Текст книги "Что мы можем знать"

Автор книги: Иэн Расселл Макьюэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

5

В библиотеке мне порой чудится, что у меня легкая форма деменции. Когда я отрываю глаза от бумаг и смотрю поверх перегородки своего отсека на остальной зал и сидящих в нем молчаливых ученых, мне ничего не стоит вообразить, что я сплю и настоящая реальность находится в страницах под моими руками, что я в Амбаре вместе с друзьями Вивиен, собравшимися отметить ее день рождения и послушать новую поэму Фрэнсиса Бланди. Я как будто бы там. Я и вправду там. Я знаю все, что знали они, – и даже больше, потому что я знаю кое-какие их секреты, и их будущее, и даты их смерти. То, что они так осязаемы и при этом давно мертвы, мучительно. Они волнуют и трогают меня, но сам я не могу до них дотронуться. Длительное историческое исследование – танец с чужаками, которых постепенно начинаешь любить, и на подходе еще два гостя.

Ребенок – его звали Тодд и ему было восемь месяцев от роду – плакал не переставая. Отец, Крис Гейдж, водил его туда-сюда по гостиной. Пятнадцатилетняя Джесс, бебиситтер, наблюдала за ними с дивана. Благодаря второму замужеству матери она обзавелась тремя малолетними братьями и сестрами и считала, что знает, как надо действовать в таких случаях, но из вежливости помалкивала. В комнату вбежала мама Тодда по имени Гарриет; в руках у нее была бутылочка с вязкой розовой жидкостью и пластиковая ложечка. После приглушенных уговоров и суеты вокруг широко разинутого младенческого рта крики только усилились. В тесной гостиной маленького таунхауса на оксфордской Обсерватори-стрит от них закладывало уши. Родители были в отчаянии. Они обожали своего первого ребенка, но вдруг оказалось, что эта любовь может дезориентировать. Сознание, что молоденькая девчонка видит их неопытность и бессилие, вызывало оторопь. Они застыли посреди комнаты, придерживая Тодда с двух сторон, и их лица страдальчески исказились, когда он взял самую высокую на данный момент ноту. На сегодняшний вечер у них был запланирован первый совместный выход после его появления на свет. Очевидно, поторопились.

Наконец Джесс встала и громко, чтобы ее услышали, предложила свои услуги. Тодда передали ей. Тихонько напевая колыбельную – кажется, на французском и без единой запинки, – девушка вышла из комнаты и медленно поднялась по лестнице; затем стала спускаться обратно, остановилась на полпути, снова поднялась и через пять минут вернулась опять, на этот раз с пустыми руками. Плач прекратился. Она уложила Тодда в кроватку.

«На спинку?» – тут же спросили родители.

Через пятнадцать минут Крис и Гарриет уже ехали из города на север. Оба наперебой уверяли друг друга, что опоздают всего на час.

«Так что не гони», – сказала Гарриет.

Они молча оценили перспективу аварии и дальнейших злоключений сироты Тодда. Крису было тридцать лет. Он и ему подобные – это из дневника Вивиен – недавно привлекли внимание социологов тем, что не вписывались ни в одну из стандартных категорий населения и представляли собой новый интересный типаж: неплохо (но не слишком) образованные, не стремятся сделать карьеру, ставят качество жизни выше уровня дохода, часто меняют работу, не имеют официально заверенной высокой квалификации, смотрят артхаусное кино, следят за музыкальными трендами, много путешествуют, приятны в общении, политически неангажированны, голосуют редко, от случая к случаю балуются наркотиками, не копят деньги, с легкостью заводят друзей из самых разных слоев. Крис бросил школу в шестнадцать лет, правдами и неправдами пролез в сельскохозяйственный колледж, а через год бросил и его. В следующие шесть лет он поработал сначала кладовщиком, потом помощником театрального оформителя, потом в муниципальном колл-центре, потом в магазинчике гоночных велосипедов, потом выучился на мужского парикмахера и нанялся в одно из заведений «новой волны» в районе Блумсбери и Фаррингдона – лофтовые светильники, облицовка белой плиткой, дощатые полы, тихая авангардная музыка. Через два года он уволился и оттуда. Он был из тех, кого называют рукастыми, и устроился на работу к приятелю, основавшему фирму по поставкам торгового оборудования. После женитьбы на Гарриет, своей школьной подружке, и переезда с ней в Оксфорд – им подыскали домик родители Гарриет, агенты по продаже недвижимости, – Крис делал и чинил знакомым и незнакомым все подряд, улаживал проблемы, добывал дефицит, плотничал, находил нужных людей и вообще пользовался во всем северном и восточном Оксфорде и Джерико[7]7
  Богемный район Оксфорда.


