Текст книги "Что мы можем знать"
Автор книги: Иэн Расселл Макьюэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)
Зная, что не могу не ошибиться, я пытался представить себе, каков с виду наш капитан. Высокий, поджарый, угрюмый. Или грузный, бородатый, веселый. С трубкой в зубах. Я оказался прав. У капитана, вышедшего нам навстречу, была стройная, крепко сбитая фигурка и короткие темные волосы. Взяв у Роуз ее рюкзак, а у меня – вилы с лопатой, наша новая знакомая представилась как Джо Мидекса, и мы взошли за ней на борт по пружинистым сходням. Свалив свое добро на палубе, мы кое-как угнездились в тесной рубке, а Мидекса спустилась в камбуз, чтобы заварить чай. Еще до сумерек мы договорились об оплате. Она знала наш островок, но никогда на нем не бывала. Формально он принадлежал военным, но, насколько ей было известно, их там ни разу не видели. Когда-то оттуда вывозили кирпич и тесаный камень, оставшиеся от старых построек. Некий человек по имени Хантер прожил в лачуге на северном берегу года два или три, а потом исчез. Однажды какой-то чудак пробовал в научных целях развести там волков, но остров был слишком мал, чтобы они могли на нем прокормиться. Джо полагала, что март – самое подходящее время для вылазки в глубь острова: светло до шести и подлесок еще не такой густой. Она показала на карте, где думает нас высадить. По координатам Долли мы вместе отыскали на той же карте наш пункт назначения и вычислили, как далеко от места высадки он находится. Выяснилось, что мы должны будем преодолеть тысячу восемьсот метров, держась на восемь градусов западнее от направления строго на север. Джо предупредила, что не сбиться с прямого пути среди лесистых взгорков и лощин будет трудно. По мере продвижения нам придется оставлять вехи, иначе мы не найдем обратной дороги. Она собиралась бросить якорь метрах в двухстах от земли, чтобы видеть часть береговой линии, и ждать нас три дня. Телефонного покрытия на Котсуолдских островах нет давным-давно, сказала она. Когда она еще подростком плавала на этом судне с отцом, можно было раздобыть портативные рации, но она уже много лет их не видела.
«Морячка» была оснащена электромотором, тремя аккумуляторами к нему и парусом. Джо надеялась, что преобладающие в этом районе ветра помогут нам добраться туда, где когда-то находился эстуарий Северна, а затем прилив подбросит судно на северо-восток, к островам. Дальнейший маршрут будет непростым, и нам придется положиться на электромотор. У нашего острова не было названия ни на одной из карт. Джо считала, что она его опознает. Когда-то они с отцом рыбачили на его южной оконечности и продавали улов на ближайшей пристани, милях в четырнадцати оттуда. Стартуем в пять утра, сказала Джо, так что лучше лечь пораньше, но сначала она угостит нас ужином. В ожидании трапезы мы занялись вещами: часть пристроили в рубке, а остальное отнесли вниз, в каюту, по дороге протиснувшись мимо Джо, которая хлопотала на камбузе. Три стороны каюты занимали узкие деревянные рундуки. Мы достали из них свернутые матрасы и, раскатав их поверху, приготовили себе постели.
Упираясь друг в друга коленями, мы поужинали в рубке овощным рагу. Джо не спрашивала, что нам понадобилось на богом забытом острове, но мы решили, что должны ей это объяснить. Услышав имя Бланди, она улыбнулась и процитировала пару строчек из популярного до сих пор «В седле». Она слышала о пропавшей поэме и сказала, что пошла бы с нами, но за это время ее лодку могут украсть.
Потом разговор зашел о генеалогии. Семейство Джо перебралось в Британию из Эфиопии примерно в середине двадцатого века.
– Сначала с местными не смешивались, потом стали смешиваться, потом опять не смешивались, а после Наводнения ка-ак пошли смешиваться! Все браки – только с чужими, как будто совсем раствориться хотели.
