Что ж вам нужно? – пожал плечами юноша, отпуская руку короля.

– Просить прощения у тебя, – выдохнул государь; как же нелегко ему было это говорить: он, надо признать, не один раз в голове проигрывал всю свою предстоящую беседу с беглым сыном, но теперь все шло не так – не по задуманному. – Прощения, за все и сразу, сын. И просить вернуться ко мне, вернуться в мою семью… Постой, Мелин, присядь: мне так много сказать тебе нужно…

– От долгих разговоров мало толку, – сказал, как отрезал, Пек.

– Но если судьба свела нас, значит, так надо, – возразил король и заметил, как вздрогнул его сын. – Мы просто обязаны использовать этот шанс, поговорить, разобраться в нашей жизни: в том, что было, есть и что будет.

Пек вздрогнул потому, что уже слышал такие слова: про судьбу, про то, что она ведет человека, и про то, что все на свете – не просто так. Похожее говорили Ларик и мастер Герман. И много раз Пек потом убеждался, что есть правда в таких словах. Поэтому дрогнуло что-то сейчас в его груди, чуть сбилось в ней пламя ярости, чуть охолонуло голову. С сомнением пришла слабость: она наполнила собою мышцы в ногах и спине, и Пек послушно опустился в одно из мягких кресел у стола.

– Что ж, говорите, я слушаю, – лениво разрешил он.

– Услышишь ли? – с сомнением глядя на странно потухший взгляд сына, спросил король.

Словно щепка на воде:

Не касаясь берегов,

то ли к счастью, то ль к беде

Я несусь без лишних слов…

– горько улыбнулся Пек.

– Пек-Рифмач, – пробормотал Лавр Свирепый, – так ведь тебя здесь прозвали?

Юноша покачал головой: не хотелось ему пускаться в объяснения о том, кем он стал в Илидоле. Поэтому выразительно глянул на короля и сказал:

– Ближе к делу, ваше величество. Иначе – прыгну в окно, как делал не раз. И прежде чем уйти, положу трупом каждого, кто мне помешает бежать. А если судьба выпадет – и сам лягу. Судьба – она такая – ничего зазря не делает… Я с вами в одной комнате, и мне от этого дышать тяжело…

Глава четвертая

Король Лавр Свирепый вздохнул, глядя на лицо сына, ставшее каменным. Он видел себя. В сдвинутых бровях, в полузакрытых, но полных огня, глазах, в упрямой складке рта, – в каждой черточке этого лица сквозила его собственная молодость, тоже не безоблачная, беспокойная, полная опасностей…

Престол Лавру достался относительно рано – лет в четырнадцать. Его отец – король Экер – умер от болезни кишок. Так было объявлено официально. На самом деле, и Лавр, и еще несколько человек из его ближайшего окружения не без оснований считали, что Экера отравили, подсыпав какой-то травяной гадости в пиво. Государь имел свою собственную пивоварню и в жару поглощал ячменный нектар огромными кружками.

Короновавшись, Лавр не мог сразу разобраться с теми, на кого падали подозрения – с двоюродным дядюшкой и его хитроумной супругой. Король был юн и некрепко держался на троне. А дядюшка пользовался авторитетом у военных и после смерти Экера без всяких лишних обиняков заявил Лавру, что намерен править государством за него:

– Ты молод и неопытен. К тому же, армия, дворяне, купцы еще не знают тебя, а я для них – лицо известное и уважаемое. Слушайся моих советов, мальчик, и все будет хорошо…

Первое время Лавр слушался лорда-протектора, притушив свою гордость, потому что понимал: нельзя выступать вперед, не уверившись в том, что не будет удара в спину. Чуть позже, использовав мелкий конфликт на границе, Лавр затеял нешуточную войну с баронством Лей. Будучи шестнадцати лет от роду, юноша наголову разбил отряды барона в первом же сражении и объявил его земли своими, чем значительно повысил свой авторитет среди солдат и офицеров лагаронского войска.

Через год была еще одна военная кампания, потом – еще. И все они завершались победами юного короля. Ему сопутствовала удача: он прекрасно помнил уроки по военному делу и сам отважно бросался в битву, в полную силу используя свои способности бойца. Своим боевым конем он топтал врагов, без устали рубил мечом и крушил булавою, если же случалось драться в пешем строю – шел впереди всех, устрашая врагов залитыми кровью доспехами и воинственными воплями. Походы и битвы были для Лавра единственными местами, где дядюшка не досаждал ему своими нравоучениями и указаниями.