[Закрыть] репутацией умельца, на которого можно положиться.

По-прежнему Вивиен: Гарриет шла по жизни более традиционным путем. Диплом Ньюкаслского университета по литературе, недолгая работа в местной газете, потом фриланс в Лондоне и наконец сочинение биографических очерков для разных журналов. Ее ценили скорее за надежность, чем за выдающиеся способности. Все знали, что Фрэнсис Бланди не жалует репортеров. Трое авторов отказались писать о нем для «Вэнити фэйр», и только после этого отчаявшийся редактор обратился к Гарриет. Никто не догадывался, что у поэта сейчас трудная полоса, что он сомневается в своих заслугах перед литературой и, против обыкновения, будет рад понравиться молодой женщине, которая приедет в Амбар с цветами и коробкой конфет.

Она была умна и красива, она здраво рассуждала о его стихах. Потом, прогулявшись с Вивиен по саду, она произвела хорошее впечатление и на нее. В статье Гарриет хозяин Амбара предстал грубоватым гением, чей суровый облик скрывает доброе сердце, и удивительно чутким, мудрым и добродушным мастером, достигшим в своем искусстве заоблачных высей. Поэт остался доволен. Гарриет с Крисом пригласили на ланч, и все прошло благополучно. Но Фрэнсис не мог толком понять этого молодого человека, в речах которого проскальзывала легкая примесь простонародного лондонского акцента, и составить о нем определенное мнение. Он выглядел туповатым, словно в жизни не прочел ни одной книги. Только после того, как Крис починил протекающую крышу Амбара, увеличил скорость входящего интернет-трафика, обновил древний компьютер поэта и познакомил его с отличным физиотерапевтом, готовым ездить в их глушь из Оксфорда, он был принят в ближний круг. Вивиен относилась к Гейджам с неизменной симпатией. Когда Крис проявил интерес к физике, она устроила им совместный ужин с племянником Питером. Позже сблизилась с Гарриет, когда та забеременела. Наконец-то дочь, и внук в перспективе! Гейджи попросили Бланди стать крестными Тодда.

Крис и Гарриет были в Амбаре достаточно своими, чтобы войти без стука. Когда они показались в гостиной, все встали. От джина с тоником к этому времени осталось одно воспоминание. На столике сбились в кучку три пустые бутылки из-под вина. После приветственных объятий – эту пару здесь знали все – Вивиен спросила Гарриет, как там бедняга Тодд. Гарриет ответила, что он находится вне периода активности, все посмеялись и освободили им местечко у камина.

Обсуждалось изменение климата – так это тогда сдержанно называли, – причем уже далеко не впервые. Это был конек Фрэнсиса, и Гарриет тактично убрала из своего очерка его высказывания на больную тему. Кто-то однажды определил его позицию как взвешенный скептицизм, но если ему перечили, он превращался уже в скептика отъявленного. Чужие аргументы в споре воспринимались им как личные оскорбления. Большинство друзей не разделяли его взглядов, и несколько мероприятий было испорчено обменом репликами на повышенных тонах. Теперь, когда эта тема всплыла опять, ему предпочли дать выговориться в расчете на то, что рано или поздно беседу удастся повернуть в другое русло. Мнение поэта, считали присутствующие, вряд ли способно повлиять на судьбу планеты, а злить старину Бланди нет никакого резона. В своих выводах он опирался на прессу – на адвоката, ставшего колумнистом, на австралийского поэта и критика, на бывшего канцлера казначейства.

