Текст книги "Что мы можем знать"
Автор книги: Иэн Расселл Макьюэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)
Как известно, споткнуться и упасть с лестницы – обычная причина смерти. Старики, пьяницы и одуревшие от наркотиков поп-звезды проделывают это ежедневно. Каждый больной Альцгеймером с медицински засвидетельствованным нарушением моторики просто занимал очередь на обобщенной лестничной площадке, как ребенок в тесной толпе других детей, которым не терпится прокатиться с горки. Патологоанатому в полуподвале Больницы Джона Рэдклиффа не понадобилось пускать в ход визжащий краниотом, дабы установить, что черепно-мозговые травмы покойного представляют собой естественное следствие падения его тяжелого тела со значительной высоты и, согласно неумолимому закону тяготения, плотного контакта оного с неровным плиточным покрытием. Что же до тошнотворных предосторожностей Фрэнсиса – широкополой шляпы, чтобы обмануть камеру наружного наблюдения, перчаток, чтобы не оставить отпечатков пальцев, машины, припаркованной за две мили перед многолюдным кафе, молотка, взятого с собой на случай, если Перси будет еще жив после того, как его столкнут с лестницы, и выброшенного впоследствии в мутные воды Черуэлла близ знаменитого паба «Вики армз», письменно зафиксированного намерения устроить Перси в хороший пансионат, – все они оказались нелепой театральщиной. Никто ничего не проверял. Всем было начхать. Официальное заключение – смерть в результате несчастного случая – никого не удивило. Коронер, второй в моей жизни, мягко пожурил в суде меня и патронажную сестру за то, что мы не позаботились вовремя оборудовать Перси спальню на первом этаже. Будущим опекунам на заметку.
Я могла спокойно терзаться муками совести. Любые мои поступки, вызванные отвращением к себе, встречались окружающими с теплотой и сочувствием. Одна, без этого утешения, я сходила с ума. Хуже всего были ночи. Они неизменно загоняли меня в узкую колею, по которой я старалась улизнуть от ответственности: Фрэнсис сказал, что мы должны действовать. Нет, ответила я – если не губами, то сердцем. Я выскочила из машины и побежала в дом – это было моим «нет». Он сказал, что мы должны действовать, но я не действовала. Я не строила никаких планов. Это было моим «нет». Я не клала в сумку молоток и не отправлялась с ней в ночь. Я бы ни за что не причинила Перси вреда. Я ухаживала за ним, я любила его, отказалась ради него от своей жизни, готовила ему еду, водила его по врачам и записывала их рекомендации, искала для него телепрограммы, укладывала его спать, пела с ним песенки, меняла ему постель, убирала его сарай, спасла его от дома престарелых и ежедневной игры в бинго. В темноте я пополняла свои списки и защищала свою невиновность, но рано или поздно передо мной вставал один и тот же вопрос: когда я наконец отдохну? Моему воспаленному сознанию недолго приходилось искать ответ. Бланди, как шекспировский Гламис, зарезал сон[55]55
«Макбет», акт II, сцена 2: «Крик оглашал весь дом: «Не спите! Гламис/ Зарезал сон, и впредь отныне Кавдор/ Не будет спать, Макбет не будет спать!»» (пер. М. Лозинского).
[Закрыть].
Сестра поддерживала меня как могла. Каждый день мы разговаривали, и она приехала на неделю, чтобы помочь мне освободить дом от вещей Перси – его рубашек, туфель и рабочих инструментов. Я надеялась, что это поможет, но ошиблась. Прошло три месяца. Я бы никогда не подумала, что постоянная тоска и ненависть к себе пробудят во мне такую жажду секса. Вдовий огонь – вот как это называется. Я стала чем-то вроде придонного моллюска, распахивающего свое мягкое нутро перед любой крохой, которую несет течением в его сторону. После нескольких унизительных эпизодов я опять прилепилась к Гарри. Фрэнсис к тому времени уехал в Принстон, чтобы ненадолго подменить одного захворавшего поэта. Гарри явился как-то под вечер с бутылкой вина и приличествующими случаю соболезнованиями. Он был искренне удивлен моим напором, но жизнь научила его многому, а проявленная им покладистость и эмоциональная дистанция между нами полностью меня устраивали. В сексе, формальном как танец, я ненадолго нашла избавление от самой себя. Мы не обсуждали наши прежние проблемы, его хладнокровный уход от меня, мою расчетливую месть. Иногда лучше не оглядываться. Я не спрашивала, кто его теперешняя любовница. Мне не было до этого дела. Мы вернулись к своей шутливой болтовне – сплетни и книги, хотя читала я мало и по большей части слушала или притворялась, что слушаю. Он приходил один-два раза в неделю. Стоило ему уйти, как я забывала о нем и возвращалась в проторенную колею.
