Текст книги "Что мы можем знать"
Автор книги: Иэн Расселл Макьюэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)
3
Вивиен Фрэнсиса Бланди, в отличие от Вивьен Томаса Элиота, не страдала психическим расстройством. Она чистила на кухне картошку. То, что мы знаем сорт этой картошки, снова возвращает нас к теме информации. Бремя это или освобождение? В прошлом году один уважаемый ученый обратил внимание на самоочевидный факт: Вивиен и Фрэнсис Бланди отстоят от нас по времени на столько же, на сколько Оскар Уайльд отстоял от них. В конце викторианской эпохи общение по переписке и ведение дневников были распространены очень широко, однако двигаясь дальше вниз, во времена до появления универсальной стоимости почтовой доставки в один пенни[5]5
Во всем Соединенном королевстве это произошло в 1840 г., а в Лондоне – в 1680 г.
[Закрыть], мы находим все меньше свидетельств о повседневной жизни. На уровне начала семнадцатого века нам остается полагаться лишь на горсточку состоятельных и тесно связанных между собой индивидуумов, в основном аристократов, у которых хватало досуга на документирование будничной рутины и придворных перипетий. На книжных полках Амбара стояла дюжина биографий Шекспира и еще три десятка – других писателей эпох королевы Елизаветы и короля Якова. Эти книги создавали иллюзию относительно близкого знакомства с их главными героями. Но случай Шекспира можно считать показательным. Мы все еще знаем о нем очень мало. Сосредоточенности на своем «я», воплощенной в образе Гамлета, – революционный переворот в мировой литературе – еще предстояло трансформироваться во всеобщую привычку к регулярной дневниковой рефлексии. Письма, написанные от руки, имеют свойство теряться. Хотя технологию печати уже изобрели, ни одну из газет не интересовали жизнь и мысли простых драматургов. До интервью с авторами было еще далеко. Следы существования Шекспира отыскиваются по большей части в документах публичного характера. Это породило споры, тянущиеся столетиями. Он был атеистом – нет, католиком. У него была горячо любимая вторая «жена» в Лондоне. Он ездил в Польшу. Он не писал своих пьес.
Однако наши критики, историки и биографы, чьи подопечные действовали начиная с 2000 года и позже, имеют в своем распоряжении больше ста лет того, что в эпоху Бланди беспечно называлось «облаком», неуклонно разбухающего, как его гигантские кучевые прообразы перед грозой, но состоящего, конечно, всего лишь из устройств для хранения данных. Мы унаследовали более двух столетий фото и видео. Сотни лекций, интервью и поэтических чтений Фрэнсиса Бланди записаны и доступны благодаря нигерийскому интернету. Все газетные и журнальные рецензии на его творчество и все биографические очерки о нем сохранены в цифровой форме. С 2004 года, когда в телефонах четы Бланди появились камеры, количество снимков как самого Амбара внутри и снаружи, так и всей окружающей его территории резко выросло. Ни Фрэнсис, ни Вивиен не заводили аккаунтов в соцсетях, но в поздний период жизни оба отправляли тысячи цифровых сообщений. По ним можно отследить будничное течение их жизни, точно определить круг их друзей и знакомых, достоверно датировать конкретные стихи и отметить подъемы и спады в настроении каждого из супругов. Они рассказывают нам о печалях и сожалениях Вивиен и обо всем, что она считала нужным сообщать о себе с мужем своей сестре Рейчел и близким друзьям семьи. Заодно мы видим ежедневные новости, которые волновали ее современников, занимавшие их скандалы, древние спортивные победы. Нам известно все, что происходило между Фрэнсисом и его агентом, издателями, переводчиками, бухгалтером, врачом и адвокатом. Мы знаем даже сетевые привычки Фрэнсиса и Вивиен. Все письма, когда-то защищенные сквозным шифрованием, выложены в открытый доступ. Как выразился однажды наш декан, мы отняли у прошлого право на личную жизнь.