На сей раз Фрэнсис завелся, услышав утром по радио об утечке информации из отчета межправительственной группы экспертов ООН. Этот отчет еще не был опубликован, но кто-то сверху уже дал знать, что среди сотен связанных с группой климатологов растет тревога. Человечество движется в неверном направлении с возрастающей скоростью. Засим следовал набивший оскомину речитатив: засухи, наводнения, тайфуны и ураганы, лесные пожары – зафиксировано увеличение частоты; результаты измерений, полученных от представителей разных научных дисциплин, подтверждают ускоренное закисление океана, таяние полярных льдов, отступление ледников, подъем уровня морей и температуры земной поверхности. Ожидаются колоссальные миграции, пандемии, войны за ресурсы, вымирание видов... и так далее, и тому подобное. Фрэнсиса все это только бесило. Нам повезло, что Гарриет расшифровала всю пленку со своим интервью и сохранила файл. Можно предположить, что и этим вечером он говорил примерно то же самое.

Интересно отметить, что в середине 2030-х обычный перечень симптомов глобального потепления – литания, которая равно утомляла как активистов, так и скептиков, – был вытеснен в широком обиходе термином «Деструкция» с уважительной прописной буквы. В этом слове, подразумевающем разрушение природы как единого живого организма, слышался и намек на коллективную ответственность за наше стойкое когнитивное искажение – привычку предпочитать краткосрочный комфорт отдаленным выгодам. Деструктивно в этом смысле вело себя все население планеты. Однако этот термин был не настолько широк, чтобы включать в себя связанное с ним метафизическое уныние – крах веры в будущее, или, точнее, угасание веры в прогресс.

Пока новоприбывших усаживали и наливали им выпить, Бланди продолжал гнуть свою линию. Ясно как день, что это банальная кормушка. Сотни горе-ученых либерального пошиба и их хозяева-бюрократы без устали пугают нас, чтобы не пересох поток щедрого финансирования. Факты они, естественно, искажают. К примеру, Тувалу тонет вовсе не потому, что океан поднимается. Геология не оставляет сомнений. Это Тувалу оседает!

На борьбу с выдуманным кризисом уходят колоссальные средства, которые могли бы достаться бедноте. Конечно, какое-то потепление есть, и отчасти в нем виноваты люди. Но оно совсем слабое, а его полезные последствия бесстыдно замалчиваются. Огромные пространства на севере Канады и России скоро можно будет засеивать зерновыми, и мир перестанет голодать. А как насчет плодов хлебного дерева? Вкусно. Питательно. Эти деревья распространяются из тропиков на север и юг, а ведь даже одно из них способно прокормить целую семью в течение всей жизни. Птицы и бабочки Средиземноморья мигрируют в Англию. Северо-Западный проход между Атлантикой и Тихим океаном откроется для мировой торговли. Зимой меньше стариков будет умирать от гриппа. Пора наконец осознать, что Земля – это саморегулирующаяся система. Крошечное увеличение доли углекислого газа в атмосфере приведет к ускорению роста растений, и больше углекислого газа начнет поглощаться. Кроме того, из-за потепления образуется больше пара, а он отражает солнечную радиацию. Океаны – идеальные поглотители парниковых газов. Все сбалансировано! А интеллектуалы любых сортов – профессиональные пессимисты, всегда такими были. Зеленые сами себе противоречат: должны же они понимать, что на производство солнечных батарей уходит больше энергии, чем они смогут произвести за все время эксплуатации! Плиты из стекла и стали уродуют ландшафт, а кто-то на этом наживается. Офшорные ветряные турбины убивают китов и морских птиц. Конец близок, пророчат эти климатические оракулы. Но он что-то никак не наступает. Все это модная чепуха! Жизнь на нашей планете, включая умных людей, высокоадаптивна.

Аудитория выслушала Фрэнсиса в молчании. Он подождал, откашлялся и весело заключил, словно они обо всем договорились: «Давайте еще выпьем. Как насчет красного?»

Джон Бейл встал, чтобы сходить за бутылками, которые они с Тони привезли с собой. В его живости выразилось общее облегчение: теперь можно двигаться дальше, и день рождения Вивиен не будет испорчен. Пока Джон разливал вино, она пошла на кухню проверить еду. Ей требовалась передышка, хотелось создать между собой и Фрэнсисом дистанцию, пусть только в тридцать футов. Перепела под грибным соусом, цветная капуста с анчоусами и запеченная картошка были готовы. Тарелки – подогреты. Она слышала эту коронную диатрибу мужа слишком часто, иногда за завтраком. Покладистое молчание гостей смутило ее. Фрэнсис верил, что его аргументы неопровержимы. В подобных случаях – тут она ничего не могла с собой поделать – ее всегда раздражали его самомнение, его безапелляционность, его манера твердить одно и то же снова и снова. Такой умный человек, а дурак.