Траур искажает восприятие. Линейный ход привычного времени и размеренный быт разодраны на части. Все сколько-нибудь значительные связи ведут к недавнему прошлому, к внезапной пустоте и борьбе с тем, что могло или должно было быть. Все дни похожи друг на друга, что ускоряет их смену, а повторяемость воспоминаний делает их невыносимыми, хотя они упорно продолжают возвращаться. Как брошенную в поток щепку, меня пронесло через Рождество, долгую зиму и холодную весну.
Наконец мой поэт позвонил. Он выполнил свои обязательства в Штатах, приехал в Голландию и хотел бы отдохнуть вместе со мной в Греции. Он назвал остров, и я, замурованная в своей апатии, безучастно согласилась встретиться с ним на пристани в Пирее или прямо на борту парома, который отвезет нас на Аморгос.
Мой паспорт нашелся только после долгих поисков. Греция для меня была просто словом, пунктом договоренности и местом встречи. Я уже бывала там несколько раз и полюбила эту страну, но те поездки не приходили мне на ум. Я разучилась предвкушать удовольствие. Мне лишь хотелось проверить, смогу ли я вынести общество Фрэнсиса Бланди. Узнав о моих планах, Гарри с обычной для него склонностью к двойным стандартам выказал раздражение. Меня это ни капли не тронуло, и я решила не потакать ему, хотя мне ничего не стоило бы остаться дома. Если бы Фрэнсис позвонил и сообщил, что все отменяется, я бы ничуть не расстроилась.
*
Я недооценила Грецию. Когда я катила свой чемоданчик по набережной от такси к парому, тепло, гам и радостная суета раннего туристического сезона, проблески ровной морской синевы между судами у причала и доносящийся откуда-то аромат рыбы, жаренной на оливковом масле, пробудили во мне ту, о ком я уже забыла. Оказаться в других краях! Неправда, что бог путешествий – обманщик, что все свои проблемы ты берешь с собой и никаких перемен ждать не стоит. Меня охватил нежданный и невообразимый восторг: я вырвалась, все начинается заново, мир огромен и разнообразен, а я и мои заботы микроскопически малы. Я буквально вспорхнула по сходням. Фрэнсис ждал меня на борту. Мы мимолетно обнялись. Он выглядел спокойным и здоровым – и как будто стал немного выше. А может, это я усохла. За первые полчаса я узнала от него, что переправа займет восемь часов и он тактично забронировал для нас пару двухместных кают первого класса; что некий американский фонд поддержки искусства выплатил ему крупную сумму в знак признания всех его творческих достижений; что Амбар и маслодельня отремонтированы по высшему разряду, книги заняли места на своих полках, а специи и вино – на своих, постельное белье сложено в огромном стенном шкафу, и сад скоро зацветет; что он еще ни разу не ночевал в новом жилище, но все, кто там бывал, в абсолютном восхищении. Я слушала молча, но пристально наблюдала за ним, когда он говорил, и не могла ни подавить, ни игнорировать легкое пробуждение прежних чувств к нему. Пока мы расхаживали по палубе туда-сюда или останавливались посмотреть на прибывающих пассажиров, я наслаждалась теплом вечернего солнышка на своих голых руках и чувствовала, что с учетом краткости жизни имею право на малую толику земных удовольствий. Довольно я настрадалась. Теперь могу взять что хочу на моих собственных условиях – эта мысль кружила мне голову. Никто не следил за мной, кроме Фрэнсиса, а он был моим соучастником, столь же вероломным. Далекая Англия казалась отсюда холодным царством жестокой морали и лицемерия, а взрастивший меня Оксфорд – его сырой сердцевиной. Паром отправлялся. Когда мы стояли на корме, опираясь на поручни и глядя в открытое море, и наши лица пригревало закатное солнце и ласкал мягкий ветерок, мне стало так хорошо, что я сделала то, чего велела себе не делать – по крайней мере, пока. Я накрыла его руку своей. Он взял ее, мы переплели пальцы и поцеловались.
