Текст книги "Что мы можем знать"
Автор книги: Иэн Расселл Макьюэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)
17
Доступ студентов к ГИИ ограничен. Чтобы не впасть в зависимость, они общаются с ним только через назначенный терминал, а перерыв между сеансами составляет не меньше пяти дней. В основном проблемы ребят связаны с сердечными делами, родителями, музыкой, модой и деньгами. Они бормочут свои признания, задают вопросы и тут же получают ответы. Машина – обычно они называют ее так – понимает, когда ее просят написать курсовую, и в таких случаях отключается. В письменном виде ее рекомендации порой занимают полдюжины страниц текста с одинарным интервалом и выглядят, как мне кажется, вполне здравыми и основательными, хотя мое мнение разделяют не все. Тон у нее товарищеский. Ответ на тревожный вопрос девятнадцатилетнего парня может начинаться так: «По-моему, этим она хочет что-то тебе сказать, и я думаю, что тебе стоит посерьезней отнестись к своему собственному поведению и как следует его проанализировать. Вспомни, в какую историю ты влип в прошлом году».
Жизнь респондента известна ГИИ во всех мелких подробностях, а память у него, конечно, крепкая. Ребятам это нравится. Им приятно чувствовать, что они важны, нужны и достойны заботы. Они гордятся своими постоянно растущими личными делами, где фиксируются все их выходки, успехи и провалы. ГИИ похож на свойскую тетушку – участливую, требовательную и мудрую. Такой можно доверить секреты, которых не раскроешь ни родителям, ни близким друзьям. В иные личные дела добавляется за год страниц по двести с лишним. Студенты хвастаются друг перед другим полученными от ГИИ похвалами и упреками. Во взрослую жизнь они входят героями эпоса из пустяков и страстей. Молодожены могут разрушить брак, обменявшись файлами, но многие на этом настаивают. Люди продолжают консультации всю жизнь, уверенные, что ни государство, ни коммерческие организации не имеют доступа к их материалам. Но если признаешься в преступлении, то ГИИ тебя сдаст.
Большинство из нас, гуманитариев, не спешит делиться своими личными трудностями с безжизненной программой, какой бы продвинутой она ни была. Нам разрешено общаться с ней через день. У коллег из научно-технического сектора доступ не ограничен. Наши знакомые оттуда более расположены обсуждать с ГИИ свои браки и карьерные проблемы. В гуманитарном коридоре принято относиться к нему скорее как к инструменту для исследований. В ходе работы над своим проектом я получил от него полезные комментарии по части дополнительной литературы и социального контекста. ГИИ информирует меня о том, кто чем занят в моей области, кто может посягнуть на мою территорию и кто напал на интересный след.
К началу декабря 2120-го мои надежды на случайную удачу иссякли, и работа зашла в тупик. У меня появилось странное чувство, будто я слишком много знаю; обилие материала стало ощущаться как бремя. Я потерял ориентиры и ходил подавленный. По ночам меня терзали крамольные мысли: оставь эту тему, займись вместо нее какой-нибудь фигурой из доцифровой эпохи – хотя бы Джорджем Краббом, еще одним из моих любимых поэтов, писавших о природе. Какое это было бы наслаждение – погрузиться в тот мир, еще не омраченный никакими угрозами, изучать только стихи и письма, восстанавливать образ поэта по восхищенным отзывам его друга и покровителя Эдмунда Берка и его верных почитателей Уильяма Вордсворта, Джейн Остин и Вальтера Скотта! Как славно было бы избавиться от трех миллионов прижизненных упоминаний Фрэнсиса Бланди в интернете, от двухсот девятнадцати тысяч сообщений, посланных им и ему, и от почти бесконечных ссылок на него после его смерти! Как я хотел сбежать на те илистые берега с гниющими обломками кораблей и заболоченными речными устьями и вдыхать влажный соленый воздух, слышать заунывные крики выпи, встречаться с бедными обитателями этого низкого побережья, которое Крабб знал так досконально и которое стало одной из первых после Лондона восточных зон, канувших в море!
