Текст книги "WW III. Операция «Эпсилон»"
Автор книги: Игорь Азерин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)
На востоке огромный, широкий, клубящийся столб дыма поднимался к облачному небу. Столб состоял из чёрных и серых завихрений, но чем выше, тем светлее он выглядел. Горели северо-восточные кварталы города. Ильяс вспомнил, что дарил сыну недорогой детский бинокль семикратного увеличения. Он быстро направился в детскую и сразу же увидел его на одной из полок, где тот обычно и занимал место. Возвратился на лоджию и поднёс бинокль к глазам. Прибор был всё же игрушкой и, даже если имел заявленное семикратное увеличение, видимость давал неясную и затемнённую.
На самом краю дымового столба, примерно вёрстах в трёх, можно было разглядеть вырывающиеся из окон языки пламени. Дальше была сплошная чёрная муть. От границы горящего пространства до этой непроницаемой мути были видны полыхающие крыши, наверное, вспыхнувшие от теплового излучения ядерного взрыва. От плоских крыш старых многоэтажек поднимался беспросветно чёрный дым, от скатных кровель новых и частных построек – более светлый. То тут, то там возникали вспышки оранжевого и красного пламени. Приглядевшись, Ильяс понял, что это взрываются колёса и бензобаки горящих автомобилей.
Граница круга сплошных пожаров проходила примерно между улицами Ипподромской и Трикотажной: большая часть сектора частных домов, в просторечье называемого «Шанхай», была скрыта за стеной пламени и дыма. Более-менее просматривающееся пространство представляло собой хаос разрушения и огня. Многие крыши построек снесло, кое-где взрывался газ и до Рахматуллина звук этих взрывов доносился спустя несколько секунд.
Севернее виднелась жилая башня у парка «Эдемский сад»: её верхние этажи были объяты огнём. Чуть дальше бросала в мутный воздух клубы чёрной копоти крыша Ледового дворца. Южнее горели ангары и цеха промышленных кварталов Дзержинского района. Оттуда так же доносились приглушённые раскаты взрывов и тёмная пелена время от времени прорывалась всполохами красного пламени.
Стоял гул. Тот самый, что слышен был ещё в районе станции (и даже от нахаловок) – гул огромного пожара, в который слились шум языков пламени, грохот рушащихся строений, треск раскалённого железа, хлопки рвущихся шин и прочие звуки, сопровождающие горение и разрушение. Ветер дул с запада и юго-запада, то есть примерно с того направления, откуда Ильяс смотрел на огненное море, но и здесь ощущался запах гари.
В воздухе, на краю огненного круга, очерченного ядерным пламенем, были видны с десяток вертолётов. Время от времени некоторые из них совершали посадку, в течение нескольких минут находились на земле, а затем взлетали и удалялись в северо-западном направлении. «Подбирают людей», – предположил Ильяс. По периметру огня он разглядел пожарные и медицинские машины с проблесковыми маячками. В дымной пелене хуже прочего транспорта были заметны окрашенные в защитный цвет армейские грузовики и бэтээры, но их было много. Кроме того можно было рассмотреть большое количество людей. По Ипподромской улице, по Красному проспекту струился буквально людской поток. У Рахматуллина защемило сердце: скоро и ему предстояло влиться в этот поток, стать его каплей.
Ильяс хотел уже возвратиться в комнату, но в этот момент взвыли сирены сигналом «Внимание всем». Короткое завывание, после чего из десятков репродукторов зазвучали речь: «Внимание! Внимание! Граждане! Говорит оперативный дежурный штаба гражданской обороны по городу Новосибирску. Слушать всем! Начинается прямая трансляция из Москвы! Граждане, прослушайте обращение Председателя правительства Российской Федерации и исполняющего обязанности Верховного Главнокомандующего…» Примерно через минуту началась трансляция. Ильяс застыл и слушал.