Начиная с середины 1980-х, в расчете (с лихвой оправдавшемся) на продажу своего архива какой-нибудь библиотеке, Фрэнсис сохранял все полученные им письма и копии всех отправленных. Подробный каталог библиотеки Амбара размещен в интернете. И муж, и жена вели дневники. Нам хорошо знакомы их голоса. Мы знаем, как менялись со временем их внешность и одежда. Различия между их поведением дома и на публике вынесены на всеобщее обозрение. Ученые видят, слышат и знают об этих людях и их сокровенных мыслях больше, чем мы знаем о своих ближайших друзьях.
И все-таки у нашего понимания есть отчетливые границы. В электронном письме или сообщении редко содержится столько же интересной субъективной рефлексии, сколько во вдумчивом бумажном письме девятнадцатого или двадцатого века. Когда Фрэнсис и Вивиен выходили из Амбара летним утром и окидывали взглядом пышную, богатую растительность своей долины, они были не так уж сильно оторваны от того ландшафта, который хорошо знал Шекспир, регулярно отправлявшийся из Лондона в сторону Оксфорда и дальше на северо-запад, в Стратфорд, где жила его семья. Если супругам Бланди удавалось не замечать далекого рокота моторов, который иногда доносился сюда с восточным ветром, они могли наслаждаться природой, по сути не изменившейся и непрерывно воспеваемой поэтами на протяжении добрых пятисот лет. Вокруг вились узкие сельские дорожки, теперь чаще с твердым покрытием, чем просто земляные, но следующие теми же древними маршрутами под сенью деревьев тех же пород. Полевые цветы в основном сменила крапива. Численность популяций птиц, бабочек и мелких млекопитающих сократилась в громадной степени, но теоретически, при должном старании, ее еще можно было восстановить. За соседним холмом могла обнаружиться линия электропередач или птицефабрика. Тишину мог нарушить визг бензопилы или гул реактивного самолета, взлетающего с военной авиабазы поблизости, но с разных сторон возвышались отдаленные колокольни и нормандские башенки деревенских церквей почти тысячелетнего возраста, и по всей окрестности простиралось ревниво сохраняемое кружево старых тропинок, бегущих по лесам, через последние уцелевшие луга, вдоль речушек с нечистой водой. Теоретически их тоже еще можно было спасти. Если вы держались поодаль от маленьких и крупных городов, окружающая вас среда обладала цельностью, способной сформировать поэтический склад ума и ныне нам уже не доступной. Теперь нас отделяет от Шекспира слишком много роковых разрывов, как культурных, так и физических. Бланди и их современники жили с ощущением близости к нему, которое принимали как данность и которого нам никогда не восстановить цифровыми методами.
Однако о двадцать первом столетии мы знаем больше, чем знало оно о своем собственном прошлом. Специалисты по литературе до 1990 года, вроде наших университетских коллег дальше по коридору, знают о своих питомцах ровно столько же, сколько знали ученые во времена Бланди. Источники, и без того скудные, давным-давно выкачаны досуха. Для этих наших товарищей уже не будет новых фактов – они могут только посмотреть на старые под новым углом. И тем не менее они говорят о поэтах и драматургах, умерших полтысячелетия назад, как о своих соседях. В нашем конце, «Англоязычная литература 1990–2030 гг.», имеется больше фактов и вариантов интерпретации, чем любой из нас мог бы перебрать за дюжину жизней. А у тех, кто кормится периодом после 2030 года (они-то и составляют основу нашего факультета), этого добра еще больше. Если человечество сумеет с грехом пополам пережить это столетие так же, как пережило предыдущее, наш факультетский коридор придется удлинить еще на сотню метров.
Итак, мы знаем, что сто восемь лет тому назад, в 2014-м, картофелина, которую Вивиен Бланди взяла в руку, чтобы почистить к праздничному ужину, была сорта «рустер». «Для жарки я предпочитаю этот», – незадолго до того написала она своей сестре Рейчел. Проблему, связанную с тем, что муж забыл ее поздравить, предположительно удалось разрешить за легким ланчем.
