Текст книги "Ловите принца! (Щепки на воде) (СИ)"

Автор книги: Инна Сударева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

– Я готов к этому, – уверенно тряхнул головой Герман. – Моя жизнь идет к закату, я много повидал, много сделал. Мне помирать не страшно. А у мальчика все впереди…

– О, вы правы, правы, – зашептал Леонат. – Мне бы хоть каплю вашей твердости, вашей отваги. Но как бы ни тряслись мои старые поджилки, а я не стану отказываться от нашего плана… Если и погибну, то с уверенностью в том, что я сделал все возможное для того, чтоб наш маленький господин жил долго и спокойно, вдали от опасных течений…

Само собой, наставники заранее сообщили Мелину о своих планах, и мальчик, пусть не сразу, а для порядка поупиравшись и посомневавшись, согласился с тем, что ему крайне необходимо исчезнуть из Кленовой усадьбы.

Поэтому, когда приехал обоз, Мелин был готов: он переоделся в крестьянскую одежду – полотняные штаны, рубаху и куртку, вязанную из толстых шерстяных ниток. На ноги надел кожаные гетры и грубые башмаки, голову укрыл капюшоном и шляпой с широкими обвисшими полями, а шею и нижнюю часть лица замотал платком. Таким нехитрым способом, еще для полноты образа сгорбив спину, превратился принц Мелин в кого-то, очень похожего на кухонного мальчишку.

Мастер Герман вывел парнишку к крестьянам-возницам, когда те разгрузились и выпили по чарке березовой настойки, которую обыкновенно подносила им ключница, и уже собирались поворачивать дышла фургонов к воротам.

– Слышьте, парни, – сказал он, – тут у нас один малец приболел, из кухонной прислуги. Кашляет, чихает да сморкается – спасу нет. Хочу его в деревню отвезти, к тетке одной, чтоб не сморкался тут, в доме. Не подвезете нас? Мы не обидим, – и показал крестьянам серебряную монетку.

Для правдоподобности Мелин старательно покашлял и посморкался и покряхтел, словно измученный многими хворями старичок.

– А это не заразно? – опасливо спросил один из возниц, почесывая плешивый затылок. – Монетка – оно, конечно, неплохо, но не хотел бы я захворать так, как этот малый. Мне болеть нельзя – мне семью кормить надо.

– Пока у него рот и нос замотаны, не заразишься, – успокоил крестьянина мастер Герман, поглаживая шею лошади.

– Ну, ладно, – кивнул другой возница, загорелый до черноты мужчина лет сорока. – От нас не убудет. Лезьте в фургон. Только смотри, парнишка, – он погрозил Мелину своим огромным и волосатым кулаком, – репу-то не разматывай, кашляй в свой платок, а не в меня, а то в репу свою хворую и схлопочешь.

– Хорошо, – пискнул мальчик, мотая на ус и 'репу', и 'схлопочешь' – эти понятия, он чувствовал, могли пригодиться в новой жизни, которую он решил начать…

Так впервые за десять лет юный лорд Мелин покинул Кленовую усадьбу. Забрался в фургон, улегся за тюки с сеном (так велел ему Герман) и даже весело хохотнул, увидав, как через пару минут закрылись за ним ворота поместья-тюрьмы.

'Все, старичок, все! Вот так просто все получилось, – с восторгом думал Мелин, не обращая внимания на тряску и жесткое днище фургона. – Теперь – не упусти момент – только и осталось!

Не собирался он жить на хуторе Полужье и изучать крестьянские премудрости.

Поэтому когда, по его мнению, фургон отъехал достаточно далеко от Кленовой усадьбы и оказался в сосновом бору, мальчик незаметно для сидящих на облучке возницы и Германа выскользнул из повозки и тут же схоронился в придорожных кустах. Обождал, пока подводы не скроются за поворотом, подхватил свою сумку с запасами, которую ему собрали наставники, и кинулся бежать по первой попавшейся тропке в глубину леса.

Несся, подпрыгивая и напевая веселую песенку. Ее он слышал как-то раз от молодого пастуха, который гнал стадо коз мимо усадьбы:

Хей-хей, веселей,

Рук-ног не жалей!

Прыгай выше и бодрей,

Но коленки не разбей!