Наконец было разъяснено, что произошло. Уже не со слов таксистов, солдат и полицейских, а от самой власти. Из Москвы. Значит, стоит Москва! Значит, американцам не удалось сокрушить Россию даже двумя атаками. Но они убили вожака – умного, сильного, харизматичного вожака, который и восстановил страну до такого уровня, что она могла сопротивляться наглому ковбою, страдающему манией величия. Они убили вожака и начали атаку, надеясь на заминку Москвы, на растерянность российской власти, на неосведомлённость людей.
Рахматуллин дослушал обращение Председателя правительства, после чего отнёс в детскую бинокль, положил его на место. Прошёл в кухню. Сразу увидел записку жены, прижатую магнитом к дверце холодильника. «Или, мы в подвале. Ждём тебя», – русским языком гласила записка, синим фломастером на листе рисовального альбома. Ильяс тотчас кинулся вон из квартиры.
– Рахматуллины где? – спросил он у кого-то, заходя в подвал, и не дожидаясь ответа, двинулся вглубь тёмного пространства.
– Рахматуллины! Айнура!
Он что-то задел ногой.
– Ну вы! Осторожнее! – огрызнулась из полумрака женщина, сидящая на бауле в проходе, и добавила уже еле слышно. – Ошалел совсем.
– Айнура! – выкрикнул Ильяс, сделав ещё несколько шагов. – Ильгис! Вы где?
И откуда-то слева донеслось:
– Папа!
И через мгновение:
– Или! Здесь! Мы здесь.
…
– Ты нас нашёл, – полушёпотом произносила плачущая Айнура. – Я знала. И детям говорила, что ты нас найдёшь.
– Папа, а почему ты так долго не приходил? – вопрошала маленькая Гулечка. – Ты на машине так долго ехал?
– Пап, ты слышал, как взорвалась бомба? – задавал вопрос, похоже, не очень напуганный происходящим Ильгис, и тут же поправился. – Взрывались бомбы… А ты видел ядерные грибы?
А Ильяс молча обнимал жену, дочь, сына. Он хотел ответить, сказать слова успокоения, но боялся, что голос выдаст его чувства, от которых подступили слёзы и сбилось дыхание.
Но вот он сжал волю в кулак, произнёс тихим, но достаточно низким и твёрдым голосом слова успокоения. Сказал нужные слова… жене, дочери, сыну.
Какая-то пожилая женщина спросила Айнуру:
– Что, Анечка, нашёлся твой муж?
– Да. Он нас нашёл, – отвечала та.
– Хороший он у тебя, – женщина вздохнула, помолчала несколько секунд. – Может и за мной приедет дочка, забрать меня? Ведь потеряю я её совсем.
Айнура не отвечала, поглощённая радостью встречи с супругом. Потом Ильяс сказал:
– Всё, пошли. Надо уходить отсюда. У вас есть респираторы?
– Есть! – опережая мать, выкрикнул Ильгис. – Вот такой есть!
Он схватил какой-то полиэтиленовый пакет и достал из него респиратор.
– И у меня! Там мой тоже есть. Мой! – Гулечка запустила руку в пакет.
– Нам дали солдаты. Приехала машина, и солдаты раздали всем вот это, – объяснила Айнура.
– А почему в пакете? Надо при себе носить.
– Один уже потеряли они где-то. Нам другой соседка дала. Я их поэтому положила туда.
– Ну, хорошо. Радиация совсем слабая, но от пыли лучше их надеть, – Ильяс чуть посторонился пропуская к выходу семейную пару с детьми. – Надевайте их и пойдём. Здесь нельзя оставаться. А где старший по дому? Где правление?
– Здесь они. Вот тут, за углом. А ты что хотел?
– А у них тоже респираторы? Или они себе противогазы нашли? Они вообще организовали как-то защиту людей? Что они делали?
– Ничего не делали. Тоже тут были.
– А что они могут? – подал голос какой-то мужчина из полутьмы. – У них какие-то полномочия особые?
– Я был в другом доме, там тоже люди прятались в подвале, но там комендант дома сам поехал в военкомат и достал противогазы, ОЗК, аптечки, дозиметры. Там генератор подключили и в подвале есть свет, а не как здесь – фонари. Туалет сделали, воду запасали, врачей организовали. Здесь сделали так?