Из дневника Мэри Шелдрейк и ее переписки мы знаем, что во время речи Фрэнсиса ее отношение к ссоре с Грэмом понемногу менялось на более отстраненное. Три бокала коктейля явно помогли. Если разобраться, ситуация сложилась комичная. У обоих партнеры на стороне. Он лжец, она лицемерка. И наконец – простой вывод. К чему эти баталии? Надо всего лишь признаться друг другу: у них открытый брак. Плоды этого признания засверкали перед ней, как груда драгоценных трофеев. Забыть о безобразной утомительной процедуре расставания. Не возиться с дележом мебели. Не продавать дом, не собирать вещи, обойтись без переезда, который наверняка скажется губительно на ее недописанной книге. Не давать мучительных объяснений взрослым детям под их скептические улыбочки. Она глянула на Грэма, сидевшего по правую руку от Фрэнсиса. Мягкий свет притушенной потолочной лампы подчеркивал тонкие контуры его удлиненного лица. Это напомнило ей, что он умеет выглядеть настоящим красавчиком. Да, погуляли они на славу. Двое мужчин в ее жизни – муж и Ленард. Впереди может быть еще много бурных ночей. А почему бы не развлечься втроем? Она знала, что ее архитектор чересчур добропорядочен, чтобы пойти на это или согласиться отведать экстази последней разновидности. Ну что же, придется иметь обоих по очереди.

Внезапно он поднял голову, и их взгляды встретились. Это был глубоко и пронзительно. Лицо Грэма оставалось бесстрастным, непроницаемым. Он просто смотрел на нее. Это продолжалось, наверное, секунд пять. Или дольше. Десять? Как она с легкой иронией призналась позднее, ей трудно было бы описать, что творилось в эти мгновения. После Джона Донна с его лучами, свитыми двойной струною[8]8
  Из стихотворения Донна «Экстаз»: «И, отразясь, лучи из глаз/ По два свились двойной струною...» (пер. А. Сергеева).


[Закрыть], о взглядах влюбленных сказать уже нечего. Помои, которыми они обливали друг друга в гостевой спальне, стоя по обе стороны узкой двойной кровати, освободили их от прошлой любви, и теперь зарождалась новая.

Потом, словно повернули выключатель, что-то случилось – не в нем, а в ней. Ее захлестнули сомнения, и ей пришлось отвести взгляд. Она была дезориентирована и испугана. Очевидно, в его взгляде сквозило убийственное отвращение, как у возницы на запряженной волами телеге из стихотворения Д. Г. Лоуренса «Встреча в горах»: «...карие глаза черны/ От ненависти вперемешку с гневом». Она слишком много читала. Теперь все похоже на что-то другое. Из-за этого ослабла ее связь с реальностью. Какой это идиотизм – решить, что их напряженная немая коммуникация взаимна! Она больше не может проникнуть в его мысли. Он ничего ей не выдал. Вот он повернулся к Фрэнсису, сказал ему что-то, а тот в ответ улыбнулся и похлопал его по руке. Если бы он и вправду охотно откликнулся на ее игривый призыв воспользоваться новыми возможностями, ему было бы сейчас не до легкой болтовни. Но ведь и вспышка отвращения не могла пройти так бесследно! Значит, она видела просто-напросто полное безразличие. Возможно. Она очутилась в вакууме. Покраснев – для Мэри это было редкостью, – она взяла свой пустой бокал и поднялась на ноги. В горле у нее будто что-то застряло, и когда она невнятно пробормотала, что хочет помочь Вивиен, друзья, занятые беседой у камина, ее не услышали.