Погода была такой прекрасной, какой бывает она каждый год в бабье лето. Сквозь поднебесные шапки сосен щедро лился теплый солнечный свет, под ногами чуть шуршала податливая рыжая хвоя, и настроение Мелина взлетало все выше, как паутинки с осенними паучками-путешественниками. Куда бежать, что будет дальше – мальчика не волновало. Исполнилась его давняя мечта: он вырвался на свободу и стал сам себе хозяином. Весь мир казался принцу его собственными владениями и ничуть не пугал.

Мелин подобрал какую-то палку и, петляя меж сосен, сшибал по пути всякие мелкие ростки. Часто, вместо того, чтоб оббежать какое-нибудь препятствие, будь то валун или муравейник, он, не сбавляя скорости, легко, как резвый олененок, перепрыгивал его и спешил дальше, весьма довольный своей прыгучестью. И напевал, и продолжал:

Прыгай-прыгай, не зевай,

Землю-матушку толкай!

Усталости не было и в помине. С каждым прыжком, с каждым вдохом, что наполнял легкие свежими запахами бора, в мальчике вскипал восторг. Мелин теперь точно знал – свобода пахнет хвоей и мхом!

Лес поредел, стали попадаться молоденькие, пушистые ельники и тонкие березки, душистые кустарники, которые тоже вполне годились для перепрыгивания. Один такой подвел принца: перемахнув через его густые ветви, Мелин поздно заметил, что за кустами – довольно крутой берег речки, и, растерявшись, оступился.

Быстро покатился вниз, взметая песок во все стороны, и врезался кому-то в место пониже спины. Этот кто-то сидел на корточках у края воды и умывался. А, получив от Мелина 'пинок', с обиженным и возмущенным воплем громко ухнул в реку. Принца, затормозившего благодаря этому столкновению, окатило шквалом довольно холодных брызг.

– Какой труп это сделал? – проревел, взвиваясь из воды, длинный, тощий парень лет шестнадцати, светлый волосами и бровями. – Ах ты, молокосос! Ну, готовься – помрешь молодым! – это он пообещал, увидав Мелина, который сидел на песке и мотал головой, чтоб быстрее прийти в себя после скоростного спуска.

Парень выбрался на берег и тут же, не обращая внимания на то, что было холодно, а он вымок до нитки, кинулся к принцу, схватил его за грудки и пару раз сильно встряхнул, как служанка перину.

– Руки! Руки прочь! – запыхтел, ярясь и выкручиваясь из вражьих рук, Мелин.

– А то что? А то что? – поинтересовался парень, передразнивая по-мальчишески тонкий голос принца. – У-гу-гу, грозный прыщ!

Конечно, он мог поиграть, подразниться с ним, как кошка с добычей: все-таки принц был младше, мельче и, соответственно, слабее. А над слабыми многие не упускают возможности поиздеваться.

– А вот что! – неожиданно для парня огрызнулся Мелин и быстро, точно ударил врага кулаком в кадык.

Долговязый хрипло квакнул, выпустил мальчика и схватился за горло. Принц, отскочив назад, не побежал – он бросил свой мешок, сжал пальцы в кулаки и поднял их к носу – получилась классическая боевая стойка. Он желал продолжить поединок и стребовать ответ за 'труп', 'прыщ', 'молокососа' и угрозы.

– Что ж ты, гад, делаешь?! – возмутился, откашлявшись, парень. – Совсем тыкву отшиб?

Мелин лишь хмыкнул и внес в его счет 'гада' и 'тыкву', а заодно пополнил свой словарный запас.

Видя, что виновник его купания в холодной воде не собирается ни признавать своей вины, ни бежать, а наоборот – имеет наглость намекать на полноценную драку, долговязый недобро ухмыльнулся:

– Ну, я тебе навешаю!

Словно молодой бычок, наклонив для атаки голову, он замахнулся по-деревенски и кинулся на Мелина, намереваясь расквасить принцу нос. Мальчик присел, пропуская зловещий кулак противника над собой, и тут же коротко и сильно ударил правой парня под дых.

Долговязый снова охнул, скривился, ломаясь пополам, и упал на колени. Мелин не удержался и замахнулся, чтоб ударить еще раз, и в голову, и очень больно, но в последний момент остановился: неожиданно увидел слезы в глазах противника.