После некоторой паузы завязался разговор. Кто-то сказал, что всё зависит от конкретного человека, другой говорил, что надо вообще уходить отсюда, пробираться в запасной район, подальше от города, третий рассуждал, что если сам о себе не позаботишься, то останешься ни с чем… Ильяс же сказал Айнуре: «Я сейчас», – и направился туда, где вроде бы находились старшие по дому и подъездам.
Из числа членов правления тут были двое, ещё один самостоятельно «эвакуировался» незадолго до второго налёта. У этих двоих Ильяс пытался узнать, как будет происходить эвакуация жильцов дома, каким образом будет производиться охрана жилья, что с водопроводом, электричеством и канализацией? Уже сейчас в подъезде запах канализации. Но старшие ничего толком не могли ответить. У них де нет никакой власти, а всё происходящее так неожиданно…
Ильяс махнул рукой и возвратился к семье.
– Всё, уходим, – сказал он Айнуре. – Вещи где наши?
Она указала на две сумки и два пакета. Ильяс поднял на руку Гулечку, выбрал сумку потяжелее.
– Пошли! – и повёл семью к выходу.
Они были не единственными, кто покидал подвальное убежище. Ещё одна семья из пяти человек уходила перед ними, и кто-то уходил за Рахматуллиными. Айнура сказала, что уже многие ушли, и когда по громкой связи было объявлено об особом режиме эвакуации в соседних районах, то народ под шумок решил присоединиться к этому режиму.
В холле, у открытой двери неработающего грузового лифта, Ильяс выразил сомнение супруге, стоит ли подниматься наверх всем, чтобы забрать ещё какие-то вещи? Но решили идти всей семьёй. На четвёртом этаже встретили молодую пару с ребёнком. Айнура с ними была знакома: сейчас они забрали некоторые пожитки и отправлялись к родителям в деревню. Когда Айнурины знакомые спустились этажом ниже, Ильяс объявил жене, что тоже собирается отправить её с детьми к своим родителям. В любом случае из города он их вывезет.
Поднимались на пять минут, но задержались значительно дольше. Со времени второй атаки Айнура с детьми ещё не была в своём жилье. Теперь её поразил и огорчил урон, нанесённый квартире. Дети тоже были поражены, и, не обращая внимания на предостережение матери быть осторожнее из-за осколков стекла, немедленно кинулись к выбитому окну в комнате, а затем на лоджию, чтобы посмотреть на облако взрыва и пожары. Как и следовало ожидать, через несколько секунд малышка громко заплакала и сорвала с лица респиратор – порезала пальчик! После этого Ильяс уже строго запретил детям прикасаться к стеклу и выходить на лоджию, а потом и вовсе отправил их в свою комнату, где и окна были целы, и не было сквозняка.
Рахматуллин достал дозиметр и замерил уровень радиации. Здесь он составлял почти 0,37 мкЗв/час. Да, постепенно уровень снижался, но, как предположил Ильяс, сразу после взрыва в квартире было две – три единицы. Отсюда до эпицентра возле аэродрома не более восьми вёрст. На обоях чётко видно тёмное пятно проекции окна, выходящего на восток: похоже, взрыв произошёл на небольшой высоте. Другое окно было частично занавешено и гардины полиняли в тех местах, которые попали пол лучи термоядерной вспышки.
Решили навести хоть какой-то порядок. Женщина подмела пол, убрала в кухне воду, просочившуюся из оттаивающего холодильника. Это была почти единственная вода в квартире. Ещё была вода в унитазном бачке, и именно оттуда пришлось её брать, чтобы промыть рану у Гулечки. В туалете, в ванной и в меньшей степени на кухне воняло. Как выяснил Ильяс, запах был из-за того, что в гидрозатворах ванны и унитаза, которые не позволяют воздуху из канализационных труб проникнуть в помещения, не было воды: вероятно, её выдавило во время прохождения ударной волны. Унитазом члены семьи воспользовались по назначению, чтобы повысить уровень жидкости в затворе, отверстие в ванне закрыли тряпкой и скотчем, над раковиной умывальника – мыли руки и Гулечкин пальчик, а на кухне – хозяйка выжимала половую тряпку.