Первые гости, Грэм и Мэри Шелдрейк – они намеревались переночевать у Бланди – прибыли под вечер. Небо по-прежнему оставалось безоблачным, а закат в октябре наступает в этих широтах не раньше шести. В оранжевом сиянии низкого солнца кирпично-брусовой Амбар, каменная маслодельня и их окружение должны были выглядеть для жителей Лондона волшебно. Должны были – но не выглядели. Помешал семейный кризис. Судя по имейлам Мэри, за три часа дороги они страшно поссорились. Все было вполне банально. Уже почти год, несмотря на ее постоянные вопросы и обвинения, Грэм отрицал, что у него роман на стороне. Сегодня же, когда они еле ползли в издевательски медленном потоке машин, его терпение иссякло, и он рубанул сплеча. Хочешь знать – пожалуйста. На тебе! Мэри впала в ярость и объявила, что их браку конец. Добравшись до места, они вылезли из машины и оглушительно хлопнули дверцами. Грэм отошел на несколько шагов и замер спиной к Амбару, будто бы любуясь видом, этим мерцающим осенним сиянием, а на самом деле собираясь с духом перед неизбежным этапом социализации – дружескими объятиями, шутливыми расспросами о поездке, чаем со сдобными сконами. Все это было ему сейчас совершенно ни к чему. Мэри переход дался легко. Она испытывала счастливое облегчение, как после выигрыша трудной партии в шахматы. Словно танцовщица, порхнула она по гравию к парадным дверям Бланди. У нее тоже был роман, о чем Грэм, занятый своим собственным, и не подозревал. Все сложилось идеально. Теперь она могла с чистой совестью расторгнуть брак (прежде ее мучило чувство вины) и в свое время съехаться с Ленардом, архитектором. Она решила отправить ему эсэмэску, как только останется одна.
По-прежнему стоя лицом к пылающим деревьям, Грэм, тоже большой любитель переписки по телефону, уже сожалел о своем признании. В машине он не сказал Мэри, что порвал с Джун Томпсон три месяца назад. В пылу ссоры ему показалось, что это будет слишком уж походить на попытку примирения, заранее обреченную на неудачу. Обернувшись, он подумал, что жена его в пятьдесят три года выглядит еще молодой, на удивление проворной и привлекательной – в этот миг она как раз с радостным возгласом заключила Вивиен в объятия. Вскоре он и сам обнял хозяйку, а затем своего старого друга Фрэнсиса. После того как гостей проводили в их обычную комнату, дали им время разобрать вещи и повели на прогулку по саду, приподнятое настроение Мэри стало настораживать Грэма все сильнее. Извинившись, он поднялся в гостевую спальню и отыскал на дне гардероба ее сумочку. Вынул мобильник. Чтобы наткнуться там на Ленарда, не понадобилось и пяти минут. Не успел он справиться с потрясением и вернуть телефон на место, как в комнату вошла Мэри.
Но их история имеет для нас меньшее значение, нежели их расположение духа, которое, в свою очередь, повлияло на то, как они восприняли услышанную вечером «Корону». Мэри Шелдрейк была одной из самых известных романисток своего поколения. Ее книги переводились на разные языки и продавались по всему свету, ей присуждали всевозможные премии, она считалась чуть ли не гордостью нации. Ее стиль был минималистским, начисто лишенным эмоциональной расцветки, слишком осторожным для всякого рода художественных уловок, поддельных фактов и ложных следов. Иные находили ее «чересчур интеллектуальной» и сетовали на сухость тона и отсутствие в ее романах любви и секса. Другие восхищались такими выдумками, как запутанный киднэппинг, где похищенный оказывается похитившим, финансовая афера, от которой все выиграли и в которой никто не виновен, и – самое знаменитое – зарождение у популярного кухонного прибора, микроволновки, некоей формы враждебного человечеству разума. Через двадцать лет после смерти Мэри ее романы еще пользовались успехом, после чего вкусы и нужды читателей изменились, и ее забыли. Теперь о ней знает лишь горсточка специалистов. Сюжет с хитроумной банковской кражей подсказал ей Грэм, финансовый консультант, у которого, похоже, не было ни своих клиентов (разве что один-два), ни собственных денег. Круг его интересов ограничивался вином, домашней кулинарией и гольфом – игрой, требующей больших территорий, из-за чего c наступлением моря на землю от нее пришлось отказаться. По всей вероятности, его развлечения оплачивала Мэри.