– Вот же пакость какая! – выдохнул с обидой парень, когда отдышался. – Всегда, как получаю на орехи, в глаза слезы набегают! Вот же пакость! Спасибо мамке – любила реветь, чуть что. Это от нее, родимой…

Мелин, опустив кулаки, с недоумением смотрел на недавнего врага. Тот поднимался с земли, отряхивал с мокрых зеленых штанов налипший песок и не обнаруживал в голосе прежней враждебности. Только косился на своего победителя исподлобья, но скорее с опаской, чем со злобой.

– А ты здорово махаешься, – сказал, вытирая глаза и потекший от невольных слез нос, и протянул принцу руку. – Я Ларик, прозваньем Плакса. Тебя как звать?

Мелин довольно выразительно посмотрел на эту руку, которой новый знакомец только что вытер нос.

– Ишь ты какой. Без церемоний нельзя, да? – хмыкнул Ларик и старательно потер руку о свою заплатанную во многих местах куртку. – Ну, теперь давай дружиться. Меня можно просто звать – Ларь. А тебя как?

'Почему бы и нет? – подумал принц. – Если я буду с этим парнем, меня сложнее будет найти. Искать-то станут меня одного, а не двух мальчиков-бродяг… Только какое мне имя подобрать?

– Пек, – выдал первое, что пришло в голову, и пожал руку Ларику.

Пеком звали одного из садовников в Кленовой усадьбе. Это был столетний, высушенный временем старичок, который и в работники-то уже не годился. В поместье его держали скорее не прислугой, а одним из жильцов. Но он каждый день исправно обходил все розовые кусты и, хотя он мало что уже видел, а мог дать полезный совет молодым садовникам, делился с ними разными тайнами своего дела…

– Вот что, дружище Пек, – заговорил после знакомства Ларик-Плакса. – Ты так славно дерешься, что буду я тебя просить поучить меня мордобойскому делу. Оно мне очень нужно. А пока, – и он стал снимать с себя мокрую одежду, – надо бы мне высохнуть… Или у тебя какие другие дела имеются?

– Вроде нет, – пожал плечами Мелин-Пек.

– Никуда не торопишься?

– Тороплюсь, – улыбнулся мальчик, – мир посмотреть.

– А, так ты, как и я, в бродягах, – закивал Ларик, раскладывая на берегу штаны, рубаху, куртку и сапоги, – все было сильно поношенное, латанное, а обувка – еще и протертая до дыр на сгибах. – Ну, вместе – оно веселее будет по миру шататься. Согласен?

– Согласен, – кивнул Мелин, присаживаясь на ближайший камень. – А зачем тебе мордобойское дело?

– Понимаешь, я иногда в потешных боях деньгу добываю, – Ларик вновь вытер нос и сел на песок – погреться на солнышке – вытянул к воде свои тощие длинные ноги с опухшими коленями. – На палках умею, на кулаках. Правда, плохо умею – все больше в битых хожу. Но за синяки и нос разбитый тоже неплохо платят. А мне бы хотелось побеждать чаще. За победу ведь монетка побольше и самому приятней, да и от людей уважение.

– За синяки платят? – изумился мальчик.

– Конечно. Неужто ты не слыхал про потешные бои да про то, как об заклад бьются? Э… Да ты совсем зеленый стручок – в самом деле, жизни не знаешь. Хотя, оно и видно: ишь, ручки-то у тебя какие холеные. Да и репа – не на скудных харчах, видать, росла. Из богатой семьи? – и подмигнул Мелину.

Тот нахмурился и спрятал руки за спину.

– Ладно, не дуйся, – усмехнулся Ларик и взялся за объемный мешок, что лежал под кустами в тени. – Мне, в общем-то, все равно, откуда ты и куда бежишь – я сам такой. Садись – пшеничной лепешкой угощу.

– А я тебя – яблоками! – Мелин с готовностью схватился за свои запасы.

Глава четвертая

Кто хоть раз сидел на теплом песчаном берегу реки, под лучами солнца, в безветренную погоду и ел пшеничный хлеб с яблоком и вдыхал запахи осоки, тот знает, какое это наслаждение. Наверное, даже короли и лорды не поспорят с тем, что это здорово.