Рахматуллин вытащил из хозяйственного шкафа аккумуляторный шуруповёрт, саморезы, отрезки ламината и вагонки, оставшиеся от обустройства лоджии – он хотел закрыть разбитые окна. Посоветовавшись с супругой, взял для этой цели небольшую ковровую дорожку в прихожей. Айнура принесла ему старый плед, одеяло, скатерти. Шуруповёртом, однако, не удалось нормально попользоваться, потому что аккумуляторы были сильно разряжены, а подзарядить их теперь не было возможности.
Вновь активировалась громкая связь. Все прислушались. Женщина-диктор оповещала о том, что в городе организуется эвакуация населения. Формируются транспортные колонны для вывоза людей в безопасные районы области. В первую очередь будут эвакуированы женщины с детьми до четырнадцати лет и беременные. Также предлагалось выходить из города пешим порядком или на личном транспорте, но так, чтобы все пассажирские места были заняты. Штаб гражданской обороны предупреждал при этом, что доставка топлива в город затруднена, а в области растут очереди за бензоколонках. К работникам оборонных и научно-исследовательских предприятий, медицинских, аварийных, правоохранительных организаций штаб ГО обращался с просьбой повременить с эвакуацией и приготовиться к вывозу части оборудования и материальных ценностей. Всё это не касалось районов с особым режимом эвакуации.
Текст, читаемый диктором, был длинным и повторялся раз за разом, поэтому супруги, послушав сообщение несколько минут, снова взялись за дела. С хозяйством управились около пяти часов вечера, Айнура успела ещё и покормить детей. Большую часть продуктов, хранившихся в холодильнике, пришлось выбрасывать, в том числе и несколько килограммов мяса – просто не было способа его приготовить (плита – электрическая). Что-то взяли с собой, в основном для малышей: фрукты, творожки, выпечку. Вещей набралось: две сумки, уже прежде собранные Айнурой, а теперь слегка дополненные, чемодан на колёсиках, два пакета с едой и мелочью первой необходимости.
Перед уходом вышли на лоджию. Движение на улицах усилилось. Теперь кроме машин спасательных служб и военных можно было видеть много фур и автобусов. Иногда даже на ходу, только притормаживая или останавливаясь на перекрёстках, они подбирали людей. Ильяс, поглядев немного в бинокль, отдал его сыну, а сам задумался о том, не попытаться ли выехать из города на машине? Возможно, в этой суматохе можно безо всяких документов выбраться хотя бы на окраину. В потоке машин было немало и легковых. С детьми, с поклажей, да ещё и в преддверии сумерек, пожалуй, имело смысл рискнуть. Ещё надо где-то раздобыть воду, о чём уже пару раз напомнила Айнура.
Ильгис обратил внимание родителей на два автобуса и фуру, подъехавшие к восемьдесят седьмому дому по Кропоткинской. Двигаться дальше они не могли, так как улица тут сужалась, но там находилась небольшая площадка, возле трансформаторной будки и мусорки, где транспорт и стал разворачиваться.
– Смотри, Или, – обратилась Айнура к мужу. – Мы же можем на этих автобусах ехать? Они же людей увозят?
Ильяс отбросил мысли об угоне автомобиля.
– Да! Пошли быстрее!
В эти небольшие автобусы люди спешили попасть в первую очередь, поэтому они были уже наполнены, когда Рахматуллины прибежали к месту погрузки. Пришлось размещаться в тентовом полуприцепе «Вольво». Ильяс примерно в середине кузова просто сел на пол, а Айнура с детьми расположилась на своей поклаже. Были среди беженцев и такие, которые захватили с собой стулья и табуреты, раскладывающиеся и обычные. Посадку контролировало отделение солдат, сопровождавшее транспорт на «тигре». Они же раздавали респираторы тем, у кого их не было. Правда, многие прятали свои респираторы, чтобы взять новые, и поэтому те быстро разошлись по рукам. Так же моментально и ещё до того, как Рахматуллины прибежали к месту эвакуации, разошлись несколько упаковок воды в полулитровых бутылках. Люди буквально рвали их из рук солдат, пытаясь опередить друг друга.