Во мне, насколько я знал, была пакистанская и шотландская кровь плюс еще какая-то, причем не одна. Роуз перечислила свои корни: белые англичане, малийцы, пуштуны и неизвестные. Джо потеряла мать в возрасте трех лет, и ее воспитал брат. Он не любил говорить о прошлом, так что о своем генетическом наборе Джо имела лишь смутное представление. Кроме эфиопов, она предполагала участие коренных британцев и, возможно, кого-то с Карибских островов. Все мы сошлись на том, что обязаны своим появлением на свет случайным приключениям в жизни давно умерших незнакомцев. Потом Джо предложила нам с Роуз прибрать на камбузе, пока она проверяет готовность судна.
Два часа спустя я лежал в кромешной тьме, слушая ровное дыхание своих попутчиц. То, что мы с женой находились под прямым углом друг к другу, ноги к ногам, печально символизировало наши неразрешенные проблемы. Вдобавок мне мешали заснуть мысли о завтрашнем путешествии и о том, не забыли ли мы захватить с собой еще что-нибудь важное. Разговор в рубке тоже задел меня за живое, напомнив о книге, которую я прочел несколько месяцев назад. Это была социальная история Британии, написанная шестьдесят лет назад, классика в своей области. Целую главу автор посвятил страсти к загоранию. Начиная с 1970-х годов и далее миллионы белых британцев каждое лето отправлялись дешевыми рейсами на юг, чтобы ежедневно проводить долгие часы у бассейнов и на пляжах, распластавшись под свирепым солнцем. Таким образом люди стремились превратить свою белую кожу в смуглую – считалось, что она придает человеку здоровый и привлекательный вид. Сосуществование этой идеи с белым расизмом представляло собой, по мнению автора, одну из интригующих загадок социальной истории. Даже после того, как медики установили, что избыток солнечного света влечет за собой повышенный риск раковых заболеваний и преждевременное старение, никто не торопился отказываться от вредной привычки, и она оставалась модной едва ли не всю первую треть следующего столетия. После Деструкции, Наводнения и прочих бед население планеты резко пошло на убыль. Все системы социального устройства рушились, и международная торговля вместе с туризмом начали хиреть. Хаос разрастался, численность населения продолжала падать. Вопреки тому, что предрекали демографы, межэтнические браки так участились, что за три-четыре поколения потомки многих белых реализовали старую мечту приверженцев солнечных ванн. Каким бы трагическим ни было наше положение, провозгласил один часто цитируемый комментатор, «мы выбрались из невзгод золотыми и медовыми». Расширение генофонда укрепило общее здоровье, хотя послевоенная радиация оказывала противоположный эффект. По-настоящему белокожие люди стали редкостью. Стыдно сказать, но теперь дискриминации подвергаются они. Обычная история. Не такие уж мы сладкие и золотые.
Я заснул только после трех. В пять на мое плечо уже легла рука капитана. Судно набирало ход. На плите нас поджидал желудевый кофе, на сковородке шкворчала яичница, и Джо требовалась помощь с парусом.
21
К вечеру мы прибыли на место и встали на якорь в проливе, в четверти мили от нашего острова. Мы надеялись поймать здесь ветер, чтобы зарядить аккумуляторы с помощью ветротурбины. В сумерках до нас долетел по ровной, будто стеклянной водной глади заунывный крик, а затем, с другой стороны, ответный: это перекликались гагары, самец и самка. Джо сказала, что эти птицы появились здесь лет десять тому назад. Остров был почти не виден. Мы различали только очертания лесной массы – темный горб, переходящий в покатую волнистую линию. Слева от нас торчал над водой кончик церковного шпиля – он четко выделялся на фоне догорающего заката. По дороге сюда нам попадалось много таких примет затонувших поселков. В отличие от жилых и офисных комплексов эпохи Фрэнсиса Бланди, они уцелели до наших дней. Острова, мимо которых мы плыли, притворялись, будто не знают, как выглядели когда-то эти края, и им почти удалось меня обмануть. Скрепя сердце я вынужден был признать, что и теперь здесь очень красиво.