Лорд-протектор все это время оставался в столице, занимая себя подписанием тех или иных документов, подсчетом казны и упиваясь роскошной жизнью, пока юный племянник проливал свою и чужую кровь на границах и расширял Лагаро. Супруга лорда-протектора, пользуясь исключительным положением мужа, безбожно тратила казенные средства на наряды, украшения и многочисленные балы. Зато в армию юного короля не всегда вовремя поставлялся фураж.

Через пару лет Лавр с триумфом въехал в столицу после очередной победы и прямо на торжественном пиру приказал своим капитанам, которые теперь с благоговением смотрели на него, государя, не претерпевшего ни одного поражения, арестовать лорда-протектора и его супругу. Тогда лишь дядюшка понял, что зря не обратил в свое время внимания на тягу племянника к дракам и войне. Он-то надеялся, что где-нибудь в жаркой битве Лавр сложит свою взбалмошную голову.

Но вышло по-иному.

Король заключил в подвал своего замка хитрых родственников. Они умерли через полгода, не прочувствовав всех 'прелестей' пожизненного заключения. Причинами их смерти объявили болезни, вызванные холодом и сыростью, а на самом деле скончались лорд и леди от голода. Лавр приказал не давать им еды, цинично мотивировав это тем, что их усилиями казна так опустела, что ему самому на пропитание не хватает.

Так молодой государь убил нескольких зайцев: обезопасил себя, укрепился на троне, расширил и укрепил государство и преподал урок тем, кто был способен дерзнуть пойти против него в будущем. Это стоило Лавру ожесточенного сердца, некоторого разочарования в людях и ранней складки в межбровье, но он посчитал, что дешево отделался…

– Что ж Пек-Рифмач, лорд Мелин, сын мой, – вздохнул Лавр Свирепый, прогнав перед собой все эти воспоминания, – нам стоит поговорить. Сперва – о твоей матери…

Пек заметно двинул желваками и поджал губы.

– Я не хотел смерти Аманды, – говоря, король сел напротив сына, судорожно сжал подлокотники, но тут же расслабил руки, чтоб не выдавать своего состояния. – Я не хотел убивать ее. И в мыслях не было. Я разозлился – в этом моя вина. Аманда вела себя неподобающим образом: все эти бабские козни и мелкие пакости – одно раздражение, – Лавр нахмурился, обновив в памяти и эти неприятные мгновения. – Я не сдержался, ударил. Из-за гнева я не рассчитал сил… Аманда отлетела к стене, ударилась о нее и… и умерла… ее шея сломалась…

– Ха! – зло выкрикнул Пек, вскакивая с места (сейчас, внимательно слушая отца, он так ясно все представил, что, казалось, услышал, как хрустнула, ломаясь, тонкая шея королевы). – Ударили! Точно так, как только что меня пытались ударить?! Ха!

– А если я скажу, что чуть ли не каждую ночь с того самого дня, во сне, я замахиваюсь на Аманду и не могу себя сдержать, хотя всем сердцем желаю сдержаться… и рука моя бьет ее, но разбивается при этом моя голова… ты поверишь в то, что я раскаиваюсь? В то, что душа моя в аду уже давно? Ты поверишь? – хрипло спросил король. – И то, что я замахнулся на тебя – это еще один ожог для моей кожи? Как и это слово 'убийца'… Каково это – услышать такое от родного сына?

– Я вам не сын. Давным-давно вы это доказали: и мне, и себе, и всему миру, – глухо прорычал Пек, подходя к окну и пряча искаженное яростью и болью лицо в складках темно-красной портьеры. – И что для вас обвинения того, кто умер семь лет назад?

– Не прав! – Лавр почти выкрикнул и даже вперед подался, словно крик его подбросил. – Семь лет назад – именно тогда, когда мне сказали 'ваш сын Мелин погиб', я понял, что ты для меня значишь! Кровь и плоть – это многое, это главное. Мой первенец, мой наследник…

– Досадное неудобство, – 'поправил' Пек.

– Не говори за меня, – суровым голосом ответил Лавр. – Бог мой, неужели и до такого я дожил: умоляю собственного сына признать меня отцом?