В судовом ресторанчике нам подали на ужин чуть подогретую тушеную баранину с бамией. Вино – красное, почти черное – имело резкий бодрящий вкус. Фрэнсис предположил, что такое пили древние греки и римляне. Мы обсуждали все подряд: Ирак, болезнь Рейчел, американские университеты, расширение Оксфорда, отличия британской поэзии от американской, блестящие успехи Питера в школе, – но ни разу не подошли близко к смерти Перси и ее последствиям. Мы ни о чем не сговаривались. Беседа просто текла мимо. Эта тема – убийство – была похоронена. Прелесть морского путешествия вытеснила из моей памяти долгие месяцы траура. Фрэнсис снова принялся рассказывать об Амбаре так, будто наша совместная жизнь там – дело решенное. Он привез в маслодельню дубовый письменный стол восемнадцатого века и не сомневался, что мне страшно понравится за ним работать. Он открыл фотографию на телефоне. Модный дизайнер из Суффолка спроектировал для Амбара гигантский кухонный остров из вяза. Это напомнило Фрэнсису, что муж его экономки посадил на краю сада два вяза с особой устойчивостью к болезням. Так, не признаваясь себе в том, что мы делаем, мы законсервировали Перси в его могиле – по крайней мере, на первый взгляд. В последний раз, когда мы с Фрэнсисом виделись, у него на плече была сумка, а в ней молоток, заляпанный кровью. На полу лежал труп. До чего же легко мы согласились к этому не возвращаться! Какое достижение!
Но долго так продолжаться не могло. В какой-то момент мы пожелали друг другу спокойной ночи и без дальнейших дискуссий разошлись по соседним каютам. Как мне это представлялось, мы не были готовы возобновлять свой роман, понимая, сколь чудовищны наши умолчания. Убаюканная плавным движением и гулом моторов, я впервые за много месяцев заснула в считаные минуты. Посреди ночи я очнулась от сна без сновидений. Только услышав автомобильный гудок и чей-то крик, я сообразила, что паром пристал к берегу. Мы прибыли в порт Эгиали вскоре после полуночи. Спустившись по сходням в предрассветном сумраке, мы обнаружили, что нас поджидает человек с запряженной ослом тележкой. Ему велели забрать багаж – наш и четырех других гостей. Очевидно, это был просто рекламный ход администрации отеля, но когда мы брели за тележкой в гору по тихим узким улочкам, на меня начали действовать местные чары. Очередной проулок вывел нас на крошечную площадь с остриженным платаном у беленой церквушки. Там наш возница остановился, чтобы поболтать с каким-то глубоким стариком – возможно, его отцом. Гости, включая нас, терпеливо ждали. Как водится в южной Европе, наш вожатый был равнодушен к течению времени и, похоже, забыл про нас. Я стояла сразу за тележкой. Фрэнсис в нескольких шагах от меня оживленно беседовал с остальными. Он успел почитать об Аморгосе и знал про него все: стихи Никоса Гатсоса, которые цитировал по памяти[56]56
Самая знаменитая поэма Никоса Гатсоса – «Аморгос».
[Закрыть], местную геологию, мифологию, микроклимат и проект здешних властей по строительству дороги, связывающей Эгиали с другим портом, Катаполой, в том конце этого узкого острова, где побережье якобы имеет форму рыбьего хвоста. Слушатели задавали вопросы, и Фрэнсис охотно отвечал им с небрежным видом знатока, точно прожил здесь всю жизнь. Я не знала, как он умудрился выудить столько информации из пары буклетов и почему так стремится произвести впечатление. А еще, почему – таков был уровень моего недовольства – он не разговаривает со мной. Радость от пребывания в дальних краях растворилась. Мне было жарко, хотелось пить и не терпелось снова лечь спать, пока солнце еще не встало. Кроме того, меня раздражало вынужденное ожидание. Наконец наш грек окликнул своего ослика, и тележка покатила дальше. Фрэнсис говорил всю дорогу до отеля. Я изо всех сил старалась не слушать.