Роуз была прямолинейна. «Идиот! Даже не думай бросать. Поговори с ГИИ».
Я сопротивлялся, но как-то раз, не зная толком, чем еще заняться, сочинил несколько вопросов для этой распрекрасной программы, которую кое-кто с кафедры философии считает обладающей сознанием. Чепуха, уверили меня технари высокого полета. Чистая проекция. Нынешний ГИИ ничем не лучше своих предков из 2030-х. Прогресс забуксовал не только в теоретических областях. Всеобщий бардак и бесконечные катастрофы остановили и разработку более совершенных машин и программ. В Суррейских холмах нет ни галлия, ни германия – нет даже меди!
Я попросил ГИИ вернуться в период на два года до и сразу после Второго Бессмертного ужина, поразмыслить в свободном режиме о сети личных отношений вокруг Бланди и предложить мне наиболее перспективный путь для дальнейших исследований. Почти все, что я получил в ответ, было знакомо и бесполезно. ГИИ хотел, чтобы я поехал в Шотландию смотреть архив Гарри Киченера. Я подавил обычное раздражение, которое вызывала у меня его панибратская манера.
«Том, ты похож на того парня из анекдота, который потерял ночью часы и ищет их под фонарем. В первые же дни после того, как Гарри Киченер услышал эту поэму на дне рождения Вивиен, он наверняка изо всех сил старался ее увидеть. Скорее всего, между ним и Вивиен что-то произошло. Отсутствие переписки между ними выглядит подозрительно. Стерли? В ее дневнике тоже ничего нет. После чтения «Короны» она пишет, что проводила много времени в Лондоне с племянником Питером. За одну неделю побывала там трижды, но ничего об этих поездках не записала. Ты уверен, что она ездила именно к нему? Так ли уж безгрешна твоя Вивиен? Возможно, ты чересчур тепло к ней относишься. Взгляни еще раз на ее бумаги в Бодлианке. Даже если по дороге опять немножко укачает, потерпи».
Пока зима вступала в свои права, я отвлекся на другой проект. Роуз захотелось познакомить наших студентов с историей взлета, падения и нового частичного взлета ИИ. ГИИ занимал важное место в их личной и социальной жизни. Он был их духовником, их зеркалом, фокусом их самооценки. Мы могли бы использовать эту привязанность, чтобы преодолеть их солипсическое неприятие прошлого. Когда-то идея искусственного разума вызывала большое беспокойство, но затем его не столько утолили, сколько позабыли. Студенты могли бы вернуться к тем давним спорам, чтобы понять, почему ИИ необходимо было вырвать из рук частных компаний. Попросим их выполнить письменные задания странички на полторы. Не слишком обременительно.
– Обзор биографии их лучшего друга за сто лет, – сказала Роуз. – Разве они устоят?
Я видел как минимум четыре причины отказаться от этой затеи. Больше работы, больше бюрократии, больше проверок, пассивные студенты. Но в ту же ночь после занятий любовью мои резоны растаяли. Утром я согласился. Не так давно она дала ход моему проекту, и за мной остался должок. Она хотела объединить три семинарские группы в одну. Тогда нам следовало выделить более просторную аудиторию, а добиться этого от сонной администрации, рефлекторно сопротивляющейся даже крошечному изменению в расписании, – непростая задача. Мы посетили наших программистов в их просторных залах, изолированных внутри блестящей железобетонной оболочки. Сначала мы робели перед этими сметливыми компьютерщиками, но я напомнил себе, что многие из них не умеют писать от руки и не прочли в жизни ни одного стихотворения, и это меня приободрило. Они и сами выглядели слегка оробевшими. По мнению Роуз, так они проявляли вежливость.
Чтобы заинтриговать нашу молодую аудиторию, мы собрали сцены общественного и военного хаоса. Гигантский авианосец США пылает в Тайваньском проливе, кренясь, уходит под воду, матросы прыгают с палубы; бомбардировщики уничтожают центр по разработке ИИ в десяти милях от Пекина; в северной Европе зияет огромный карьер – одна из многих неудачных попыток отыскать залежи редкоземельных металлов.