Джо с Роуз ушли вниз, а я задержался на палубе, удивляясь охватившему меня трепету. Темный силуэт острова словно посылал мне через полосу воды грозное предупреждение. Как безрассудно тревожить мечту, спящую глубоким столетним сном! Я собирался вторгнуться во владения фантомов. Эта земля принадлежала Фрэнсису, Вивиен и тем, кто когда-то навещал их. Остров был могилой, и я замышлял похитить погребенное в ней сокровище. То, что я сам воссоздал этих литературных призраков из библиотечных архивов, только добавляло им неприступности. Такие знакомые – и такие недосягаемые! Мы готовились проникнуть в сердце моего персонального безумия.
Я подумал обо всем этом снаряжении, которое нам завтра придется тащить на себе по лесу, – о палатке, спальных мешках, флягах с водой и походной плитке, еще неизвестно, исправной ли, – и мне стало до боли тоскливо. Подобно Фрэнсису Бланди, я предпочитаю обитать в закрытых пространствах. Следить, чтобы я находился в тепле и безопасности, кормить меня и поить – забота других членов нашей хрупкой цивилизации. У всех свои обязанности и свои таланты. А взамен другие могут положиться на меня... в чем? Что́ я умею? Извлекать из небытия чужие стихи и по ходу дела съезжать с катушек.
Наутро, под водянистым солнцем, остров показался мне уже не таким неприветливым. Вкусив в рубке желудевого кофе и хлеба с джемом, мы с Роуз стали паковать вещи. С учетом продолжительных споров о том, что́ можно оставить, это заняло два часа. Подняв мой рюкзак, Роуз усмехнулась. Она принесла старинные весы. Почти восемнадцать кило. Вилы и лопату было решено использовать как трости. Мы подняли якорь, и поскольку стоял штиль, Джо завела мотор и направила судно к голой известняковой косе, откуда нам предстояло взобраться на берег. Со скоростью полусонного пешехода наша лодка тихо заскользила по чистой воде глубиной не больше двух метров. Внизу, среди пучков бледно-зеленой морской травы, растущей на россыпях известнякового щебня, шныряли стайки серых и оранжевых рыбок, а иногда попадалась пресноводная черепаха или водяная змея. Однажды мы проплыли над ровным барьером из тесаного камня – видимо, остатками старинной кладки. Как и большинство других островков, наш целиком покрывала плотная мешанина дубов, берез и покосившихся мертвых стволов. Подлесок состоял в основном из крапивы и терновника, вялых и еще не оживших после зимовки. Джо была права: летом нам пришлось бы гораздо тяжелее. Она перевела мотор на реверс, выключила его, и «Морячка» медленно пошла по инерции впритирку к скалам. Роуз спрыгнула на них с причальным тросом, и я передал ей рюкзаки. Когда Джо дала задний ход и пожелала нам удачи, уже перевалило за полдень. Она обещала бросить якорь на том же месте в проливе и ждать.
С рюкзаком за плечами и лопатой в руке я зашагал по косе вслед за Роуз. Впереди был крутой берег, который тянулся влево и вправо насколько хватало взгляда. Не обойти. Пока мы не приблизились к нему, он казался отвесным. Взяв с собой моток веревки, я полез наверх. Основания стволов служили мне опорами для ног, а веревку я распускал за собой. Потом Роуз привязала к ней рюкзак, и я втащил его по склону. Дважды он застревал между деревьями, и ей приходилось подниматься и освобождать его. Только через час мы оба очутились наверху со всей своей поклажей. Надо было отдышаться. «Морячка» уже стояла на якоре – мы видели ее оттуда, где сидели. По нашей оценке, мы продвинулись по линии, ведущей к цели – мы назвали ее точкой Долли, – примерно на тридцать метров. Прежде чем тронуться дальше, мы отметили место кучкой сухих веток.