***
В путь тронулись в семнадцать тридцать. Однако, едва выехав на Красный проспект, остановились. Через минуту стало известно, что движение будет продолжено в составе колонны не менее чем из десяти транспортов. Ильяс, предупредив супругу, прошёл в заднюю часть прицепа, чтобы поглазеть на происходящее снаружи, а также послушать людей. Пассажиры расположились ближе к бортам, оставив посредине проход; позади, у откинутого брезентового клапана, стали постепенно собираться мужчины.
Подошли двое военных, предупредили: кузов желательно держать закрытым и рекомендовали не снимать респираторов и противогазов, потому что на проезжей части, в отличие от дворовой территории, довольно высокий уровень радиации и возможно попадание в организм радиоактивной пыли. Ильяс успел украдкой измерить фон: в кузове он был около полутора микрозиверта в час. Кузов не был герметичен, а потому бороться в нём с пылью было бессмысленно – проще было защитить органы дыхания личными средствами.
Громкоговорители с небольшими перерывами транслировали сообщение о порядке эвакуации и передавали сводку о состоянии радиационного фона в разных районах. На пересечении улицы Кропоткина и Красного проспекта инспектора ДПС и военные разруливали транспорт. Они останавливали машины, проверяли, есть ли свободные места, и, находя таковые, подсаживали пеших беженцев, всё более и более заполнявших улицы. Рахматуллин вместе со всеми наблюдал, как они тормознули «туарег» с непростым номером, который вела молодая дамочка.
Она ехала с сыном, мальчиком лет десяти, а несколько сумок положила не в багажник, а на задние сидения машины. Один из инспекторов чуть ли не под угрозой применения оружия заставил её взять с собой ещё троих пассажиров. Он помог разместить в багажнике их поклажу, а также сумки и пакеты дамочки, к которым она не позволяла притронуться, после чего громко напутствовал новых пассажиров словами:
– Если попробует вас высадить, сообщите любому патрулю её номер. Мы по закону о военном положении имеем право вообще забрать у неё внедорожник и пересадить вон в фуру. Только из-за того, что с ребёнком, мы этого сейчас не делаем, – он обратился к дамочке. – Слышите, гражданка? Только из-за ребёнка!
Двое солдат к этому времени содрали тёмную тонировочную плёнку со стёкол передних дверей. Дамочка, психуя, рванула машину с места, но метрах в тридцати перед ней другой инспектор, сделав несколько быстрых шагов к автомобилю, показательно дал короткую очередь в воздух из автомата: дамочка сразу снизила скорость, остановила машину. Инспектор подошёл ней, что-то сказал, делая резкие жесты, и халда продолжила путь уже не дёргаясь.
К прицепу подошёл мужчина с коробкой. Спросил, есть ли тут дети. Ему ответили, что имеется десятка полтора детей и подростков. «Вот, раздайте там», – сказал гражданин, протягивая коробку. Как выяснилось, это был владелец расположенной рядом кондитерской: он раздавал пирожные, торты и прочую выпечку, потому что его товар начинал портиться без электричества, да и не находил теперь покупателей. Мужчины передали гостинец вглубь кузова, и там он разошёлся по детским ручкам свёртками и маленькими коробочками с надписью «Лакомый кусочек». Женщины поторапливали детей, чтобы те, скорее съев сладости, вновь надели респираторы и марлевые повязки. Началось движение и шебуршение – это мамочки доставали салфетки и бутылки с водой для омовения испачканных рук и мордашек.
Подошли военные, попросили потесниться, подсадили двух женщин. Перед этим солдаты обыкновенными вениками обмахнули их одежду и обувь. В задней части прицепа теперь были почти только одни мужчины, а женщины передвинулись вглубь. Через четверть часа колонна состояла уже из десяти машин, но не трогалась. Говорили, что движение ограничивают, чтобы не превысить допустимую нагрузку на мосты, по которым проходят колонны.