Мы разослали ребятам оповещение, предупредив, что курс не факультативный, а обязательный. В четверг, в два часа дня, мы с Роуз уже сидели бок о бок перед полукольцом из пятидесяти восьми человек. Поскольку идея принадлежала Роуз, она начала вступительную речь. Я тем временем следил за лицами студентов. Ребята молчали, слушали внимательно, однако мне показалось, что они напряжены и как-то странно неподвижны. Роуз говорила теплым непринужденным тоном. Письменная работа будет короткой, заверила она. Их богатый опыт знакомства с ГИИ означает, что они пришли сюда с инсайдерской информацией, уже привыкшие к регулярным контактам с машиной, как будто бы обладающей сознанием. Тут она отвлеклась на пару замечаний о том, как важно уметь мыслить исторически и как опасно для общества потерять память. То же самое справедливо и для отдельных личностей. Она была опытным лектором и не выглядела смущенной, когда сделала паузу, чтобы окинуть аудиторию взглядом и оценить ее молчание. По сути, установить свой контроль над ней.
– Пока все ясно?
Никто не подал голоса, но в комнате возникло легкое шевеление и шелест. Роуз сделала вид, что приняла это за ответ. За десять минут она изложила краткую историю информатики, начав с Антикитерского механизма, созданного примерно в двухсотом году до нашей эры, одного из первых аналоговых компьютеров с хитроумными шестернями и циферблатами. Его выловили из моря в 1901 году и потом много лет изучали и реконструировали. По-видимому, он использовался для предсказания затмений и других астрономических событий. Затем она перешла к вычислительным машинам Бэббиджа и Лавлейс, потом к Тьюрингу и последующему «холодному» периоду в развитии искусственного интеллекта, когда оно буксовало из-за бедности теоретической базы. Студенты по-прежнему сидели тихо, но я чувствовал: что-то назревает. Я увидел, как один паренек вышел, и записал его имя. Роуз тоже это заметила, но спокойно продолжала говорить. Наконец люди поняли, сказала она, что для создания искусственного интеллекта не надо имитировать человеческий мозг. Обнаружилось, что можно искать зачатки сознания в творении нашего мозга, а именно в интернете. Позже квантовая вычислительная техника и прорывы в сфере программирования привели к возвращению сброшенных со счетов нейросетей. Но тут глобальный хаос остановил развитие.
Она повернулась ко мне.
– А теперь Том скажет несколько слов о пути к свободе.
Она задала мне удобный старт. ГИИ был хорошим примером. Когда полезное орудие становится необходимым, а затем подчиняет нас себе? То, что сначала выглядит освобождением, в какой-то миг оказывается порабощением. Хотят ли студенты, чтобы их ГИИ стал сознательным и более умным, чем они сами? Тогда их жизненные решения будут здравыми, ну а зависимость – полной.
– Выбор за вами. Мы обсудим это на очередной групповой дискуссии.
Я говорил в той же густой тишине, которую Роуз так уверенно игнорировала. Но вот кто-то в первом ряду полукольца поднялся с места. Раньше он где-то мне попадался, но мы не были знакомы. Мне смутно помнилось его странноватое лицо и то, что его фамилия звучала как второе имя. Дэвид Пол, Кристофер Реймонд или что-то в этом роде. Роуз говорила мне, что для студента-гуманитария он необычно умен. Я уже собирался сказать ему, что на вопросы отвечу позже.
– Простите, что перебиваю, Том. Я Кевин Говард, магистрант. Меня выбрали, чтобы сделать короткое заявление от лица группы.
Я вспомнил. Этот рот – идеальный неповторимый розанчик, который казался еще ярче на бледном лице, гладком, как у ребенка. Парнишка был заметно ниже среднего роста. Меня так заворожил его вид, его явная уязвимость, что мне не хватило духу попросить его сесть.
Он взглянул в свои записи.