Именно так думал юный принц Мелин. Он уписывал за обе щеки чуть подсохшую и поэтому хрустящую лепешку и откусывал, брызгая соком, большие куски от желтых крутых боков кисловатого яблока. То же самое, но намного быстрее, проделывал Ларик. Потому что он был голоднее, а еще – он привык есть быстро, чтоб другие не обогнали.

– Семья у нас хорошая была, – рассказывал юноша, не отрываясь от еды. – Все, как положено: папа, мама, нас, детей, пятеро. Пока папа жив был – беды не знали: всем всего хватало, и еды, и одежи, и тепла, простора в доме. Отец у меня рыбачил знатно. А потом в одну из зим провалился он на реке под лед и утоп. Мда, вот так бывает, – Ларик вздохнул, вспомнив то горестное время. – Осталась мама наша одна да с пятью желторотами. Я старший был – сам ходил рыбачить. Но что мои уловы по сравнению в папиными? Вот тогда-то и научился быстро жевать, – хмыкнул, глядя на реку. – Потом еще хуже стало – напала на нашу деревню хворь нехорошая: горло у людей опухало, и сгорал человек от жара за три дня, а то и быстрее. Страшная хворь. Унесла она и мамку мою, и сестричек, и братиков. Я только и остался, самый старший – мне тогда лет тринадцать было. Пока всех схоронил, ни кола, ни двора не осталось – все распродал, раздарил. А как по-другому то? И отцу святому дай, чтоб службу справил, как положено, и носильщикам, чтоб гроб до кладбища донесли, и могильщикам, чтоб яму раскопали да закопали, и поминки ж надо делать, чтоб о покойнике никто плохого не сказал. Все я сделал, что мог, последний долг родным своим отдал. И не думаю, что попрекнут они меня на том свете… Ну, с мертвыми распрощался – надо дальше жить. А жить и нечем. В нахлебники я пошел. Ой, несладко в нахлебниках. Работы столько было, что кони тягловые наверно меньше работают. Позеленевшей коркой, кружкой воды – всем попрекали, словно дармоед я какой. Потому собрал все, что мог, своё, и пошел в бродяги…

Мелин слушал, широко раскрыв глаза, и в них поблескивали невольные слезы. Рассказ Ларика был короток и прост, без оханий и жалоб, но те несчастия, про которые он говорил, вдруг перевесили все горести принца. Но все-таки Мелин ни на минуту не пожалел, что покинул Кленовую усадьбу. Наоборот, посчитал, что все вышло так, как и нужно было. Если бы он не встретил Ларика-Плаксу, то не узнал бы о том, что есть на свете беды страшней и горше.

– Уже два года хожу-брожу по Лагаро, – говорил, меж тем, Ларик, рисуя большим пальцем ноги какие-то цветы на песке. – И много повидал, много узнал. Как только на хлеб ни зарабатывал. И в трактире прислуживал – плошки, чашки мыл, и в кузне мехи раздувал, да тяжело это мне далось, и у скорняка кожи мял. Бывало, каюсь, приворовывал, – тут парень покраснел и опустил глаза в коленки, – да только с голодухи это было. Потом вот открыл еще способ деньги добывать, – и пару раз ударил кулаком в воздух, иллюстрируя найденный способ. – Связался в свое время с одним таким бойцом – прислуживал ему. Он мне и показал кое-что из мордобойного дела, разъяснил, что и как в нем. Попробовал я раз, попробовал два. Дело нехитрое – бейся, пока ноги держат. Даже побитому заплатят – за то, что побои терпел, с арены не уходил. А если большие ставки на боях, так и побитому больше перепадает. Правда, и драка тогда бывает жесткой – для красоты картины, – последнее сказал важно, слегка растягивая слова. – Это мне так один хозяин бойцовского дома объяснил. Чем красивше драка, тем больше зрителей, тем больше ставок…

– А не страшно? – спросил Мелин.

– Первое время было страшно. Потом привык. К тому же мои противники такие же, как я – недоросли были. Наши бои так и называются – цыплячьи. Есть еще заячьи драки – там парни постарше махаются, лет им по двадцать. А есть бои бычьи – вот уж там и убить могут. Ударил в висок или в печень слишком сильно – и выноси ногами вперед. Зато победитель много монеты звонкой забирает… Вот вырасту, поднаторею в заячьих драках и тогда уж стану метелить быков! Предлагаю и тебе этим делом заняться, если, конечно, других планов нет. Способности к мордобою у тебя – то, что надо. Тут уж ты мне поверь.