Водитель пришёл посмотреть, что творится в прицепе его машины. Он был без респиратора, курил. Тот час ещё несколько человек сняли респираторы и закурили. «В сигаретах фильтр лучше, чем в респираторе», – шутил кто-то. Спросили у водителя, куда пойдёт колонна. Он точно не знал, но слышал, что после ударов в районе Обского моря, эвакуационные колонны стали направлять на запад: в Чулым, в Кочки. Ещё он слышал, будто могут направить колонну и в промежуточный лагерь для беженцев невдалеке от города, где уже распределят по другим колоннам и отправят каждого в зависимости от возраста, пола, специальности, а может, и от прежнего места жительства; де после бардака первых часов, власти стали приходить в себя и занялись тем, что уже давно в бумажных инструкциях расписано и ещё в Великую Отечественную дедами делалось.
Какой-то немолодой мужчина маленького роста, сухощавый, тёмный лицом, громко проговорил, подняв на лоб респиратор:
– Надо из города нам скорее выбираться. Американцы по ночам бомбят. Они по ночам бомбить любят. У них вся война ночью начинается. И в Югославии, и в Ираке, и в Сирии… везде! Вот сейчас стемнеет, и они опять ка-ак шарахнут!
Народ загудел, в основном поддерживая такую точку зрения. Из глубины прицепа донеслись женские оханья и слова: «В самом деле, чего стоим-то?» Женская тревога заставила и мужчин активизироваться. Двое парней возраста Ильяса, державшиеся вместе, спрыгнули на землю и направились в начало колонны, водитель тоже поспешил к себе в кабину.
Между тем колонна пополнялась новыми автомобилями и пассажирами и, как сообщили возвратившиеся вскоре парни, уже состояла из двенадцати машин: шести фур, четырёх автобусов и двух газелей. Кроме того они рассказали, что на выезде из города отдельный личный транспорт военные тоже организуют в колонны.
Через пару минут у борта прицепа появился майор МЧС. Он был в полевой форме, в бушлате. Опустив респиратор на подбородок, представился: старший эвакуационной колонны майор Ремизов. Объявил, что колонна практически составлена, ей присвоен артикль по названию района и номер: К-022. Спросил, выбран ли тут старший по салону. Народ молчал. Тогда майор поинтересовался, есть ли здесь такие, кто занимался организационной работой на производстве, в партии или ещё где-то. Вызвался мужчина лет тридцати пяти, аккуратно стриженый, светлый, с широко расставленными глазами.
– Я, – отвечал он. – Я в местных выборах участвовал, от «Единой России». В ячейке работал партийной.
Майор посмотрел на него… улыбнулся. Затем спросил у людей:
– Значит, из коммунистов или жириновцев нет никого? Те посамостоятельнее, поэнергичнее. Из «Народного фронта» тоже, понятно, никого нет.
После этого он попросил подойти ближе активиста, дал ему папку с несколькими листами бумаги и ручку, минуты две объяснял, что надо делать.
А надо было составить списки по категориям: женщин с детьми младше четырнадцати лет; школьников старше четырнадцати и студентов; технических специалистов с точным указанием специальности и разряда, а также занимаемые за всё время должности; людей возраста старше шестидесяти; прочих, с указанием пола, возраста, образования, рода занятий, состояния здоровья, воинской обязанности. На разграфлённых листах имелся перечень сведений, которые надо внести в документ, но майор дважды повторил инструкцию. Мужчина выслушал его, а затем высказал сомнение в том, что успеет всех опросить до прибытия, к тому же в кузове становится темно.
– Попросите кого-нибудь помочь вам, – посоветовал ему офицер. – Двух-трёх человек. Сами решите кого, и попросите. Люди не откажут. Чем писать найдётся? Вот вам ещё три ручки. Да… и ещё один общий список. Себя не забудьте записать. Кстати, как ваше имя-отчество-фамилия?
Доброволец назвался, и эмчеэсовец внёс его в собственный список.