– Роуз просила нас подумать о власти, которую когда-то имели над интернетом частные компании. И вот что мы думаем по этому поводу. Каждый день нам рассказывают о Наводнении, о темных временах и тогдашнем идиотизме, о потеплении, на которое люди не отреагировали должным образом, и так далее, об их дурацких войнах, о животных, которых они поубивали, и о том, как много значил для них цвет кожи. Снова и снова. Недоумки из далекого прошлого. И еще, конечно, их неоновые бульвары, гамбургеры и ночная жизнь. Давным-давно, когда наш остров был раем длиной в тысячу миль, можно было пойти гулять и увидеть этих, как их там... ежей!
Раздался смех. Говард смотрел на меня в упор. Бесспорно, у него была харизма, некая вызывающая самоуверенность. Обремененный видом столь лучезарной невинности, он не желал, чтобы с ним обходились как со смышленым ребенком.
– Мы говорим: хватит, большое вам спасибо! Довольно твердить нам о том, что мы якобы потеряли. Мы не хотим больше слышать о войне, которую затеяла компьютерная программа сто лет назад. Или о тысяче моряков, которые спрыгнули с тонущего корабля на съедение акулам. Нам хочется говорить о том, что происходит сейчас, о том, что у нас есть, а не о том, чего нет, о том, на что мы можем надеяться и кто думает о будущем сейчас, а не тогда.
Происходило еще кое-что, чего я не заметил. Мое внимание было целиком поглощено Говардом. Пока он говорил, студенты демонстративно покидали аудиторию, как театральную сцену, – один за другим, с интервалом в несколько секунд.
– В общем, меня попросили сказать вам вот что. Мы устали от вашей горечи и ностальгии. Мы живем здесь. Наше будущее больше вашего, и это то, о чем мы хотим говорить. Так что простите великодушно, Роуз, простите великодушно, Том. Нас не интересует умение исторически мыслить и исковерканное прошлое, и мы не будем ходить на ваш курс.
Кажется, в его голосе прозвучало сожаление. Он сел и дождался, пока из комнаты выйдут последние несколько студентов. Потом встал и, опустив голову, поспешил за ними, а мы остались сидеть рядом перед пустыми стульями, не в силах ни взглянуть друг на друга, ни заговорить.
18
Я покинул Саут-Даунсскую гавань в восемь утра. Паром перевез меня на пристань Болл-Хилл в плотном тумане, какой бывает ранней осенью. Там я сел на электровелосипед и к полудню был уже в порту Мальборо. Туман рассеялся лишь отчасти и словно смягчил обычную портовую суету. Суда ждали, пока вода поднимется. Проливы кое-где заилились, а раздобыть драги, как и любое тяжелое промышленное оборудование, довольно сложно. Судну с осадкой побольше остается только ждать прилива. Я скоротал время в пабе, делая заметки и прихлебывая травяной чай, сдобренный местным ромом из свекловичного сахара. Через полтора часа я отправился искать паром, идущий в Сноудонию. Найти его удалось не сразу: он стоял на причале за огромной двухмачтовой баржей. Паром приводили в движение четыре маленьких электромотора, и на борту я выяснил, что нам придется подождать еще два часа, пока не зарядятся аккумуляторы. Напряжение ночью было слабое. Я доплатил за узенькую койку и лег спать.
Уже который год мне в разных вариантах снился один и тот же сон, что с учетом моих пристрастий не вызывало удивления. После него я часто просыпался ободренным. Главным его элементом была поэма. Иногда я видел пергамент с нею и слышал, как ее читают вслух, но в этот раз она оказалась на бумаге, в книге, которую кто-то мне дал. В согласии с обычной логикой сна я принял это как должное. Я прочел две первые строки – ясные, глубокие, насыщенные богатыми образами и сложными мыслями. Запомнить их как будто бы ничего не стоило. Конечно, когда я проснулся, они растворились, но оставили по себе впечатление красоты, которое не покидало меня весь день.