– Дожили, – согласился юноша. – Как и я дожил до того, чтоб бегать от вас, как от огня.

– Значит, ты этого не хочешь – бегать от меня? И никогда не хотел?

Пек опустил взгляд на алые узоры пушистого ковра, что лежал на полу, и вздохнул, чувствуя, что и ему хочется выговориться. Тяжело давалась оборона, когда воспоминания, одно больней другого, выныривали из памяти и нещадно жалили рану, которая, казалось, давно затянулась. Кровь и плоть, родные, – так же он думал, глядя на отца. Как сказал Герман? – Отец есть отец, как ни крути… К тому же, они так похожи. И, наверное, одинаково буянит и рвется все у них сейчас в душе… Минуту спустя, услыхал юноша свой голос, странно тихий:

– Не хотел. Никогда. Жил себе в Кленовой усадьбе и мечтал, что вы ко мне приедете, – это было похоже на робкую жалобу ребенка, которого обидели, бросили. – И когда слышал нечаянный разговор слуг в кухне о смерти моей матери, не поверил их словам. Посчитал: глупые сплетни все… разве может мой отец убить мою мать? Так легко это тогда получилось – взять и не поверить в злое… Потом вы сами меня оттолкнули…

– И за это я прошу прощения, – король увидел брешь в стене холодной отстраненности сына и отозвался его словам. – Даже не его я прошу, а того, чтобы ты еще раз подумал обо мне, как об отце, и дал мне шанс доказать, что я твой отец. Может, после этого, ты сможешь простить меня?

– Может, – эхом повторил Пек и вздрогнул – лишь после того, как он сказал 'может', дошел до него смысл сказанного.

Отец улыбнулся и протянул ему руку, и все задрожало в юноше – он ждал этого жеста пятнадцать лет сознательной жизни. И не нашлось сил отказаться.

– Ну, – выдохнул Пек, чувствуя, как кружится его голова, – здравствуй, отец, – они наконец-то пожали руки. – Давненько, давненько не видались…

Лавр улыбнулся еще шире и дернул сына к себе, еще раз обнял и получил ни с чем не сравнимое удовольствие от того, что и Пек поднял руки, чтоб ответить на объятие.

'Что ж, поиграем в папу и сына, – мелькнула кисловатая мысль в голове юноши, но он сразу же мотнул головой, прогоняя ее. – Не думай такое. Не стоит. Стань мягче, податливее. Он ведь, в самом деле, рад тебя видеть…

– Рад, очень, – вдруг сказал король, будто ответил на мысли сына. – И не погрешу, если скажу, что счастлив. Я столько лет жил с тем, что повинен в твоей гибели. Но когда неделю назад от лорда Гоша прискакал гонец и передал мне письмо о том, что возможно Илидол возвращает мне сына, я думал, что сошел с ума. Никто еще ничего не знает, но когда узнают! О, это будет праздник!

Лавр чуть ступил от Пека, чтоб еще раз посмотреть на него.

– Мой сын! Мой сын! – широко улыбаясь, произнес король. – Гляжу на тебя, и словно молодость свою со стороны вижу. Не представляешь, какое это счастье, видеть свое лицо, свое тело, свой дух вновь молодыми. Мелин, Мелин, – все повторял он имя сына. – Мелин Лагаронский, мой сын, мой наследник! Старик Герман мне все рассказал. Я говорил с ним как раз перед твоим приходом…

– Ваше величество, – заговорил было Пек, смущенный таким взрывом теплых чувств со стороны отца.

– Никаких! – ударил кулаком в стол Лавр. – Отец, папа, батюшка – вот тебе слова, из них выбирай. Никаких 'ваше величество', 'государь' и прочих титулов! Мои сыновья зовут меня 'батюшка'.

– Ах, да, – кивнул, вспомнив кое-что, Пек. – Патрик и Дерек…

– Маменькины сынки – вот они кто, – нахмурился король. – Они в подметки тебе не годятся. Сам увидишь. Ты воин, настоящий рыцарь – все об этом говорит. Так отделать старину Гоша даже мне редко удавалось… Но ты что-то хотел попросить.