Эту парочку часто приглашали в компании. Литературной публике нравились их задор и раскрепощенность. Грэмэри – многие знали их под этим прозвищем – любили побаловаться легкими наркотиками и запросто могли оживить вечерок микродозой какой-нибудь психотропной новинки, которую еще не успели запретить, из лаборатории близ калифорнийского Биг-Сура. Даже когда им было уже под шестьдесят, ходили слухи об их изобретательности в сексе. Сведущие люди полагали, что Мэри воздерживается от эротики в романах, оберегая свою личную жизнь.
4
Пока Вивиен говорила по телефону с одним из задержавшихся гостей и пила чай с Грэмэри, Фрэнсис принимал душ. Он достаточно хорошо разбирался в своих процессах и результатах, чтобы понять, что написал «нечто выдающееся по красоте и значительности». Он стоял под жалкой струйкой, поскольку насос для душа отказал, и отдельные строчки пробегали в моем мозгу будто старинной телеграфной лентой. Потом их произносил звонкий юношеский тенор – голос меня самого в молодости. Пусть я не чувствовал себя молодым, зато хоть помнил, каково это было.
И снова его дразнила возможность публикации. Вивиен не стала бы возражать. Но ценность и интимность подарка были бы снижены.
Его безумный план отличался еще и дерзостью. «Корона» была обращена к Вивиен на глубоком личном уровне. Он остался верен своему первоначальному замыслу и теперь в порыве самовосхваления позволил себе мысленно повосторгаться своим успехом, тем, как все двести десять строк, ничуть не покалеченные требованиями формы, сохраняют теплый разговорный тон – и при этом лирический, мудрый, но и любящий, и игривый. Он влюблен в окружающий мир больше, чем я сам. В нем и течение времени, и природа, и убийство того, что она любит. Рифмы не вымучены. Ритм, как мелодия Перселла, мягко ложится на ямбическую основу.
Он думал о том, что его поэма слишком хороша, чтобы не вырваться когда-нибудь в публичное пространство. Но не ему следовало отпустить ее на волю, да и спешить было некуда.
Когда он, поеживаясь, вытирался у окна ванной, среди деревьев в долине замелькал старый «рено». Эта марка всегда напоминала ему боевики про чикагских гангстеров: очень удобно стоять на подножке с автоматом и отстреливаться. В открытом окошке торчал локоть – водитель был в белой сорочке, без пиджака. Машина ехала медленно, со скоростью не больше десяти миль в час. Тони Спаффорд, профессор ботаники, и Джон Бейл, ветеринар, наслаждались мягким закатным багрянцем. Им наверняка понравится его поэма. Правда, они не поймут ее. Но Вивиен поймет.
Он быстро оделся, взял со стола скатанный в трубочку пергамент и пошел в гостиную. Вивиен с Мэри вернулись в сад. Грэма нигде не было. Сквозь раздвижные двери Фрэнсис видел, как романистка нагнулась, разглядывая клумбу. Услышав оклик, женщины обернулись навстречу Тони и Джону. Все они были знакомы еще по Оксфорду. Фрэнсис двинулся обратно. Ему было хорошо наедине с его мыслями, и он предпочел бы обойтись без компании, даже из лучших друзей. Но до шести оставалось уже недолго, а шесть – время выпить. Тогда настроение у него изменится. Артрит не позволял ему управляться со штопором, но он сможет вытащить пробку из бутылки джина с помощью больших пальцев, сможет достать термос, лед, тоник и лимон и приготовить коктейль. Он вошел в столовую и сунул свиток за каминные часы. По сохранившимся фотографиям мы знаем, что их пожелтевший циферблат поддерживали два херувима. Из-за трещинки в полированном дереве пухлогубая улыбка одного из них превратилась в беззубую гримасу боли. Бедняга мучился так уже тридцать лет, тогда как его товарищ по-прежнему излучал радость.