6

Первокурсники Саут-Даунсского университета, которые приходят к нам на кафедру изучать литературу и историю, не питают к истории никакого интереса. Их привлекает все свеженькое, вроде модных игрушек и новинок нигерийской поп-культуры. Те, кто готов хоть немного напрячься, удивляются, обнаружив, насколько доступно прошлое и как легко понять голоса исторических личностей. В ответ мы обычно замечаем, что это заслуживает гораздо большего удивления. Поэт Джеймс Фентон в конце двадцатого века писал то же самое. Всю прозу и поэзию, начиная с середины шестнадцатого века и далее, можно было читать без словаря. Таким образом, во времена Фентона и Бланди традиция постижимой литературы на английском насчитывала уже четыре с половиной столетия. Разумеется, она дотянулась и до нас. Мы, обитатели сонной республики на полузабытом архипелаге, – гордые наследники этой традиции. Мы знакомим студентов с самым знаменитым стихотворением сэра Томаса Уайета: «Бегут меня те, что искали встречи». Им несложно понять этот вечный рефрен низкой и высокой культуры: раньше она меня любила, а теперь разлюбила. Тут всегда самое время приобщить ребят к изяществу королевской строфы[9]9
  Строфа из семи строк, написанная ямбическим пентаметром с рифмовкой ababbcc – как в упомянутом выше стихотворении Уайета.


[Закрыть] и радостям пятистопного ямба. Мы излагаем им классическую точку зрения – этого требует наш декан, – но всерьез никто больше не верит, что ямб представляет собой базовый ритм естественной устной речи: посмотрите, сколько хореических стоп почти в любой обычной английской фразе. Само слово «фраза» – не что иное, как хорей. А еще есть три трехстопных размера.

Очевидно, что между шестнадцатым и двадцатым столетиями произношение у нас менялось. Поразительно, как мало изменился английский язык за последний век, несмотря на все его потрясения: войны, пандемии, обмен ядерными ударами, катастрофические Наводнение и Деструкцию, выгнавшие десятки миллионов человек из Африки на север, в Европу. Как сказал бы Адам Смит, бед на планете хватает[10]10
  Парафраз ответа Адама Смита английскому парламентарию Джону Синклеру, сетовавшему, что утрата американских колоний обернется для Британии страшной бедой: «Будьте уверены, мой юный друг, бед в любой стране хватает».


[Закрыть].

На нашем недавнем семинарском цикле «Бланди и его круг» студенты вышли из ступора, обнаружив, насколько реальны все персонажи, и постепенно хорошо изучили Бланди, его голос, перепады настроения и то, как поэт менялся на протяжении всей своей карьеры. Одно из занятий мы с удовольствием посвятили поискам различий и параллелей между той порой и нынешней. Всем, кто собирался сесть за стол в Амбаре памятным октябрьским вечером 2014 года, суждено было прожить больше шестидесяти пяти лет. Сейчас средняя продолжительность жизни – шестьдесят два. Тогда, как и теперь, дело в основном решали и решают рак, сердечные болезни и деменция. Супруги Бланди и их гости жили, по нашим меркам, в раю. Вокруг них было больше цветов, деревьев, птиц, насекомых и диких зверей, хотя все это потихоньку начинало исчезать. Вина, которые пили гости Бланди, по качеству превосходили наши, их пища определенно была вкуснее и разнообразней и поступала к ним со всего мира. Воздух, которым они дышали, был более чистым и не таким радиоактивным. Медицинские услуги, предмет их постоянных жалоб, – более основательными и лучше организованными. Они могли отправиться из Амбара в любом направлении и часами шагать посуху. Однако ученые вроде Питера, племянника Бланди, понятия не имели ни о нашей элегантной и весьма поэтичной единой теории поля, ни о том, как получить дешевый съедобный белок из атмосферного углекислого газа и культивированных почвенных бактерий. До широкого внедрения ядерного синтеза, по крайней мере в Нигерии, тоже было еще далеко.