Наш азимут составлял триста пятьдесят два градуса. Чтобы не сбиться с курса, мы действовали просто. Роуз уходила вперед как можно дальше, держась при этом в зоне видимости. Я все время смотрел на компас и, когда она оборачивалась ко мне, жестами помогал ей занять правильное положение. Там она ждала, пока я поравняюсь с ней, измерив расстояние шагами метровой – как я полагал – длины. Цифры я записывал в блокнот. Дело шло медленно. Под тяжестью рюкзаков спины у нас трещали. Веретенообразные деревья росли близко друг к другу, местами густо, как бамбук. Не отойдя и на десять метров, Роуз терялась за ними, как за глухой стеной. Через двести девяносто один метр, если верить моим подсчетам, мы уперлись в овраг с заболоченным дном. Пересечь его метровыми шагами было невозможно, и нам ничего не оставалось, кроме как оценить его ширину на глаз. Ноги у нас промокли. Позже мы наткнулись на огромный участок, плотно заросший высоким кустарником. Чтобы его обогнуть, мы повернули на восток и отсчитали двести десять метров. Расчет отсчитать потом столько же на запад не оправдался, так как кусты не росли удобным прямоугольником. Я скорректировал наш маршрут, набросав новую карту. Роуз сочла ее ошибочной. Еще полчаса мы потратили на то, чтобы обсудить это и прийти к компромиссу, который заведомо не удовлетворял обоих.
Когда мы преодолели шестьсот метров, я заметил, что Роуз отчаянно хромает. Она согласилась, что слегка прихрамывает. Наши спины, спины кабинетных ученых, гудели от непосильной ноши, и мы сделали привал на поздний ланч. Хлеб, протеиновый пирог, вода. Пока я помогал Роуз заклеить пластырем пятку, что-то угодило мне в глаз – насекомое или кусочек листа. Бережная операция по удалению инородного тела задержала нас еще больше, однако момент был трогательный. Когда мы достигли рубежа в тысячу метров, уже смеркалось, но вместо того чтобы разбить лагерь, мы продолжали идти. Нам повезло: последний отрезок пути, по гребню холма, оказался проще, и когда темнота сгустилась, мы остановились на ночевку неподалеку от Амбара – во всяком случае, по нашим расчетам. Мы были не то чтобы на поляне, но деревья здесь росли реже, и на несколько минут мы воспряли духом. Ни один из нас раньше не ставил палатку, если не считать единственной тренировки на лугу рядом с общежитием. Мы провели ее за неделю до экспедиции в разгар дня, но теперь, при свете налобных фонариков, дающих только узкие лучи, это заняло у нас полтора часа. Весь процесс с его неизбежными мелкими заминками испортил нам настроение, и мы начали сердиться друг на друга. Это раздражение не прошло и тогда, когда мы, в верхней одежде и с мокрыми холодными ногами, залезли наконец в спальные мешки, слишком усталые и расстроенные для того, чтобы возиться с плиткой и ужином.
Едва мне с грехом пополам удалось задремать, как Роуз разбудила меня и пожаловалась, что я храплю. Сама она тут же заснула снова. Я лежал на спине, наблюдая за мельтешением серых, черных и фиолетовых загогулинок под моими веками и вслушиваясь в шорохи ночной жизни поблизости. Мне вспомнился биолог, который хотел развести на острове волков. Вдруг у него все-таки получилось? Я открыл глаза. Зря он так поспешил отсюда сбежать. А мы зря взяли в палатку еду. Из-за тесноты мой локоть упирался в полотняную стенку. Ничего не стоит откусить. Я подвинулся к середине и сразу почувствовал знакомое тепло Роуз и ее дыхание на другой руке. Во тьме меня пронзило желанием, острым, как спица. В последний раз мы занимались сексом три месяца назад. Я помнил смутное разочарование, хотя обсуждать его мы не могли. Трудно вернуться к прежнему, к тому, что мы чувствовали когда-то в глубине души, к тем эмоциям, той спонтанной и безоглядной близости, которую мы сумели для себя сотворить. Я горько тосковал по всему этому и знал, что буду тосковать весь остаток жизни, если не обрету это снова. Но постепенно жалость к себе угасла, и я заснул.