В хорошем настроении я надел ботинки и поднялся на палубу. День выдался тихий. Туман сменили низкие облака, и все вокруг – небо, гладь канала, еще видимый кусочек острова Мальборо – было одинаково серым. Вскоре я озяб и вернулся внутрь. Там я отыскал местечко на забитых людьми деревянных скамьях и отдался журчанию десятка негромких разговоров.
Рядом со мной сидел примерно мой ровесник. Потертый кожаный ранец у его ног подсказал мне, что он тоже направляется в Бодлианку, и мы добавили к общему звуковому фону свою беседу. Ларс Корбел был профессором из ЧУ, Чилтернского университета, и специализировался на Северной Америке. Я сказал, что слышал, будто в Рокуэлл сейчас добирается все меньше крупных судов. Он кивнул и ответил, что дела обстоят хуже, чем мы думаем. По своим причинам нигерийская империя продолжает перерезать атлантические донные кабели. Только у них есть подводные лодки, которые для этого годятся. Сейчас из Северной Америки поступают очень скудные новости. Друзья Корбела провели там какое-то время, и им посчастливилось вернуться оттуда живыми около года назад. Они рассказали ему, что битвы кланов не утихли, но говорить о «вооруженных группировках» уже некорректно. Многие из них объединились, и теперь между собой воюют большие армии. Мир фрагментарен: когда на северо-западе наступает передышка, на Среднем Западе драка вспыхивает с новой силой. В периоды затишья военные обкладывают гражданских налогами или попросту грабят. Каждая из сторон провозглашает себя законной наследницей некогда великой страны, величайшей на свете. Все бойцы считают себя истинными патриотами – каждый пламенно любит родину и готов отдать за нее жизнь. Империи, грустно сказал Корбел, умирают в муках. Возьмите Китай. Тридцатилетний демократический эксперимент гибнет под натиском свирепой популистской революции, требующей войны с Нигерией.
В одной своей статье он сравнил текущую обстановку в Америке с тем, что происходило в Европе с коронации Карла Великого в 800 г.н.э. до начала девятнадцатого столетия, в период, когда высочайший престиж и божественное право прилагались к драгоценной мантии Священной Римской империи. Профессор делал из этого оптимистический вывод, хотя выбор временных рамок показался мне весьма красноречивым. В конце концов через тысячу лет притягательность далекого прошлого, бремя мертвой длани, перестала ощущаться. После того как Наполеон, победив в 1805-м под Аустерлицем, навязал Европе свою волю, Священная Римская империя уже никого не волновала. Когда-нибудь войны в Америке исчерпают себя, и преклонение перед старым мироустройством будет вытеснено новыми идеями. Это может занять столетия, но рано или поздно произойдет.
Я заметил, что в отличие от американской ситуации Священная Римская империя обеспечивала Европе какую-никакую стабильность. Корбел нетерпеливо кивнул.
– Да, да. Однажды такое может случиться и в Америке. Но меня интересует в первую очередь живучесть и последующий коллапс самих идей.
Он вежливо спросил о моей работе, и я ответил. Он сказал, что иногда задумывается, существовала ли «Корона» вообще. Я заявил, что не сомневаюсь в этом и твердо намерен ее найти. Корбел признался, что когда-то обожал стихи Бланди, но уже много лет их не перечитывал. Он процитировал начало «В седле». Разговор клеился.
Мы перешли к теме, которая всегда меня интересовала, – к странной устойчивости английского языка. Рассмотрели общепринятое мнение: что его развитие затормозил интернет, которому удалось сохраниться на протяжении долгого времени.
– Есть старое правило, – сказал Корбел. – Я люблю повторять его студентам. Это заложено в людской психологии: любое явление, которое мы изучаем, можно обосновать несколькими разными причинами. Если бы английский язык сейчас менялся быстро, мы точно с таким же успехом могли бы утверждать, что причина в интернете. Я не говорю, что стабильность языка никак с ним не связана, но не стоит забывать и о ностальгии по былому, которой все еще заражены образованные классы. Добавьте еще Наводнение, когда наша устная и письменная речь заморозилась. А теперь культурная робость парализует новаторство в самых разных областях.