– Граждане! – обратился майор ко всем. – Назначаю вот этого товарища, Кузьмичёва Глеба Сергеевича старшим по салону. Прошу вас всех не отказывать ему ни в чём, а наоборот, помогать. Здесь надо составить списки, в которые обязательно запишитесь, чтобы получить место для проживания, продуктовый набор, работу, ну, и прочее. Помогите товарищу, поучаствуйте.
Народ, однако, сразу насел на майора – кто с просьбой, кто с претензией, кто с требованием. Тот замахал рукой, объясняя, что его полномочия распространяются лишь на время следования в колонне и только в её пределах. Он сообщил, что на данный момент радиационный фон лишь слегка превышен и продолжает падать. Но, вероятно, на окраинах города придётся проезжать через облако взрыва, то есть через зону сильного заражения, поэтому следует всем подготовиться. Если у кого-то нет противогаза или респиратора – заблаговременно сообщить об этом старшему по салону, а уж он постарается обеспечить всех защитными средствами. В меру возможностей, конечно. Пока следует самостоятельно делать повязки из подручного материала. Пообещал, что машины тронутся через несколько минут, и быстро исчез.
Водитель принёс походный фонарь, который сразу же подвесили к потолочной перекладине кузовного каркаса. Через час-полтора, когда наступят сумерки, без него не обойтись.
В восемнадцать двадцать прозвучала команда: «По машинам!» – и колонна К-022 тронулась с места. Вечернее солнце, проглядывая сквозь разрывы в тучах, густым кровавым тоном подсвечивало дымы пожаров. При этом облака на севере и западе налились коричневой краской, а участки чистого неба – оливковой. Мрачное освещение нагнетало тревогу, ожидание беды.
Ильяс постарался укрыться от взгляда старшего по салону, когда тот обратился к спутникам с просьбой помочь ему заполнить листы. Ему не хотелось что-либо писать и вообще заниматься каким-либо делом именно теперь. Вызвались помочь пожилой мужчина, сразу надевший очки, и две женщины.
Рахматуллин заметил мужчину лет шестидесяти в лыжной шапочке и с высокими бровями. Он определил в нём соплеменника. Сделал несколько шагов, придерживаясь за перекладины кузова, поздоровался по-татарски. Тот так же ответил по-татарски, разговорились. Оказалось, нового знакомого зовут Рифат, живёт на улице Кропоткина, покидает город с невесткой и двумя внуками. Сын его работает в охране оборонного предприятия и был на службе, когда всё началось – прислал через товарища записку, в которой просил отца отвезти жену с детьми в Бугульму, в деревню, где в основном и живут их родственники. Сам Рифат тоже оттуда и там у него ещё два сына и две дочери; недавно похоронил жену, а в Новосибирске гостил у сына.
Они вместе прошли вглубь прицепа, где Рифат познакомил Ильяса со своей невесткой, Альбиной. Рахматуллин показал свою семью, расположившуюся метрах в трёх у другого борта. Айнура, оказывается, тоже нашла татарскую семью – семейную пару с детьми и их родственницу, также с ребёнком. Вскоре татарская община салона собралась в одном месте и это собрание придало её членам некоторой уверенности, какая бывает у родственного круга.
Колонна двигалась медленно – пятнадцать-двадцать километров в час, не больше – и с продолжительными остановками. Её обгоняли машины со спецсигналами и военные. Перед Димитровским мостом движение совсем застопорилось. Здесь скопилось много колонн, а на мост пропускали партиями, в зависимости от загруженности машин. Было много и пешеходов, в большинстве своём – мужчины. Женщин с детьми военные и полиция старались рассаживать в машины, но, как правило, они не разлучались с мужьями или детьми, если для тех не было места в транспорте. Впрочем, пешеходов было меньше, чем тех, кто покидал город на автомобилях.
Солнце спускалось за горизонт, небо почти полностью заволокло облаками. Ветер во время заката стих, но было заметно, что облака движутся, и движутся с юго-запада. На северо-востоке ярко алело зарево городского пожара. Сейчас были хорошо видны и последствия взрывов вдали от города: где находились пусковые площадки мобильных ракетных комплексов. В том районе горели леса и посёлки, и облака были освещены так, что казалось, будто восходит солнце.