Четверть часа спустя все собрались на кухне. Только Мэри с Грэмом еще не вышли из своей комнаты. Сверху глухо доносились их раздраженные голоса. Вивиен слила кипяток со слегка отваренной картошки и посадила перепелов томиться в духовку. Тони и Джон наблюдали за манипуляциями Фрэнсиса. Он насыпал в двухлитровый термос льда и смешал в нем одну часть джина с двумя частями холодного тоника. Потом положил в четыре из десяти стоящих в ряд бокалов по ломтику лимона и разлил свою смесь. Осталось еще много и на вторую порцию, и на других гостей. Они уже хотели было поднять бокалы в честь Вивиен, но тут появились Грэмэри – раскрасневшиеся и готовые выпить. Вот теперь все подняли бокалы и поздравили именинницу. По общему мнению, коктейль получился хороший, с терпким вкусом настоянного на травах джина. Тут кто-то спросил Джона Бейла о его практике, и он рассказал, как спас сегодня утром черепаху одной девочки. У черепахи была непроходимость желудка. В операционной он положил ее на спину и крепко прижал к столу.
«Я уже хотел ввести ей анестетик, саффан, как вдруг она высунула из-под панциря свою старую голову и посмотрела на меня долгим-долгим взглядом. Наши глаза встретились. Знаете, она выглядела такой разумной! Как инопланетянин. Возрастом в миллион лет. Она будто говорила: я сейчас умру? Ты точно знаешь, что делаешь? И я невольно задумался: а правда, знаю ли? Сделал укол, и ее сморщенные веки опустились. После первого рассечения все пошло по накатанной. Между прочим, внутренности черепахи – это что-то изумительное».
Согласно дневнику Мэри Шелдрейк, Фрэнсис вспомнил Ларкина. «Черепаха была права. Анестезия, от которой не очнуться[6]6
Строка из стихотворения Филипа Ларкина «Утренняя песнь» (Aubade).
[Закрыть]...»
«Девочка пришла ко мне с папой после школы, а ее любимица дремлет в клетке. Она схватила ее на руки и заплакала от счастья. Всего восемь лет. Зрелище, скажу я вам».
Тут Вивиен отвлеклась, чтобы полить картошку оливковым маслом и присыпать солью с перцем.
Все эти реплики были записаны или придуманы Вивиен и Мэри. Тони сказал: «До встречи с Джоном я не знал, что пресмыкающихся тоже оперируют. Однажды ему принесли змею со сломанной спиной».
«Ужа с раздавленным позвоночником. Но он выкарабкался».
После рассказа Джона о том, как он оперировал змею, Фрэнсис спросил: «Кто хочет добавки?»
Но Джон еще не закончил. «Несколько лет назад один старый ветеринар в Буффало, в штате Нью-Йорк, сказал мне, что черепахи не чувствуют боли. Он просто совал их в холодильник накануне вечером, а наутро резал, пока они сонные».
Когда Фрэнсис потянулся за термосом, Грэм первым подставил бокал. «В нашем мире животному лучше быть пушистым и большеглазым», – заметил он.
«Овцам это не помогает».
Снаружи послышался шорох колес, и всем на кухне полегчало. Уколы черепахам, раздавленные змеи и забой овец подействовали на друзей слегка угнетающе. Мэри не могла избавиться от видения: Джон кромсает скальпелем окровавленную змею с кишками навыпуск. Отпечатки шин на узорчатой коже! Она была уверена, что теперь ей кусок в рот не полезет, и тихонько попросила воды.
Вивиен подозревала, что Грэм с Мэри чем-то расстроены. Их голоса звучали то напряженно, то слишком ровно.