– Я подумаю, – пообещал мальчик. – А сейчас ты куда?

– В село Оброти. Там через пару дней праздник Веселых снопов. Гуляния, угощение. Конечно, и потешные бои будут. Думаю неплохо там заработать. Справлю себе новую куртку, башмаки, – Ларик говорил мечтательно. – Зима не за горами – надо бы похлопотать.

Мелин покивал головой, внезапно сообразив, что, в самом деле, еще два месяца, и ударят декабрьские морозы. А зимы в Лагаро были снежными и холодными, многие реки, даже такие большие как Вирка, замерзали.

– Ну, на зиму мы в город подадимся, – продолжал Ларик, проверяя, не высохла ль рубаха. – Найдем там работу в каком-нибудь кабаке или богатом доме: печи топить, воду носить, на кухне прислуживать, – это дело мне знакомое, и тебя научу. Если хорошую одежонку заимею, легче будет пристроиться. Господа не любят оборванцев всяких нанимать. Ну, что? Ты со мной?

– Конечно! – с готовностью согласился мальчик.

Мелин уже твердо решил, что Ларик-Плакса будет его проводником в том новом мире, в который он попал. Одному, чувствовал он, никак не справиться.

– Тогда собираемся, братишка, и – в путь дорогу. Надо до темноты хоть ночлег какой найти. А то в лесу опасно ночью.

Говорить Мелину 'собирайся' было лишним. Поскольку больше времени для сборов понадобилось самому Ларику. Он довольно долго возился с ветхой курткой, которая не до конца высохла: завязывал какие-то там шнурочки, сцеплял крючочки. Наконец, облачившись и забросив на плечо мешок, он махнул рукой куда-то на запад:

– Оброти там. Вперед!

Мелин, терпеливо ждавший окончания сборов, точно так же поступил со своей поклажей, и оба мальчика, балагуря о том, о сем, потопали по берегу реки. Туда, куда текла вода. Идти по упругому песку было легко и приятно.

– Что за речка? – спрашивал принц.

– Речка Резвая, – отвечал Ларик. – Красиво ее назвали, да?

Мелин согласился.

– Она сама красивая, – продолжал юноша. – И большая. В нее впадает Вирка. А сама Резвая течет на запад, к Тусклому морю. Это очень далеко – все Лагаро надо пройти, а за Лагаро – графство Жунн и ничейные Пустые земли. Вот уж за ними – Тусклое море. Берега его – все сплошь неприступные скалы. Нет там ни одной бухты, чтоб кораблям приставать удобно было. Потому-то те земли никому не нужны. Ни торговать, ни хлеб растить, ни садов разбивать там невозможно…

– Тебя учили географии? – спросил Мелин, дивясь познаниям крестьянского сына.

– Гра-графия? – в свою очередь подивился непонятному слову Ларик. – Это что такое?

– Наука о том, какие моря, реки, горы, долины и страны есть на белом свете.

– А, – протянул Ларик. – Неа, не учился я такой науке… Хы, гра-графия… Просто в одну из зим я прислуживал в южном Тэльграде старичку интересному. К нему всякие важные господа сыновей своих в учебу водили. Вот про эти самые горы да реки он им и рассказывал. А я, бывало, дров в комнаты наношу, камин да грубку растоплю, приберу щепки да мусор, а сам сяду за сундук дубовый и слушаю, как мой хозяин лентяям шелковым всякое интересное про страны дальние рассказывает. Он вроде и замечал, что я ухо приклеиваю, а не гонял – добрый был старичок… Думаю вот: может и эту зиму у него переждать? Побалуемся в Обротях и можем на юг двинуть – в Тэльград.

– Твой хозяин, наверно, был учителем этой самой географии, – засмеялся Мелин.

– Должно быть, – кивнул Ларик. – А ты что ж? Учился, раз слова такие мудреные знаешь?

Принц кивнул.

– Что ж. Стало быть, ты, в самом деле, не из простой семейки, – хитро ухмыльнулся парень.

Тут он заметил, как потемнело лицо у мальчика, и поспешил его успокоить:

– Ладно, не надувайся снова. А то мало ли, навешаешь мне еще люлей. А мне того тычка в живот хватило – ей-ей… Ну, любопытный я, так это ж простить легко. У меня, может, давно компании поболтать не было. Так что, не дуйся.