На сей раз номер у нас оказался общий, но в нем хотя бы стояли рядом две отдельные кровати, узкие и жесткие. Над моей, примерно на полпути к потолку, сидел маленький черный скорпион. Я предложила поймать его кружкой для умывания и выкинуть в окно. Фрэнсис сильно хлопнул по нему ботинком, так что на стене остался желтый след от каблука. Сам скорпион упал мне на подушку. Я смахнула его, а подушку перевернула. Потом быстро приготовилась ко сну, накрылась простыней с головой и сделала вид, что сплю, не ответив на вежливый вопрос Фрэнсиса о том, как я себя чувствую.
Проснулась я по-прежнему в дурном настроении. Комнату заливало до боли ярким светом, и Фрэнсиса в кровати не было. Я услышала его голос в саду под растворенным окном. Я оделась и сидела на табуретке, застегивая сандалию, когда он вошел, шумный и энергичный, и принялся рассказывать мне, как он договорился, чтобы нам подали завтрак в идеальном местечке под сенью апельсинового дерева. Все готово. Тут он поймал мой взгляд.
– Что с тобой?
Я уже решила, что разговор состоится. Хватит увиливать. Но я хотела придать своему голосу оттенок легкого сарказма.
– Со мной все отлично. Просто капельку неловко делить комнату с человеком, который убил моего мужа.
– Что? – он выплюнул это слово, затем повторил так же, но громче: – Что? – Помимо воли он покосился на окно. Кажется, я тоже. Мы слышали гостей за завтраком в саду. Они могли слышать нас. Он быстро пересек комнату и захлопнул створки. Теперь мы были отрезаны от всех и готовы к бою.
Он встал напротив меня, скрестив руки на груди.
– Поверить не могу, что ты серьезно.
– Ты планировал отдохнуть здесь, не упоминая об этом. Не выйдет. Придется взглянуть правде в лицо.
Он пододвинул к себе крашеный деревянный стул и сел. Его напускное спокойствие меня не обмануло.
– Хорошо, – сказал он. – Давай поговорим. Насчет твоей роли тоже. Или тебя мы не трогаем?
– Фрэнсис, ты пришел ко мне без предупреждения. Не поговорил со мной. Ты отправился прямо к нему.
Он воззрился на меня с деланным изумлением.
– Ловко ты себя убедила. Ну и ну!
– А что я могла сделать? Повалить тебя на пол и связать?
– Боже мой. Как ты слаба!
– В смысле, я никого не убиваю?
Он засмеялся.
– Ага. Для этого у тебя есть я.
На этом месте мы заговорили одновременно. Меня взбесила его ложь.
– Что за подлое вранье! Как ты смеешь! – И он, сохраняя внешне невозмутимый вид и явно делая над собой усилие, чтобы не сорваться на крик, как я, сказал что-то вроде: – Хочешь, чтобы я выложил тебе начистоту, что ты сделала?
– Ты действовал сам по себе. Разве не так?
– Тебе нужны доказательства?
– Что?
– Дай мне сказать. Потом я тебя выслушаю, обещаю. Был разговор в машине. Ты поняла, что я имею в виду. Не отпирайся. Ты не ответила. Прекрасно. И что потом? Ты шлешь мне по десять мейлов в день. Он обосрался, всю ночь не давал мне спать, я больше не могу, я схожу с ума. Я его ненавижу. Он высасывает из меня жизнь. Но я никогда-никогда не отдам его в интернат. Ты повторила мне это тысячу раз. После того, что я сказал тебе в машине, смысл был ясен. Зачем еще писать мне, что ты хотела бы, чтобы он умер? Или что он «уже» умер? Забыла? Я сказал, что мы должны действовать, и вот тебе пожалуйста, ты согласна. Я сказал, что ты не будешь замешана, так и вышло. Я сделал грязную работу, а ты даже не пикнула. И сейчас вместо того, чтобы убирать за ним говно и годами ждать, пока он помрет, ты здесь, на чудесном острове. Но за это надо платить, Вивиен. Все просто. Теперь мы повязаны.