Пахло гарью и пылью. Людей одолевали угнетённость и страх.
Быстро холодало, ноги мёрзли на тонких досках пола. Отопления в кузове не было, в то же время никто не решался опустить задний клапан тента, потому что с улицы доходили хоть какие-то вести, слухи, отдельные фразы, которые мигом обрастали подробностями и немного разряжали тяжёлое настроение. Впрочем, не всегда.
Во время одной из остановок несколько человек слышали, как какой-то военный рассказывал товарищу, что толпа в панике прорвала оцепление у Октябрьского моста. Там кто-то распустил слух, а может, просто высказался, что громадное радиоактивное облако, движущееся от водохранилища, через несколько минут накроет их, а радиация в облаке от нескольких взрывов такова, что убивает за четверть часа, а уж лучевой болезни никак не избежать. Люди, обуянные страхом, кинулись прочь, к ним присоединялись паникёры, не понявшие в чём дело, но выпрыгивающие из транспорта, идущего в колоннах… Кого-то затоптали насмерть, кто-то упал в реку, многие получили ранения. Даже взвод одной из рот оцепления поддался панике и побежал, бросив оружие… Три автомата так и не нашли.
Слухи, слухи полнили тревожную атмосферу. Про обращение Председателя правительства теперь говорили, что оно шло в записи, а сам он сидит в секретном бункере далеко от Москвы. В том, что Москва сохранилась хотя бы частично, на окраинах, народ тоже начал сомневаться. Впрочем, некоторые настаивали, что Москва защищена хорошо и наверняка стоит целёхонька под невидимым колпаком противоракетной обороны, мол, только москвичи из всей России сейчас в безопасности, а остальной народ гибнет и спасается бегством. Не было никаких вестей о других областях страны, о происходящем в мире.
Ильяс, посидев немного с семьёй и новыми знакомыми, вновь пробрался в заднюю часть кузова. После тоннеля под железнодорожными путями, в поросших кустарником и деревьями окрестностях Владимировской улицы и дальше, у Оби, людям была предоставлена возможность справить естественную нужду. Правда, возможность эта была дана детям, а взрослых просили потерпеть до того момента, когда колонна выедет за пределы жилой зоны. До этого родители на свой страх и риск покидали с детьми транспорт во время многочисленных остановок, чтобы те могли опорожниться. Пользовались остановками и взрослые, когда им было совсем невмоготу.
Мост проехали, стали двигаться шустрее. Пошёл девятый час вечера, было уже сумеречно. Теперь зарево пожаров стало видным и в районе Толмачёво, а также на юго-западе, в стороне гидроэлектростанции.
Громко заговорил, обращаясь будто бы ко всем, седой мужчина – высокий, складный, с длинными руками и пальцами. Ильяс прислушался.
– Всё не так делается, как предписано, всё наперекосяк. Я ведь занимался составлением плана эвакуации в своё время, в конце девяностых, ещё при Виталии Петровиче Мухе43. Он и подписывал план, который мы с коллегами составили. У нас три города с особым статусом гражданской обороны: Новосибирск, Бердск, Искитим44. Я не знаю, что у них творится, но, думаю, дела там не лучше, чем у нас в Новосибирске.
Ведь вот, наша колонна движется, а кто в ней? Да всех нас, считай, на улице подобрали. Приехали машины, погрузились, повезли. А как должно быть? Первым пунктом второго параграфа Плана эвакуации значится, что эвакуационные мероприятия осуществляются по территориально-производственному принципу, а уже остальное население вывозит в безопасные районы муниципалитет. То есть костяк должен быть производственный. Люди должны работать, оставаться на своих должностях, у своих станков… Жильё опять же там, где и предприятие. Зарплата, поликлиника, детсад… Производственный процесс должен продолжаться на новом месте. А у нас? Я вообще не слышал, чтобы у нас производство вывозили.