Выглянув из палатки в семь утра, я увидел, что Роуз варит на походной плитке кофе из цикория, редкое лакомство. Мы приветливо пожелали друг другу доброго утра. На завтрак были снова хлеб с протеиновым пирогом и прелые яблоки, сохранившиеся с лета. Роуз не стоило их есть, потому что когда мы уже собрались в путь, она убежала в кусты, и ее стошнило. Я принес ей воды, стал ждать, когда она придет в себя, и тут меня ошеломила неожиданная мысль: я сижу на сыром бревне в саду Бланди. Судя по пологому склону впереди, дом стоял чуть дальше и левее. Калитка, через которую Вивиен спускалась к ручью, должна была находиться чуть более чем в ста метрах справа от меня. Мне представилось, как хозяйка усадьбы, тоже после утреннего кофе, с негодованием выбегает из Амбара, чтобы прогнать со своей лужайки замызганных странников. Я наделил ее ровным, четким произношением английской элиты двадцатого века, известным мне по старым фильмам. Вот я встаю и объясняю ей, что мы ученые из будущего, интересуемся стихами ее мужа. Но это ее не устраивает, и она не дает мне закончить. Уходите отсюда немедленно, говорит она. Нет смысла сообщать о моих чувствах к ней или о том, что я читал ее дневники и знаю даты и обстоятельства смерти ее самой и ее супруга. Непрошеные гости должны уйти и забрать с собой весь свой грязный скарб, включая лопату с вилами.
Роуз отдохнула в палатке и сказала, что готова. Мы обсудили наши недомогания. У меня болела спина, но глаз вернулся в норму, ее пятка позволяла идти, но запястье опухло из-за того, что она несла вилы. Я уже открыл рот, чтобы предложить ей свои перчатки на обратную дорогу, но осекся. Между двумя стройными белыми березами мне было видно что-то, что я принимал за часть крутого зеленого пригорка в отдалении. Затем я перенес вес с ноги на ногу, мой взгляд сместился, и я понял, что там такое. Это была часть покрытой мхом стены. Роуз тоже увидела ее и замерла. Мы медленно двинулись к ней, словно стараясь оттянуть разочарование. Палками мы расчистили себе проход в путанице жухлой крапивы, папоротника и терновника. Перед нами возвышалась полутораметровая стена из котсуолдского камня – одна из четырех, образующих большой прямоугольник с широким проемом на месте бывшей двойной двери. Под прошлогодней листвой чернели обломки сгнивших стропил. Черепица исчезла – вероятно, ее давно растащили на другие крыши. Просторный участок, огороженный стенами, колонизировали молодые березки и растения помельче. Мы спотыкались о битые кирпичи – должно быть, остатки внутренних стен. Где-то здесь Вивиен сидела за своим столом, мечтая о книге, которую никогда не напишет. Теперь густой мох превращал известняковую внешнюю стену ее кабинета в более сложную форму существования – растительную.
– Я уверена, что это маслодельня, – сказала Роуз. – А вон там наш угол.
Мы обошли здание снаружи. Я подумал, что Роуз права: сейчас я опираюсь рукой на то, что осталось от северо-западного угла. Роуз проверила это, вынув компас. По фотографиям и видео с телефонов нам было известно, как выглядела маслодельня: красивая постройка из тесаного камня, крытая каменной плиткой, с кремовыми оконными рамами и светло-голубой дверью. Резной флюгер на крыше изображал шуточную сценку: карету с лошадьми и разбойника. Гарри Киченер считал это строение более интересным, чем сам Амбар.