Он выпрямился на стуле, уперев руки в колени и пристально глядя на меня, дожидаясь моего ответа. Мне следовало быть осторожной. Умный человек, он мог вывернуть ложь наизнанку так, что она выглядела правдой. Но он попал в яблочко моей вины. Я должна была сделать больше, чтобы остановить его. Меня замутило, сердце колотилось, но я твердо решила не уступать Фрэнсису в показном хладнокровии. В то же время я спрашивала себя, не отрабатываю ли я обязательную программу и действительно ли этот спор для меня так важен. Логика могла повести нас в другом направлении.
– Я не приглашала тебя к себе с молотком. Да, конечно, мне было очень тяжело за ним ухаживать. Такова судьба каждого, кто имеет дело с больными Альцгеймером. То, что ты сказал в машине и что потом сделал, – это твое решение. Только твое. Он мешал тебе, и ты его убил. Ты не мог понять, как я могу любить его. Заявлять, что ты делал все по чужой указке, – полная чушь, жалкий лепет. И ты еще называешь меня слабой! Это ты убил его, Фрэнсис. Ты ему лоб проломил! Ты, а не я. Если б я тебя не встретила, он был бы еще жив.
Я взвинтила себя до крика и чувствовала странное воодушевление.
Фрэнсис был бесстрастен.
– Если бы Перси не встретил тебя, он был бы еще жив. Но послушай, давай не тратить время. Любой может спросить, почему ты не обратилась в полицию с самого начала, почему впустила меня в дом, почему сказала мне, где твой муж, почему не попыталась остановить меня, когда я пошел наверх, почему не позвонила в полицию, когда дело было сделано. Забудем все это. Останемся при своем мнении, или даже скажем для определенности, что ты невинна как младенец, а я чудовище. Какая разница? Если я пойду ко дну, ты пойдешь туда вместе со мной. Извини, но я предполагал, что у нас может случиться подобный разговор. Я сохранил твои мейлы. Выглядят они неважно. Повторяю: теперь мы повязаны.
Еще раньше, чем Фрэнсис добрался до заключительного пункта своего шантажа, я начала думать и чувствовать иначе. Я уже не первый месяц знала, что деваться мне некуда. Выйти сухой из воды было проблематично – при условии, что я бы этого хотела. Но если бы хотела, я бы не поехала с ним отдыхать. Если у него есть компромат на меня, то у меня есть компромат на него. Вдобавок я больше не молода, денег у меня нет, карьера моя погибла, мысль о том, чтобы жить дальше в Хедингтоне, мне ненавистна. Студия и дубовый письменный стол ждут, так же как и моя книга об Эйкенхеде. За маслодельней раскинулись сельские просторы. Я вспомнила свою вчерашнюю решимость: урвать толику земных удовольствий. Фрэнсиса окружает ореол таланта и славы, а в кармане у него миллион долларов от американских благодетелей. В отдаленной перспективе он вряд ли меня переживет. Амбар достанется мне. Но эти соблазны были лишь притоками к более темной струе моих мыслей. Совсем недавно благодаря двуличию Гарри Киченера я обнаружила в своей собственной природе некий новый элемент. Моя горечь по поводу Перси могла сохраниться. А если так, мне понадобится если не месть... но в этот момент я еще не знала, что мне может понадобиться.
Я улыбнулась Фрэнсису и встала, помедлила секунду-другую, затем подошла через комнату к окну и распахнула его настежь. Выглянув в теплое солнечное утро, я сразу увидела в мерцающей тени апельсинового дерева, уже усыпанного плодами, наш зеленый столик, а на нем – кофейник, нарезанный толстыми ломтями хлеб, ранний инжир, йогурт и мед в глиняных мисочках. Цикады уже начинали свой гипнотический стрекот, и официант шел по саду с большой салфеткой, чтобы прикрыть от птиц наш отсроченный завтрак. Я снова повернулась лицом к комнате. Фрэнсис наблюдал за мной с интересом.