– Тут я с вами, – согласился я. Когда Корбел упомянул о ностальгии, мне сразу вспомнился Кевин Говард. – Ваша идея с несколькими причинами мне по вкусу, и вот вам еще одна – думаю, вы ее оцените. Больше ста лет назад английский менялся именно благодаря культурной энергии Соединенных Штатов. По ходу исследований мне часто попадались жалобы писателей-англофонов на американизацию нашего языка. Но теперь почвы для таких жалоб нет.
– В ту пору источниками изменений в языке служили его разновидности на всех континентах, – подхватил Ларс. – А теперь люди мало перемещаются. Слишком опасно. Мы не поддерживаем между собой тесных контактов.
– Америку раздирают междоусобицы, а на нашем архипелаге царят покой и скука, как в гемпширском приходе из романа Джейн Остин, – сказал я. – По-моему, мы слегка напоминаем Англию 1370 года, ошеломленную Черной Смертью, но понемногу приходящую в себя.
– А вот и еще одна причина в нашу коллекцию, – сказал Ларс. – С тех пор, как наши темные века закончились, население в целом постарело. Но ведь с языком всегда экспериментировала молодежь.
Мы болтали об истории и литературе до позднего вечера; часы летели быстро. Корбел мне нравился. У него был живой и открытый ум. Беседу он вел свободно, слушал с такой же охотой, как говорил, и обладал хорошим чувством юмора, чутьем на шутку. Потом мы кое-как продремали до утра в сидячем положении вместе с тремя дюжинами других пассажиров. Оплаченную мною койку уже занял кто-то из команды. У меня не хватило мужества растолкать его и попросить уйти.
Скоротать время в дороге помогли не только разговоры. На рассвете появился капитан и сообщил нам, что попутный ветер и поднятые им волны ускорили наше продвижение, и мы прибудем на пристань у Маентурога-под-морем часом раньше. До станции фуникулера мы с Корбелом добрались на велосипедах. Это было мое четвертое путешествие, и мне еще не успел наскучить механизм, который доставлял нас в библиотеку. На верхней станции наполняли водой из ручья большой бак, укрепленный под вагончиком. Этот вагончик был соединен с нашим кольцевой цепью, и когда он с полным баком спускался по рельсам вниз, его вес поднимал наш вагончик с пустым баком по параллельным рельсам наверх. По окончании подъема нижний бак опустошался, верхний наполнялся, и вся процедура повторялась.
Удобная дубовая кабинка оказалась полностью в нашем распоряжении. Пока мы ехали к пункту назначения, расположенному на высоте в тысячу футов над уровнем моря, я спросил Ларса, какой урок человечеству он мог бы извлечь из хитроумного устройства фуникулера. Он показал в окошко на соседний путь, по которому как раз спускался нам навстречу другой вагончик.
– Взгляд оптимиста: наши старые ошибки снова возвращаются к нам, но их вес поможет нам достичь вершины.
В вестибюле библиотеки мы расстались и отправились по своим комнаткам, чтобы еще немного поспать. В четыре пополудни я перекусил хлебом, протеиновым пирогом и мятным чаем – это было все, что библиотечная столовая могла предложить в столь неурочный час. Оказалось, что архивист Дональд Драммонд болен, и я порадовался тому, что новый разговор о телефонном номере из дневника Вивиен мне не грозит.
Любой научный проект, занимающий годы, требует огромного количества скучной, рутинной работы, которая легко забывается по его окончании. Только этой амнезией и можно объяснить то, что ученым хватает глупости затевать новые исследования. Мне пришлось собраться с духом, чтобы переступить порог зарезервированной мной комнаты. Я выбрал ее за длинный стол, на котором удобно было раскладывать бумаги. На полу уже стояли штабелями сто тридцать пять опломбированных коробок, пронумерованных и снабженных кодами. Так знакомо! Двенадцать составляли архив Вивиен – несправедливая пропорция, поскольку ее жизнь была как минимум не менее интересна, чем его. Семь из ее коробок относились к годам, прожитым с Фрэнсисом. Ее научные труды – черновики статей и книг, а также заметки к диссертации о Джоне Клэре, – отсутствовали. Вероятно, она истребила их в порыве самоуничижения, когда отказалась от места в университете, чтобы стать секретаршей мужа. А может быть, никогда не думала о себе как о человеке, заслуживающем интереса потомков.