– Я просто из дома убежал, – вдруг признался, вздохнув, Мелин. – Мама моя умерла, давно-давно. А отец меня не любит, даже видеть не хочет…

– Это еще почему? Ты ж вроде парень боевой!

– У моего отца новая жена и новые дети. Вот так. А я – лишний, – последнее принц процедил сквозь зубы и в сторону.

Ларик пожал плечами. Он был не особо силен в разборе проблем такого рода, поэтому, чуть поразмыслив, сказал следующее, вполне подходящее крестьянскому сыну:

– Ну, оно в жизни всякое бывает. Может, это дело временное. Отец родной все-таки… Может, тебе стоит возвратиться? Я б тебя провел…

– Да ни за что! – внезапно выкрикнул Мелин: слишком живо вспыхнули в его памяти и объявление герольдом воли короля, и маки на полотне, над которыми он трудился, прикусив в порыве старательности язык, и пожираемый огнем свиток со стихами, что писал для отца, и еще кое-что. – Никогда! Потому что… потому что… Да! Знаешь? Ведь мой отец убил мою мать! Вот почему! Он мне враг навечно!

Наконец-то сказал то, что его давно мучило и просилось стать высказанным. Пусть даже вот так – первому встречному, совершенно незнакомому парню, заплатанному бродяге, лохматой деревенщине. Ах, как стало легко, с каким наслаждением вздохнул он – словно какие-то обручи с груди упали и позволили полнее дышать. И слезы вдруг брызнули из глаз. Слезы уже не детские, а слезы человека, который вдруг осознал свою беспомощность и безысходность своего положения. И слезы тоже принесли облегчение.

– Э, братишка, – сокрушенно покачал головой Ларик. – Да ты плакса – не хуже меня.

И притянул Мелина к себе, и обнял, крепко-крепко, как старший брат младшего, потом заговорил:

– Судьба нам быть вместе. Раз уж мы оба на слезы так поспешны. И не бойся – я тебя не обижу и в обиду не дам. Вместе яблоки ели – вместе и по свету пойдем.

– Пойдем, пойдем, – хлюпнул носом принц.

Тут Ларик встрепенулся:

– Ого! Да ты смотри – темнеет уже! А ну, давай, пока светло, нору какую поищем, чтоб схорониться.

Он был прав – солнце огромным красным диском уже коснулось края леса на том берегу реки. Стоило подумать о ночлеге.

'Нора' на их счастье нашлась быстро: ребята попросту заползли в огромное прогнившее внутри дерево, что упало в мох, а возле входа в такое убежище Ларик, ловко и быстро чиркая огнивом, разложил костерок.

– Садись ближе, – сказал приятелю. – Так теплее. Ужинать не будем – еду надо беречь. Так что, спи давай, а я покараулю. Потом я тебя разбужу, и ты сторожить станешь, а спать уже я буду.

Мелин послушно сел ближе к Ларику, а тот набросил на его и свои плечи выуженный из мешка драный, шерстяной плащ, и через пару минут уставший принц заснул, как убитый. Даже агрессивно сновавшие комары не могли потревожить мальчика: слишком много необычных событий обрушилось на него за один этот день.

Ларик одной рукой поддерживал мальчика, а другой то и дело бросал в мирно горевшее пламя хворост. Его ребята много насобирали и сложили про запас у кострища, чтоб было чем ночью поддерживать огонь.

Солнце уже совершенно спряталось где-то на далеком западе, и в лесу зашелестел листвою прохладный ветер. Он поднимал сырые запахи из мха и заставлял пламя костра тревожно дрожать. Заухал среди мрачных и сонных деревьев проснувшийся филин – пришла его охотничья пора. То и дело трескали где-то в глубине бора ветки под лапами каких-то зверей-полуночников.

– Кабаны, что ли? – зевнул Ларик.

Он не боялся – привык ночевать в лесах и полях. Потому кинул очередную порцию хвороста в костер, и огонь пыхнул веселее, разгоняя ночные тени.