Я прижал один конец рулетки к углу, а Роуз отмерила четыре метра. Наше место оказалось в гуще колючего кустарника. Такой полезной вещи, как секатор вроде того, которым Вивиен срезала розы для украшения стола, у нас не было, зато мы купили в порту Мальборо ржавое мачете и кожаные рукавицы. Я пошел за ними обратно в палатку. По дороге я задержался, чтобы поискать Амбар, но нашел только обломки кирпичей и заросшие следы бетонного фундамента. Само здание, видимо, уничтожили или разобрали на стройматериалы. Возможно, военные превратили его в учебную мишень. Когда я вернулся к маслодельне, мы с Роуз принялись по очереди вырубать кусты. Мы хотели освободить круг диаметром около трех метров. Терновник рос густо, и его колючие ошметки летели нам в лицо. Мачете оказалось тупым. Я попробовал наточить его о камень. Для этого сгодился бы гранит, но вокруг был только мягкий известняк. Пока мы работали, начался дождь. На расчистку места для раскопок у нас ушло четыре часа. В палатке, дрожа от холода и почти не разговаривая, мы съели на ланч еще по куску хлеба и протеинового пирога. Запить их чем-нибудь горячим мы не могли. Плитка осталась под дождем, и разжечь ее было нельзя.
Лить перестало, и мы первым делом отметили на расчищенном пятачке линии восток-запад и север-юг. Когда я воткнул лопату точно в их перекрестье, она проникла вглубь всего на пару сантиметров. Почва у нас под ногами фактически состояла из переплетения древесных корней и побегов крапивы, прочных, как проволока. Мачете здесь не годилось. Действовать пилой было несподручно, но ничего более подходящего мы с собой не захватили. Мы возились в грязи, на четвереньках, прилаживая ее под неудобными углами. Корни становились чем дальше, тем толще. Мы подкапывали их снизу вилами, а потом выгребали землю руками, чтобы освободить место для пилы. Иногда удавалось приподнять корень лопатой, чтобы другой мог его перепилить. Через два часа мы углубились на тридцать сантиметров. Роуз предложила потыкать в яму палкой: если наткнемся на что-нибудь, у нас появится надежда. Но и это оказалось непросто. Вокруг валялось одно гнилье. Снова пошел дождь. Мы отпилили сук у карликового дуба, очистили его от боковых веток, заточили и вбили в землю лопатой, повернутой плашмя. Наш кол ударился во что-то твердое. Мы снова принялись рыть, грести и пилить и через два часа уперлись в каменную плиту. Ее невозможно было сдвинуть, а долбить пришлось бы слишком долго. Мозги у нас работали плохо, и мы не сообразили, что под ней ничего не может быть спрятано.
Начинало смеркаться, и мы испачкались, замерзли, устали и были расстроены своей бестолковостью. Бросив инструменты на месте, мы пошли в палатку. Когда я отвязывал полог перепачканными глиной руками, у меня вдруг мелькнула неожиданная мысль, а за ней, несмотря на усталость, вспыхнуло любопытство. Я сказал Роуз, что спущусь по холму кое-что проверить. Она уже залезала внутрь.
– Давай. Но мне надо лечь.
Я двинулся по лесу, под уклон. Я искал какие-нибудь признаки усадебной ограды, некогда живой изгороди из боярышника. Конечно, от нее не осталось и следа – никакой деревянной калитки, выхода на тропу, бегущую через пастбище. Я спускался дальше. Теперь дубы попадались чаще, чем березы. Когда рельеф стал выравниваться, я услышал ее раньше, чем увидел между деревьями. Я подошел ближе и замер в изумлении. Она была шире, чем помнилось мне по фотографиям. Но все та же речка, извилистая нить между прошлым и настоящим. Я проломился сквозь подлесок к берегу и присел на корточки, чтобы вымыть руки и сполоснуть лицо.