Мы обсуждали со студентами причины странной устойчивости языка. Есть разные теории, объясняющие, почему его эволюция практически остановилась. По одной версии – ее придерживаются у нас на кафедре, – прошлое в его печатной и электронной форме накопило такой вес, что он зафиксировал нашу манеру высказываться, заодно угрожая нас раздавить. То, что произошло с английским, верно также для арабского и китайского. Выражаясь коротко и емко, прошлое учит нас, как надо читать и писать. Если говорить об английском, на нас уже давят примерно тридцать тысяч признанных шедевров в области литературы, кино и телевидения, притом что постоянно отыскиваются новые. Менее же значительным произведениям и вовсе нет числа. В литературе и исполнительских искусствах изменились способы передачи, но большинство работ посвящено отражению или осмыслению человеческого удела, и это только художественная продукция. Еще больше классики в документалистике, трудах биографов и историков, естествознании, точных науках, политике, антропологии, и так далее, и тому подобное, – бездонный кладезь, полный сокровищ. Добавьте к этому насыщенную полезными сведениями популярную литературу плюс дипломатическую переписку, законодательство, торговые соглашения, порнографию, экономику и бизнес, справочники и инструкции, отраслевое регулирование, а сверх всего перечисленного – миллиарды, если не триллионы, обыкновенных будничных цифровых сообщений личного характера, мемов и модной чепухи, ругани и перепалок и нескончаемый поток ежедневных новостей. Сейчас трудно всерьез сожалеть о том, что рукотворные катастрофы затормозили развитие искусственного интеллекта раньше, чем он успел увеличить этот гигантский массив информации сколько-нибудь существенно. Могучее прошлое глодает и точит настоящее, как море, ветер и дождь – прибрежные скалы.

Итак, рутинные изъявления благодарности в адрес Бланди позволяют нам с приятной определенностью заключить, что знаменитый ужин 2014 года удался. Тушенные на медленном огне перепела с белыми грибами наверняка имели успех. Благодарственное письмо от Мэри с Грэмом более пылко, чем остальные. В холодной гостевой спальне, памятуя об аутентичных, но пористых стенах – дерево и штукатурка по дранке, – они провели ночь, полную тихого блаженства. Мэри, все доверявшая своему дневнику, пишет о «самом неспешном, томном и безмолвном сексе, какой только можно вообразить». В тот первый раз она оказалась права. Когда они встретились взглядами, Грэма охватило ликующее предвкушение эротической свободы. Он признался жене, что это головокружительное чувство на несколько секунд лишило его способности слышать голоса собеседников.

Он обратился к Фрэнсису, чтобы обуздать неуместную эрекцию.

Мы неплохо представляем себе, что́ обсуждалось за столом. Джейн Киченер написала об этом своей близкой подруге, тоже мастерице гончарного дела. Другие источники – Вивиен и Гарриет Гейдж. Круглый стол располагал к общему разговору. Еще свежи были воспоминания об Олимпийских играх, прошедших в восточном Лондоне два года тому назад. Всем понравилось, как королева Елизавета II якобы прыгнула с вертолета[11]11
  Постановочный ролик, показанный на открытии Олимпиады.


[Закрыть] и как дети скакали от радости на своих больничных кроватках. Потом, уже не в первый раз, всплыла тема февральской аннексии Крыма Россией. Здесь, насколько мы можем судить, в кругу друзей царило почти полное единодушие – только Фрэнсис был против всех, а Вивиен помалкивала. Крым всегда был российским. Разве Пушкин не ездил туда писать? А Украина, при ее-то размерах, вполне может обойтись без этого клочка земли. Вряд ли стоит возвращать его с риском спровоцировать Третью мировую. Фрэнсис возражал, что русских надо выгнать оттуда, иначе у них разыграется аппетит. Архивы показывают, что восемь лет спустя, когда Россия вторглась в Украину, открыв этим новую главу европейской истории, друзья Бланди успели забыть о своих прежних взглядах.

Прежде чем сесть за стол, молодые родители еще раз позвонили бебиситтеру. Та их успокоила. Дальше разговор, как это часто бывает, развивался путем свободных ассоциаций, от Тодда к хлопотам с детьми и усталости. От усталости – к забывчивости. Кто-то напомнил остальным, что премьер-министр Кэмерон недавно забыл в пабе свою восьмилетнюю дочку. Из него, как из матрешки, выскочил французский президент Франсуа Олланд, в считаные месяцы после выборов растерявший поддержку даже своих сторонников. Вот что значит быть лидером страны, всегда готовой штурмовать Бастилию. От иностранного лидера – к иностранному представительству в Лондоне, Эквадорскому посольству, где нашел убежище Джулиан Ассанж, австралиец, который выкладывал в интернет секретную информацию. Сомнительный персонаж во всех отношениях, но грозящая ему экстрадиция поднимала серьезный вопрос о свободе прессы. Конечно, сказал Гарри Киченер, его необходимо спасти от пожизненного одиночного заключения в американской тюрьме, этой неоправданно жестокой кары.