Ларик довольно улыбнулся, скосив взгляд на громко сопящего Мелина. С раннего детства привыкнув жить в большой семье, Ларик теперь постоянно страдал от того, что остался один. Хоть и прошло несколько лет с того времени, как похоронил паренек братьев, сестер и матушку, лишился дома и родины, а не мог он привыкнуть к этому. Может, и слезы его частые, пусть и от болезненных ударов во время драк, были выходом этой горечи и обиды на несправедливую судьбу.

И теперь эта самая несправедливая злодейка преподнесла ему что-то вроде подарка – младшего братца Пека (так он уже про себя звал Мелина). Пек, судя по всему, был плохо знаком с самостоятельной жизнью. Поэтому юноша, глядя в огонь, уже строил планы о том, как будет заботиться о младшем братце и станет обучать его хитрой науке 'уметь выживать'.

– Мы с тобой еще всем покажем, – бормотал Ларик, позевывая и потирая чесавшиеся глаза. – И будут у нас с тобой сапоги крепкие и рубахи шелковые. И даже дом свой собственный…

Глава пятая

Ночевка в лесу прошла спокойно, погода обещала быть хорошей, в дороге ребята ели все те же пшеничные лепешки, яблоки Мелина, много разговаривали и часто смеялись: Ларик рассказывал про всякие забавные случаи из своей бродяжной жизни.

В село Оброти мальчики благополучно добрались к полудню.

Уже у самой околицы стало ясно, что праздник Веселых снопов будет веселым и разгульным. На главных воротах развевались гирлянды разноцветных флажков, частоколы были украшены пышными венками, по улицам ходили улыбчивые люди, одетые нарядно и ярко, и отовсюду слышалась задорная игра музыкантов на дудочках, свирелях и барабанах.

– Здорово! – не сдержал восхищения Мелин.

– Это только начало, – подмигнул ему Ларик. – Пошли на лысое место – там всякие лавки да палатки потешные. Там и бойцовская арена должна быть. Найдем ее хозяина, потолкуем о найме.

– Лысое место? – не понял мальчик.

– Эх, Пек, да ты как вчера родился, – засмеялся юноша. – Лысое место – это что-то вроде главной площади на селе. Площадью его называть – перебор значительный. А вот лысое место – самое то. Там ярмарки устраиваются, гуляния. И оттого, что люди там постоянно толкутся, не растет там трава. Оттого и место лысым прозывается. Понял?

– Все понял, – тряхнул головой Мелин. – Спасибо.

– Это за что же? – теперь Ларик удивился.

– Ну, за то, что все разъяснил.

– Ха! Ну, ты прям вельможа какой-то – за такие пустяковины и спасибо! – еще пуще расхохотался парень. – Ты это брось. Я тебе еще не раз что-нибудь объяснять стану – спасибов не напасешься!

– Хорошо, – опять кивнул принц.

– Пошли уж, младший брат, – все смеясь, похлопал Мелина по плечу Ларик. – Ищем лысое место. А это просто: все улицы в деревне к нему ведут. Вот тебе еще объяснение…

Деревенская улица понравилась бывшему затворнику. Ровная и чистая (ее прибрали к празднику), с рядами аккуратных, хоть и разных, заборов, за которыми виднелись щедрые на урожай кроны плодовых деревьев. Каждая калитка была особой – с какими-нибудь забавными украшениями или рисунками. Домики тоже радовали глаз – все разноцветные, крепкие и широкие в подошве, с высокими крышами. И вот крыши в Обротях (это Мелин заметил) все были зеленого цвета.

– Это почему так? – спросил он Ларика.

– Может потому, что крыши красил какой-нибудь маляр-наймит. Крышу красить сложней, чем стены дома. Вот, думаю, жители Обротей и наняли какого-нибудь мазилу, дали ему краски на все крыши сразу, и он им все и покрасил.

Мелин чуть было вновь не сказал приятелю 'спасибо', но вовремя спохватился и просто улыбнулся.

Ему все было интересно: до сего дня не видел он ни деревни, ни крестьян за их обычными делами. И голова его поэтому крутилась туда-сюда, а глаза жадно ловили все новое и интересное.

Там босоногая девушка бежала с коромыслом и ведрами к колодцу, там мальчишки – его ровесники – гоняли в пыли мяч и махали руками, кричали друг на друга, там ехала повозка с корзинами, полными румяных пирогов, там спешила кудато толстая тетка в ярком платье и белом платке, с гусем под мышкой. И людей, было много людей. Много новых звуков и запахов…

Ларик внезапно протянул Мелину мягкий, еще теплый бублик:

– На-ка, лопай.