Подводя итог разговору, я сказала:
– Что ж, в таком случае нам имеет смысл пожениться.
*
В сентябре 2007 года у Фрэнсиса вышла двенадцатая книга – «Пиршество». «Тернбуллс» устроил для него прием в Собрании Уоллеса[57]57
Художественный музей.
[Закрыть] в Марилебоне. Гарри как редактор произнес эффектную речь. После четырехмесячного рецидива нашей связи в мрачные дни траура мы снова стали прекрасно ладить. По меркам поэтических презентаций мероприятие было необычайно пышным: восемьдесят гостей, шампанское, джазовый квинтет, ужин с рассадкой по местам, предоставленный «Ривер кафе»[58]58
Известный лондонский ресторан, специализирующийся на итальянской кухне.
[Закрыть]. В «Пиршество» вошел цикл любовных стихотворений, которые Фрэнсис написал после нашей ислингтонской идиллии. Одно из них, щедро сдобренное юмором, лирикой и эротикой, проникло в кинофильм – романтическую комедию, хит осеннего сезона. Фрэнсис прекрасно прочел его за кадром в качестве сопровождения любовной сцены в поезде и попал публике в нерв. Десятки тысяч тех, кто никогда не покупал поэтические сборники, особенно в твердой обложке, прихватили по экземпляру в фойе кинотеатров по всей стране, благодаря чему книга очутилась в списке бестселлеров наряду с детективами и шпионскими триллерами. Фрэнсиса раздирали противоречивые чувства: ему льстила новая форма славы, но в то же время у него вызывали презрение новые читатели, поскольку он понимал, что раньше они никогда о нем не слышали и вскоре его забудут. Однако серьезная пресса наградила его лучшими откликами за всю жизнь. Оглядываясь назад, я могу назвать «Пиршество» пиком его карьеры.
Мои чувства тоже были неоднозначны. В нашумевшем стихотворении, так же как и в других из того же цикла, говорилось обо мне. Я знала их еще по распечаткам, которые Фрэнсис отдавал мне, как только заканчивал очередное. Через полтора года я получила красиво изданное подтверждение своих догадок, поскольку оказалось, что именно мне и посвящен весь цикл. Увидеть свое полное имя, набранное курсивом над первым из девяти стихотворений, было шоком. Мое тело и «неуловимая душа» тоже не остались за кулисами. В новых стихах нашлось место и родинке на моем бедре, и моим «лирического смеха переливам» и тому прежде неведомому мне факту, что я умею «сладко пришепетывать». Когда я спросила, не опечатка ли это и не имелось ли в виду «пришептывать», Фрэнсис снисходительно усмехнулся. Итак, это была я, это были мы с ним в наши самые интимные минуты, которые он рассек и представил на всеобщее обозрение, как препарированную лягушку на школьном уроке биологии. Я не стала затевать скандал и позже порадовалась этому, так как процесс оказался затухающим. В корректуре я увидела себя, в первой книге, попавшей ко мне в руки, была уже я и не я, а когда мой печатный образ растиражировали во многих тысячах экземпляров, я растворилась в шрифте и практически исчезла. То, что осталось, было даже не женщиной, а поэтической условностью, тенью женщины на стене пещеры мужского воображения. Цикл стал хорошо известен любителям современной поэзии, и позже Майкл Беркли весьма удачно положил его на музыку для тенора со струнным оркестром. Мировая премьера состоялась на Альдебургском фестивале. Мы с Фрэнсисом посетили ее, и оба не сдержали слез. Мы никогда не были так близки, как в тот вечер.
Хотя мало кто обращает на это внимание, между памятью и физическим расстоянием существует тесная связь. Когда я оглядываюсь на так называемый «Второй Бессмертный ужин» из далекой северо-западной Шотландии, те сцены и цепь событий, которая к ним привела, сливаются в одно расплывчатое пятно не только из-за временно́й дистанции, но и потому, что меня отделяют от них добрых пятьсот миль. Отсюда, с наших высот, случившееся внизу несколько лет назад кажется менее значительным. Джейн чувствует то же самое. Наша отстраненность позволила нам открыть друг другу почти все. Я рассказала ей о моем романе с ее мужем Гарри, ныне покойным. Она рассказала мне об отвращении, которое питала к моему мужу и своему брату Фрэнсису, ныне покойному. Бродя по диким тропам Раф-Баундс[59]59
Район в Шотландском высокогорье.