Как правило, Фрэнсис доминировал в застольных беседах, но сегодня, после обсуждения крымской темы, он притих. Его волнение удивляло его самого. «Я все время поглядывал на каминные часы. Мой свиток высовывался из-за них самым краешком. Стоило мне увидеть его, как внутри у меня все сжималось». Он был горд тем, чего сумел достичь, но значимость «Короны» ощущалась и как бремя. Поймут ли его поэму, возможно ли это вообще? У него мелькала мысль, что ее «стоило снабдить комментариями – не такими, как у Элиота в конце «Бесплодной земли», а внятными, толковыми». Он считал, что его поэма не уступает поэме Элиота или превосходит ее, и потому нервничал. А что если приближается поворотная точка в истории поэзии? При первом чтении только Вивиен и Гарри смогут оценить масштабность его труда.

В какой-то момент Гарри Киченер прервал общую беседу, постучав вилкой по ножке бокала. Он собирался произнести краткую речь и завершить ее тостом – на сей раз за здоровье Фрэнсиса, который сейчас прочтет свою подарочную поэму. В одной газете Гарри назвали «редактором-денди, законодателем вкусов». По-видимому, это означало лишь, что он хорошо одевался и разъезжал в дорогой для редактора поэзии машине. Его супружеские измены ни для кого не составляли тайны. Всех удивляло разве что долготерпение Джейн. Но она выгоняла его не раз – и пускала обратно, как предполагалось, только чтобы сохранить семью ради троих детей. Гарри продвигал поэзию шурина, но и ревновал к нему. Бытовало мнение, что редактор постоянно соперничает со своим автором и постоянно ему проигрывает.

Этим вечером Гарри предстояло испытание. Вот уже два года они с Фрэнсисом обсуждали биографию, которую Гарри должен был написать. Недавно он решил, что «не подходит для этого», но Фрэнсису еще ничего не сказал. Без неприятной сцены было не обойтись. Гарри сознавал, что виноват, – возможно, этим и объясняется то, что в своем спиче он, согласно записи Вивиен, «откровенно пересолил, рассыпался в комплиментах на грани ерничества».

В электронном письме приятелю Гарри описал, как неловко себя чувствовал, когда все вокруг умолкли и устремили на него взгляды, полные вежливого предвкушения. Архив Киченера хранится в Арднамерханском университете, в городке Рошвен на северо-западе Шотландии. В наши дни путь к тем горам долог и небезопасен, и, насколько я знаю, никто из английских бландиведов туда не добрался. Кроме упоминаний в письмах Гарри, у нас нет других способов узнать, что он думал о своем спиче и о поэме, которая за ним последовала. Вполне вероятно, что Гарри говорил искренне, с толикой самодовольной гордости за «своего» автора. Вивиен не поленилась запечатлеть некоторые его пассажи. Фрэнсис, сказал он, лучший из современных англоязычных поэтов... достойный наследник великой гуманистической традиции... лирическая насыщенность, пренебрежение к авторитетам, упоительный юмор... возвращает поэзию к ритмам повседневной речи, достигая при этом невероятной плотности смысла... и в довершение ко всему, позарез необходимый нашей эпохе провидец, который...

Вдруг, с громким скрипом отодвинув стул, Бланди поднялся на ноги. Он дрожал, но не от гнева, а от волнения. Щеки его заливал румянец. Он поднял ладонь, осаживая друга.

– Ну все. Спасибо, Гарри. Довольно, довольно! Это вечер Вивиен.

Он подошел к мраморной каминной полке и вынул из-за часов свиток. Встал около сидящей за столом Вивиен. Узел ленточки поддался ему не сразу, и у него вырвался раздраженный возглас. Наконец он развернул пергамент. Несколько раз глубоко вздохнул, доставая из нагрудного кармана очки, потом быстро просмотрел первые строки. Прикрыл глаза. И, заметно успокоившись, поглядывая на друзей со слабой отрешенной улыбкой, начал читать.