Захватив бокалы, все выбрались на воздух поприветствовать Киченеров – Гарри и Джейн, сестру Фрэнсиса. Оба рослые, статные. Приятно было смотреть, как они вылезают из машины в вечерние сумерки, не спеша распрямляются и с наслаждением потягиваются. Гарольд Киченер тоже сочинял стихи, но их не особенно читали: маловразумительные, они пестрили аллюзиями на итальянскую живопись и скульптуру эпохи Возрождения и на индуистскую мифологию. Кроме того, он отвечал за публикации Бланди как редактор одного из крупнейших издательств, давно сделался ярым защитником современной поэзии и апологетом трудов своего шурина и даже написал о них две книги. Поэты помладше спорили, объясняется их дружба этим фактом или не зависит от него, но сути дела это не меняло. Киченер высоко оценивал творчество Бланди, и сам Бланди разделял его мнение. После долгих обсуждений Гарри даже согласился стать биографом Фрэнсиса, однако недавно по неизвестным причинам передумал, о чем тот еще не знал. Сейчас зять с шурином обнялись, после чего Джейн, профессиональный гончар, пришла на смену мужу, а когда с объятиями было покончено – здесь собрались только свои, – все переместились в дом, и Фрэнсис налил каждому по бокальчику. Киченерам надо было догонять, и еще оставалось вдоволь для последней пары, которая задерживалась, потому что не могла успокоить ребенка.
Солнце уже село. При ясном небе температура, как свидетельствуют метеоархивы, в течение часа упала до одиннадцати градусов. Мои источники в отношении этого вечера включают в себя всю компанию, и их данные сходятся. В наши дни электронные письма и контент соцсетей хранятся централизованно и легко доступны тем, кто работает в учреждениях. По мере необходимости я добавляю мазок-другой, но всегда в границах наиболее вероятного.
Когда Вивиен направилась через комнату к камину, Джон и Тони сделали вид, будто озабочены тем, что она чересчур много выпила, и принялись над ней подшучивать. Они вместе развели огонь и принесли из сарая еще дров, после чего она пошла на кухню резать салат. Джейн и Мэри настойчиво предлагали свою помощь. Сначала она сопротивлялась, затем разрешила им накрыть на стол. Смутно ощущая, что вокруг что-то творится, Фрэнсис, Грэм и Гарри отодвинулись со своей беседой в сторонку. Два года назад обнаружилось, что сэр «Джимми» Сэвил – радио– и телеведущий, друг детей и всех социально уязвимых, филантроп, близкий к некоторым членам королевской семьи и экс-премьеру миссис Тэтчер и удостоенный королевой рыцарского звания, – был чудовищем, педофилом, изнасиловавшим множество детей, в том числе тяжело больных. Ходили слухи о некрофилии. Недавно по телевидению повторили снятый о нем документальный фильм. А несколько месяцев назад министр здравоохранения извинился в парламенте перед теми, кто в детском возрасте пострадал от сексуального насилия в государственных больницах и приютах.
Гарри спросил: «Помните, как люди говорили: я всегда знал, что он урод, я всегда видел, что с этим сукиным сыном что-то не в порядке? Ну и где они были раньше?»
«Сэвил прятался у всех на виду, – сказал Грэм. – Сходил за чудака. И нате вам».
Фрэнсис взял у них пустые бокалы. «Повторим? Неужели это правда? Как можно сношаться с трупами в морге, чтобы тебя не застукали?»
«Связи в низших кругах».
Они скорбно посмеялись, и тут из кухни раздался грохот и отчаянный нецензурный выкрик Джейн. Там уронили большой салатник – тот самый, который Джейн сделала и раскрасила десять лет назад в подарок на свадьбу Вивиен и своего брата. Он выскользнул из мокрых рук Мэри, разбился о плитку, и его осколки разлетелись по всей комнате. Джейн и Мэри принялись их собирать, а Вивиен изо всех сил утешала обеих.
«Это ерунда».
«Какая же я идиотка! Боже! Прости ради бога».
«Да ладно, подумаешь».
«Я им другой сделаю», – сказала Джейн.
«Мне так стыдно!»
«Мэри! Прекрати».
Когда все куски побольше сложили на газету, Тони прошелся по кухне с совком и шваброй. Вивиен и Джейн обняли Мэри, Сэвил был забыт, нормальный ход вещей восстановлен, и компания потихоньку потянулась к камину.