Я помедлил, прежде чем снова окунуться в переплетение чужих судеб, которым так опрометчиво позволил срастись со своей собственной. Сколько времени уже потрачено! «Корона», даже ее давно почивший автор, даже вся его эпоха не имели права пожирать столько моих лучших лет. Мне было почти сорок пять – возраст, когда зрелость и накопленный опыт объединяются с последними остатками юношеской энергии и живости ума. Мне следовало заняться чем-то своим. Чем-то полезным для других. Возможно, болтуны из научно-технического корпуса правы: гуманитарии впустую переводят бумагу и чернила, свой интеллект и всю свою жизнь. Иногда я сравнивал себя и соседей по коридору со средневековыми монахами. Но те хотя бы сохраняли драгоценные древние знания, которым суждено было однажды восстать против жесткой тирании христианской мысли. А мы представляем собой скудеющее племя, чьих кумиров, от Чосера до Фиск, не читает никто, кроме нас самих. Тысячелетние усилия обращаются в пыль. История уходит в историю. Правильно говорят наши студенты: прошлое – это то, с чем надо расстаться.
Меня сковало ощущение бессмысленности, и я не мог двинуться с места. Я паразит, вторгающийся в думы и поступки людей, которые жили в другом мире больше ста лет назад. Живи я тогда или они сейчас, им не было бы до меня никакого дела. При личном знакомстве они вряд ли мне понравились бы. Меня покоробила бы их убежденность в том, что им выпало жить на историческом пике с эксклюзивным панорамным видом, тогда как в действительности они, как выразился любимец Бланди Филип Ларкин, «горбились под сенью смертных альп»[35]35
Цитата из стихотворения Ларкина «Старые дураки» (Old fools).
[Закрыть]. Я притворяюсь, что это не так, но на самом деле я никогда не мог осознать по-настоящему, насколько мы разные. Их так же сформировало и держало в плену их время, их материальные обстоятельства, их ожидания, как меня – мои. Мы точно мухи в разных бутылках. В 1965 году, когда Фрэнсису Бланди было пятнадцать, он имел возможность поговорить с кем-то, родившимся в 1885-м. Современники Бланди часто заявляли, что они не в силах понять викторианцев. Раз так, у меня нет никаких шансов понять Фрэнсиса и Вивиен. Я не могу описать их. Или судить. Или считать, что они имеют хоть какое-то отношение к нам, сегодняшним.
Я заставил себя войти в комнату и тяжело опустился на ближайший стул. Коробки стояли штабелями по три штуки вдоль трех стен. Не было смысла тщательно просматривать содержимое одной, поскольку у меня никогда не нашлось бы времени на все. Мои собственные записи уже заполняли свои коробки, которыми был забит шкаф в нашей квартире. В нашей? Я не хотел думать об этом, и о Роуз тоже. По крайней мере, пока. У нас не все шло хорошо. Но мне нужно было что-то сделать, так что я повернулся к монитору и набрал на разболтанных пожелтевших клавишах пароль доступа к файлам Бланди. Компьютер зеркально отражал мой паралич. Он был маломощным и вряд ли сильно отличался от того, на котором Вивиен в начале двадцать первого века напечатала имейл, появившийся сейчас на моем экране. Должно быть, я щелкнул на регистрационный номер коробки не глядя.