Понять, почему я так обрадовался при этом открытии, мог бы только человек, разделяющий мою одержимость. Никакого особенного повода удивляться и ликовать не было. Сотня лет в жизни реки – ничто. Порой они меняют русло, но существуют подолгу. Изначальному бассейну Темзы почти шестьдесят миллионов лет. Всего двадцать тысяч лет назад она была притоком Рейна. Если бы ее не затопило море, ей ничто не помешало бы течь как раньше еще десяток миллионов лет. Но для меня, сидящего на берегу, эти факты ничего не значили. С деревянного мостика поблизости, от которого теперь ничего не осталось, Вивиен отправлялась на свои прогулки. Ребенком я не раз представлял себе, что прошлое существует не только в головах у людей, но и где-то еще. Все эти печали и радости, эти шутки, битвы, праздники и люди не могли просто исчезнуть. Конечно же, прошлое до сих пор можно отыскать в каком-то скрытом измерении рядом с тем местом, где оно родилось! Стены любой комнаты меняются под влиянием того, что в них происходит, – так мне казалось. Я знал, что́ ответили бы на это разумные взрослые: настоящее исчезает в разверстом зеве ненасытного прошлого навсегда. Вивиен существовала только в сознании тех, кто о ней думал. Но моя исследовательская работа оживила детские грезы. Другая вода текла здесь среди зарослей других растений, в ней обитали другие животные, а над ней струился другой воздух. Но это была та же самая речка, и когда-то Вивиен стояла здесь, глядя на нее так же, как теперь я. То, что наше присутствие здесь, разделенное преградой времени, представляет собой отдельную реальность, лежало в сердце моей одержимости и, наверное, одержимости всех преданных своему делу историков, биографов и археологов. Современник Вивиен, юный Ричард Холмс, путешествовал в Севеннах по следам Стивенсона. Для Холмса этот обожаемый им писатель был коллегой и другом, живым человеком, которого стоило ждать на мосту – не на том мосту – в вечерних сумерках. Для моего соседа Сирила Бейкера, с которым мы пользовались одной ванной, оставался бесспорной реальностью многолюдный двор Иннокентия III. Наше стремление удержать прошлое при себе воплотилось в миллионах исторических фильмов, романов и серьезных трудов. Доброе или жестокое, прошлое не давало нам покоя, и его призраки, в отличие от большинства призраков, были реальны.
Я вернулся в палатку сказать Роуз о своей находке. Она лежала на спальном мешке. Мое сообщение взволновало ее, и она захотела посмотреть на речку сама. Натягивая ботинки, она вспомнила дневниковую запись Вивиен о том, как их речка затопила соседний луг, а потом, чуть позже, как эта вода окрасилась в ядовитый молочно-зеленый цвет. Когда мы спускались по холму, я в свою очередь напомнил Роуз, как супруги Бланди увидели на реке зимородка и как Вивиен рассердилась на Фрэнсиса за его равнодушие к этой красивой птице.
– Когда ты заполучишь свою поэму, сразу простишь ему все грехи, – заметила Роуз.
Она тоже умылась в реке и вдобавок напилась из нее. Я бы никогда на это не решился. А вдруг выше по течению лежит в воде мертвое животное? Да и уровень радиоактивности никто не проверял. Мы двинулись обратно к палатке. На душе у нас полегчало. Только теперь мы смекнули, что Вивиен не стала бы заваливать «Корону» каменной плитой: ведь она хотела, чтобы ее отыскали. Завтра будем действовать по плану и выкопаем следующую яму чуть подальше. Мы ни о чем не спорили и, дружно повеселевшие, шли рука об руку.
После получасовых мучений мне удалось снова разжечь плитку. Мы разогрели банку овощного супа, добавили в него ломтики протеинового пирога и поужинали. Потом залезли в спальные мешки, абсолютно обессилевшие, хотя время едва перевалило за полдевятого. Лежа в кромешной тьме, поболтали немного о коллегах по кафедре и затихли. Я нащупал ее руку. Она взяла мою, легонько пожала, погладила большим пальцем и отняла свою. Я понял это как «нет» или «пока еще нет». Экспедиция стала для нас удобным прикрытием, позволяющим отложить решение личных проблем. Мои мысли уже прояснились. Я хотел восстановить наши отношения. Краткая интрижка Роуз с Кевином Говардом все еще свербела между нами, как гнойник. Я был и озадачен, и сердит. Но мои вопросы прозвучали бы как обвинения и вызвали бы очередную ссору, когда мы и так уже балансировали на краю обрыва. Тем не менее, у меня имелись свои догадки. Вкус молодости, попытка встряхнуть меня, чтобы вывести из забытья, соблазн запретного плода – секс с аспирантами по взаимному согласию больше не означает автоматического увольнения, однако пожилые профессора до сих пор смотрят на такие вещи косо и вполне могли бы придумать другой повод выкинуть Роуз на улицу. Я знал, каким будет наш спор: моя эмоциональная глухота против ее безобразной измены. Каждый считал, что заслуживает извинений. Обычная история. Стоит ли опускаться до такой банальности? Я подготовил мужественную концепцию: только вместе, смело бросая вызов трудностям и преодолевая их, сможем мы не словами, но делом проложить себе наилучшую дорогу в будущее. Типичная уловка, уже слышался мне ее ответ, но разве ее молчание не было такой же уловкой? Пожатие руки и короткая ласка большого пальца в темноте укрепили мои надежды, вместе с тем накладывая запрет на дискуссии. Вот он, наш маршрут, на восемь градусов восточнее юга, целительная сила или медленная отрава молчания. Ничто не усыпляет лучше зациклившейся мысли. Скоро я впал в забытье.