[Закрыть], мы почти только об этом и говорили. Обе мы в неплохой форме для своего возраста, пятнадцатимильные прогулки нам еще по силам. Каждая из нас одобрила планы другой. Архив Гарри перевезли в Форт-Уильям, в филиал Университета высокогорья и островов. До сих пор никто не явился посмотреть на его бумаги. Джейн попросила меня о помощи: она задумала постепенно, за несколько посещений, выкрасть его документы и подменить их чистыми листами или любыми старыми страницами, на которых что-нибудь написано или напечатано. Мне стыдно этим заниматься, но я обещала помочь, и мне понятно ее желание сохранить семейные тайны. Гарри много лет пренебрегал своими детьми и дурачил жену – не без моего участия. Сейчас его архив содержат по самым высоким стандартам. У нас есть читательские билеты, и за два года мы сообща наведались туда восемь раз. Мы ездим в Форт-Уильям за покупками и заодно обворовываем библиотеку. За долгое время мы отточили свои навыки. Бумаги Гарри, не представляющие интереса, кладутся в коробках на самый верх. Под них подсовывается принесенная нами макулатура. Важные бумаги удаляются и выносятся. Мы посещаем архив по отдельности с промежутками в два-три месяца. Хранительница встречает нас дружелюбно и не подозревает, что мы связаны. Иногда я вижу в кухонное окно Джейн, задумчиво созерцающую в саду пламя костра – погребального костра, который она развела. В такие минуты ей нужно побыть одной.
Я сказала ей, что примерно через месяц закончу эту рукопись. Она завершится эпизодом, имевшим место в маслодельне при Амбаре шесть лет назад, поздним октябрьским вечером 2014 года: я со стаканом воды в руке греюсь у растопленной печки. Джейн нравится, что я пишу мемуары. Я читала ей те отрывки, которые не слишком откровенно касаются Гарри или подробностей смерти Перси. Дважды она спрашивала меня, не роман ли это. Оба раза я пожимала плечами.
Сообщила я ей и о принятом мною решении – эксцентричном, чтобы не сказать нелепом. К моему облегчению, она его одобрила. «Мы с тобой имеем право чудить, – заявила она. – Боюсь, мы уже достигли этого возраста!» Это началось два года назад, когда я снова размышляла, как мне поступить с прахом Перси. Развеять его в Хедингтоне было бы неправильно, в северном Оксфорде тоже. Я склонялась к тому, чтобы выбрать место на одном из наших пеших маршрутов – возможно, на берегу реки Ивенлоуд, где мы часто видели зимородков. Потом я подумала о самом Амбаре – в саду, рядом с маслодельней. Перси пришел бы в восхищение от этой укромной долины с речкой. Так почему бы ему не упокоиться там? Он это заслужил. Фрэнсис был бы против, что добавляло моему выбору привлекательности. Отсюда у меня родилась другая мысль, уже совсем шальная: а не отправить ли копию скрипки Гварнери в будущее, приложив к ней краткие сведения о ее создателе, мечтавшем, чтобы этот инструмент когда-нибудь достался истинному ценителю, скрипачу-виртуозу?