3 мая 2003, 15.09
Милый,
Прошло восемнадцать дней. Я в отчаянии. Просто схожу с ума. Только что провела одну из худших ночей в жизни. В три утра Перси закричал или завизжал в своей комнате. Я очнулась от глубокого сна в панике и бросилась туда. Он обосрался в кровати. Когда я все убрала, уже светало. Как же я ненавидела человеческое тело – его, мое, чье угодно! Мерзость. Он все время пытался мне помогать и делал только хуже, размазывал говно повсюду. Когда я вымыла его под душем и сменила постель, он заявил, что пора вставать, что уже поздно и у него «много дел». Я сорвалась. Заорала на него, чтобы ложился, но он не послушал. Мне страшно хотелось спать, потому что он не дал мне выспаться и прошлой ночью, и предыдущей. Но я не могла уйти и позволить ему самому спуститься вниз.
Так что мы встали. Он сказал, что хочет рыбные палочки. Я ответила, что такой еды мы не держим, да и на завтрак она не годится. Но он уперся. Я снова на него накричала, и он принялся плакать и завывать. Снаружи остановилась полицейская машина. Открыла – на пороге двое, мужчина и женщина. Сосед позвонил. Мы поговорили, все нормально. Когда полицейские ушли, я пожалела, что они не забрали с собой Перси. Из-за этого мне стало стыдно, и мы поехали за рыбными палочками. А когда приготовили их, он отказался есть и вообще забыл, что он их хотел.
Он каждый день просит, чтобы я не отправляла его в интернат, или в гостиницу, как он говорит. Видать, что-то подслушал. И плачет. Наверное, я не смогу его туда отправить, но и так больше не могу. В интернате – в том, что выглядел почти сносным, – отдали место кому-то другому, и я вздохнула с облегчением: это решило дело. Все остальные муниципальные дома в округе слишком убоги и вдобавок тоже переполнены. Я все равно не смогла бы с ним так поступить. Не смогла бы жить, зная, что он тоскует по мне где-то неподалеку. Мне нужно тебя увидеть. Рейчел опять заболела, так что у меня нет шансов сбежать. Напиши сегодня или позвони, как хочешь. Но не приезжай – не сегодня.
Люблю тебя,
Вивиен
28 мая 2003, 15.31
Милый,
Вот что я поняла: он уже мертв. Его тело еще более или менее действует, но человека, за которого я вышла, там больше нет. Когда он на ногах, в своей обычной одежде, и как бы задумывается о чем-то, мне чудится, что это одна из тех жутковатых ремиссий, временных просветлений, о которых мы когда-то говорили. Но стоит ему что-нибудь сказать, как иллюзия рассеивается. Я знаю, что если бы он и вправду ненадолго пришел в себя, я бы испугалась.
Слушай, не хочу повторяться, но мне тебя жаль. Ты связался с женщиной, которая живет в кошмаре, и вынужден тоже его терпеть, хотя мог бы быть свободным, как птица. Наши встречи меня поражают. Один вечер и кусочек утра кажутся целым веком на какой-то прекрасной далекой планете. Но в последний раз мы виделись одиннадцать дней назад, двадцать минут на дорожке, и не знаем, когда будет следующий. Наверное, это меня почти убьет, но если ты должен уйти, лучше уйди сейчас, пока мы не увязли еще глубже – после чего я уже точно умру, если ты примешь разумное решение.
Люблю тебя,
Вивиен
28 мая 2003, 19.34
Душа моя,
На бегу в маленькой костюмерной, перед выходом на сцену с Крейгом Рейном.
Никогда не читал ничего эротичнее, чем твое «еще глубже».
Надо выбросить это из головы. У меня беседа.
Вперед и вглубь! Мы справимся.
Люблю,
Фрэнсис
7 июля 2003, 03.17
Милый,
Я его ненавижу. Нет – я ненавижу то, во что он превратился. Я не справляюсь с этой огромной тушей, с его зависимостью от меня, и ненавижу то, как его болезнь высасывает из меня все соки. Он еле сознает, кто я такая, но постоянно чего-то от меня хочет и ни на секунду не оставляет меня в покое. Ненавижу его жалкие истерики и дурацкие вопросы, которые он все время повторяет. Я не могу вспомнить, каково было любить его, и ненавижу эту адскую болезнь за то, что она разрушила память о нашей любви. Ненавижу свою жизнь. Тебе будет лучше без меня. Просто уйди.