На метр по нашей линии север-юг или на полтора? Солнечным ранним утром, снова на раскопках, мы бросили монету. В мокрой траве сверкнула голова президента нашей республики Мэри Тиндалл – значит, полтора. Вскоре мы наткнулись на знакомую сеть корней. В этот раз мы были готовы к медленному продвижению и знали, как действовать. Углубившись на сорок сантиметров, мы пустили в ход наш щуп. Шестьдесят пять сантиметров он прошел беспрепятственно, затем во что-то уперся. Мы сделали перерыв на ланч – хлеб и остатки протеинового пирога, – а потом вновь принялись пилить и копать. Солнце скрылось за грядой тяжелых облаков. Это вместе с угрозой скорого наступления сумерек заставило нас пожалеть о том, что мы не покинули свои спальные мешки еще затемно.
Примерно в половине пятого лопата ударилась обо что-то настолько твердое, что мой локоть пронзило электрической болью. Опять скала! На дне ямы были обломки известняка вперемешку с глиной. Под ними проступало то, что едва ли встречается в природе. Мы смотрели на очертания прямого угла. Наклонившись, чтобы разглядеть его получше, мы закрыли головами свет. Фонарики остались в палатке. Мы разгребли грязь руками, и под ней тускло блеснул металл. Мы замерли. Обменялись взглядами, но ничего не сказали. Нас охватил не восторг, а благоговение. Одно дело выдвинуть гипотезу по поводу каких-то цифр в дневнике и совсем другое – отправиться искать по этой наводке и найти железный ящик, оставленный здесь той, кого мы воспринимали как свою знакомую. Вивиен хотела, чтобы мы, чужаки из неведомого будущего, обнаружили ее тайник. По очереди мы коснулись холодного металла этого грязного контейнера, уголок которого показался на дне выкопанной нами ямы.
Голова президента сослужила нам добрую службу. Мы наткнулись на ближний к маслодельне край ящика. Если бы монета упала орлом вверх, мы бы его пропустили. Было ясно, что быстро откопать его целиком не получится и что разумнее отложить это до утра. Но наше состояние не предполагало разумных решений. Я принес из палатки фонари, еще воды и наш последний ломоть хлеба. По дороге обратно я не смог совладать с собой и пустился бегом, как ребенок, которому пообещали заманчивое развлечение. Через полчаса нам удалось освободить ящик полностью. Мы прорыли в стенках ямы круговую канавку, а потом аккуратно обкопали свою находку со всех сторон. В половине восьмого, когда снова зарядил сильный дождь, мы вынули стальной контейнер и поставили его на траву. Затем голыми руками очистили его от липкой смеси глины, почвы и каменной крошки. Это оказался гладкий параллелепипед, похожий на чемоданчик без ручки. На боку у него были две защелки, покрытые белой пенистой массой, на ощупь твердой, как коралл. Стараясь вести себя профессионально, мы записали его размеры в блокнот. Шестьдесят пять на сорок, и двадцать сантиметров в высоту. Прикинули вес. Я назвал два кило, Роуз – четыре. Она сняла плащ и завернула в него ящик, я взял фонари и фляжки, и мы под проливным дождем возвратились в лагерь.