Когда я изложила свои смутные фантазии в телефонном разговоре с Питером, он немедленно заинтересовался, поскольку обожал своего дядю. Мы принялись обсуждать «письма в будущее» – тему, популярную в ту пору среди учителей и учеников начальных школ. Физик по профессии, Питер тут же рассказал мне о спутниках «Вояджер», один из которых через много лет вышел за пределы Солнечной системы, неся на себе золотую пластинку с записями музыки и голосов, собранных по всей планете. Моя идея со скрипкой страшно увлекла Питера. Я сказала, что в нем проснулся азартный одиннадцатилетний подросток. Это его позабавило, но не охладило, и не успела я глазом моргнуть, как он уже связался с Бодлианкой по поводу методов консервации. Как раз тогда я задумалась о дальнейшей судьбе этих мемуаров. Рискованно оставлять их «Тернбуллс» или любому другому издателю вместе с тридцатилетним запретом на огласку. Когда я исчезну и придут новые редакторы, любопытство победит обещания, данные забытой всеми пожилой леди. То же самое может произойти и в Бодлианке, когда там сменится нынешнее руководство. Уж очень большой интерес вызывает фигура Фрэнсиса Бланди – во всяком случае, у литературоведов. Я могла бы отдать рукопись какой-нибудь юридической фирме, но слишком хорошо помню историю с завещанием Томаса Харди. Он хотел быть похороненным в сельской глуши, в могиле его дорогой Эммы. Но когда он умер, ему рассекли грудь, чтобы отправить сердце к ней в Стинсфорд, а прах отвезли в Вестминстерское аббатство. Наверное, с возрастом у меня стал портиться характер – мне ведь почти шестьдесят, – но я не доверяю никому.
В таком случае, подумала я, почему бы не добавить эти листы к скрипке Перси? Закопаю их поглубже, и будь что будет. Если их найдут до моей смерти, я приму все последствия. Может быть, даже вздохну с облегчением. Это была всего лишь очередная фантазия, но после того как я сказала о ней Питеру, от меня больше ничего не зависело. Он приехал в Гленуиг погостить на несколько дней. Его аргументы звучали так убедительно, что я сдалась. Уезжая, он взял с собой прах и скрипку. Я сообщила ему размеры бумаги, которой пользуюсь, и приблизительную толщину рукописи, но, разумеется, не выдала ее содержания.
Порой мне кажется, что вся эта затея с капсулой для потомков – ужасная глупость. Какая-то старомодная мальчишечья игра. Остров Сокровищ! Есть в этом и оттенок печали. Слишком поздно я сообразила, что уже делала это раньше, давным-давно, в тот дождливый июньский день, когда отправилась вместе с Рейчел и своими соседками по дому в Спа-Филдс хоронить голубого плюшевого медвежонка Дианы. Вторые похороны имеют шанс оказаться более удачными. Как бы то ни было, давать задний ход поздно. Джеральдина Смайз, доброжелательная специалистка по консервации из Бодлианки, уже связывалась со мной несколько раз и сказала, что ее отдел приветствует мой замысел и готов оказать посильную помощь. Благодаря ей мне доставили из бумажного комбината в Раскоме стопу особой бумаги, изготовленной вручную на основе хлопка.
Когда закончу и отредактирую свои записи, распечатаю их. На обеих сторонах, пожалуйста, сказал Питер, и с одинарным интервалом. Мне объяснили, что эта хлопковая бумага переживет любой ее современный эквивалент, поскольку целлюлоза из древесной пульпы быстро разрушается. Теперь, зайдя уже так далеко и приняв неизбежное, я обдумываю наши планы с удовольствием. Джейн отвезет меня на станцию Лохайлорт, откуда я доберусь местным поездом до Форт-Уильяма, там пересяду на ночной до Юстонского вокзала, и с Паддингтонского приеду в Оксфорд. Заведующий Бодлианкой, многоуважаемый и милейший Ричард Овенден, будет поджидать меня у себя в кабинете с сэндвичами и бокалом вина. Без увлеченной беседы о Шотландии не обойдется. Я возвращу ему двенадцать моих дневников, которые отправятся обратно в архив Бланди. После этого он пригласит к нам Джеральдину Смайз, и я отдам ей свою рукопись для проведения консервационных процедур. Она спросила меня по телефону, надолго ли я предполагаю оставить свои предметы в земле. Возможно, лет на тридцать, ответила я. Для пущей надежности она остановила выбор на бескислородном хранении. Мои предметы, пояснила она, будут помещены в герметичный контейнер. Воздух из него откачают, чтобы сделать среду непригодной для обитания любых живых организмов. Внешний контейнер заполнят силикагелем, чтобы создать нужный микроклимат и обеспечить стабильно низкую влажность.