– Да, б-батюшка, – споткнувшись на непривычном слове, заговорил вновь Пек. – Ты упомянул мастера Германа. Я бы хотел видеть его и девушку Нину, что была там, в доме на Тихой улице. И друга моего – Ларика – очень бы я хотел, чтоб из тюрьмы выпустили. Он не заслужил тюрьмы…

– Все, что пожелаешь, – широко улыбался король. – Твои друзья и мне друзья. Уверен, в людях ты прекрасно разбираешься… Кстати, а девушка? Она мила и юна, но тебе она кто?

– Я бы хотел увидеть своих друзей, – сделав ударение на последнее слово, повторил Пек, не желая разъяснять королю подробности взаимоотношений с Ниной…

Старый мастер и перепуганная девушка оказались в соседней комнате. Старик неподвижно и расслабленно сидел в плетеном кресле у печки-грубки и сонно наблюдал, как догорает березовое поленце в топке. Похоже, он прекрасно знал, чем закончатся его ночные приключения, и не волновался попусту. А вот Нина, лишь только Рифмач зашел к ним, выскочила навстречу юноше из какого-то темного угла и кинулась на шею с писком 'Пек! Пек! Прижалась к нему, всем телом, тонким, гибким, и заплакала, роняя слезы на его рубашку.

– Тише, тише, старушка моя, – как можно мягче и нежнее зашептал ей в ухо кронпринц Лагаро, поглаживая мягкие, растрепанные волосы и млея от того, как тонкие руки Нины цепляются за него. – Напугали тебя, бедная… прости меня, прости. Я не должен был кричать на тебя. Я сам, честно говоря, неслабо напугался… Ты прости, прости…

– Я понимаю, понимаю, – закивала, глотая слезы, девушка. – Но что случилось-то? Тебя не убьют, не казнят? Это все из-за лорда Гоша? Он подлый! Подлый! Ты ведь с ним честно дрался, а он пожаловался на тебя королю! Подлый гад! Убила бы, если б он мне сейчас попался! – и в обычно кротком взгляде юной девушки вдруг мелькнули злые искры, а голос хлестнул гневными нотами.

– О, нет, это не из-за него, – вновь погладил ее каштановые волосы Пек.

'Какая боевая, – подумалось ему. – За меня готова и на грозного Гоша наброситься'.

– Не из-за него. Это только я виноват, – 'признался' юноша.

– Мой лорд, – отозвался мастер Герман, поднимаясь из кресла, – могу я вас теперь так называть?

Пек вздохнул, укоризненно покачал головой, видя, как округлились глаза девушки, которая его обнимала:

– Зачем? Почему именно сейчас, Герман?

– Лорд? – шепотом переспросила Нина, и ее бледное лицо стало еще белее. – Ты лорд? Какой лорд? – и повернулась к старому мастеру.

Не дождавшись ответа, дернулась в сторону от Пека. Ее брови нахмурились, пальцы сжались в кулачки, – вышло само недоверие, а не девушка.

– Зачем так шутить? Так непонятно?

– Это не шутка, юная дама, – подходя ближе, ответил Герман.

– Молчи! Пожалуйста! Я сам! – спохватился Пек и ухватил Нину за руку. – Я, я… Я Мелин. Лорд Мелин. Принц Мелин. Я – сын короля Лавра…

Нина нахмурилась еще больше и вырвала свою ладонь из пальцев Пека:

– Вот как? Интересно. Насколько помню, у нашего короля есть два сына – принцы Патрик и Дерек. А вот про принца Мелина я ничего не слыхала…

– Не слыхала. Потому что все думали, что я утонул, когда был маленьким. А я просто сбежал из дома, – тут юноша невольно усмехнулся: как-то странно получалось: 'наследный принц сбежал из дома'. – Давай присядем, и я тебе все расскажу. Я, в самом деле, очень хочу тебе все рассказать. Ты позволишь?

– Н-ну, да, – пожала плечами Нина, не зная, что и думать.

Она позволила усадить себя на мягкую скамеечку у окна, позволила держать себя за руку и рассказывать историю, больше похожую на какую-то неудачную сказку. Может, сам Пек был виноват: сейчас он говорил сбивчиво, иногда не мог подобрать нужных слов. Это было не похоже на него – всеми признанного балагура. Но юноша волновался: не желал он, чтоб отношение Нины к нему поменялось после того, как вскроется вся правда.

– Что ж ты молчишь? – спросил юноша, закончив рассказ.

– Молчу. Потому что сказать нечего, – вздохнула Нина и опять осторожно вытянула свои пальчики из руки Пека.