– Откуда? – удивился мальчик.

Он помнил, что кроме черствых лепешек да фляжки с водой у Ларика в мешке ничего не было.

– Откуда, откуда, – усмехнулся парень, хитро щурясь. – С неба свалилось.

Тут Мелин увидел проходящего недалеко толстого румяного торговца с большим деревянным подносом, и на подносе этом – точно такие же бублики.

– А, купил…

– Точно – купил, – кивнул Ларик, ухмыляясь.

И Мелин, улыбнувшись заботливому приятелю в ответ, вонзил зубы в душистый и теплый бок выпечки.

Улица, как и говорил Ларик, привела ребят к лысому месту.

Вот тут уж глаза Мелина округлились еще больше. Чего только он ни увидел на показавшейся широченной деревенской площади: прилавки с пирогами, хлебами, сладостями, яркими платками и лентами, всевозможными украшениями для красавиц, палатки торговцев обувью, одеждой, кухонной утварью и прочими нужными в крестьянском хозяйстве вещами. А народу сколько было!

– Весь мир, что ль, сюда съехался? – не сдержал удивления мальчик.

– Весь не весь, но половинка – точно, – в который раз посмеялся над его словами Ларик. – Ты, братишка Пек, еще города не видел. Вот уж там рот у тебя, может быть, даже порвется… Теперь же смотри – не зевай, и ворон не лови, а то последнего добра лишишься. Воров на таких праздниках – хоть отбавляй.

– А зачем мне ворон ловить?

И снова Ларик покатился со смеху:

– Ты уморишь меня, братишка!

Мимо них протопал дивный человек на высоких раскрашенных в красные спирали палках-ходулях, за ним шагал другой ловкач, весело подбрасывая три разноцветных полосатых кольца. Оба были в пестрых, лоскутных нарядах, смешных остроконечных шапках и с потешно размалеванными лицами. Они то напевали веселые и бестолковые песенки, то задорно кричали:

– Балаганчик папаши Пуха! Заходите в балаганчик папаши Пуха! Только там едят огонь и льют воду из ушей! Только там ходят по канату и прыгают выше головы!

– Эй, парни, здорово! – окликнул их Ларик. – А где тут бои потешные?

– Вон туда иди, – махнул рукой жонглер. – Там, откуда больше ругани и воплей несется, там и арена. Папаша Влоб там всем заведует.

– Спасибо, братец, – юноша кивнул размалеванному и пихнул Мелина. – Слышь, подмечай все.

– Влоб? Имя такое странное, – сказал мальчик, когда они отошли от жонглеров.

– Почему ж странное? – пожал плечами Ларик. – У каждого делового – у того, то есть, кто дело свое имеет – есть какое-нибудь прозвище. Слыхал, как клоуны эти своего папашу называли? Папаша Пух. Может он пухлый. А того, к которому мы идем наниматься, прозвали Влоб. Это наверно потому, что любит он по лбу бить неслухов всяких. Ну, без битья при обучении – никак. По-другому наука в тыкву не лезет.

– Ага, – мотал на ус Мелин. – А твое прозвание? Плакса? Ты разве тоже деловой?

– Ну, не только деловые прозвания имеют. Могут и простого человека как-нибудь обозвать. Это если у него черта какая особенная есть. Я вот Плакса. Ну а ты вот еще не дорос до прозвища. Кто знает, может каким Костоломом обзовут. Да и прозвание меняться может, как и человек – раз и станет из толстого худым, а из злого добрым… Хотя последнее – вряд ли, – хмыкнул Ларик. – Ну, пошли-ка быстрей. А то мало ли – у папаши Влоба места для нас уже не будет…

Папашу Влоба они нашли именно там, куда махнул рукой жонглер. И оттуда, в самом деле, неслись брань и звуки драки: на небольшом пространстве, огороженном веревкой, натянутой на четыре расставленных квадратом колышка, бились кулаками два парня, по виду – одногодки Ларика. Влоб – невысокий, но широкий и плотный мужичок с красным лицом и обширной лысиной – стоял у одного из колышков и рявкал раскатистым басом на дерущихся: