Текст книги "Что мы можем знать"
Автор книги: Иэн Расселл Макьюэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)
На прошлой неделе Питер раздобыл герметичный ящик из нержавеющей стали, который он привезет в библиотеку на следующий день после моего приезда. Там его тоже начинят химикалиями. Когда все будет готово и ящик запаян, мы с ним сядем в его машину и поедем в усадьбу. Те, кто сейчас снимает Амбар, уже предупреждены об окончании срока аренды – как и положено, за полгода, – и там никого не будет. Я запишу точные координаты маслодельни и как-нибудь зашифрую их в дневнике, который станет моим последним. Пока я буду водить риэлтора по Амбару с маслодельней, Питер выроет яму. Если риэлтор спросит, скажу, что мы хороним своего шпица, прямиком из холодильника. Когда Питер закопает яму, мы развеем над землей прах, а затем проведем там еще некоторое время, вспоминая, за что мы так любили покойного. Я прочту утешительное стихотворение Джеймса Фентона, где он призывает живых дружить с мертвыми[60]60
«Эндрю Вуду» (To Andrew Wood).
[Закрыть]. Тайник быстро зарастет – крапива обожает перекопанную землю, – и вскоре у нашей усадьбы появятся новые владельцы. Часть выручки пойдет на новую гончарную печь для Джейн, а остального вместе с нерегулярными роялти Фрэнсиса хватит, чтобы с лихвой обеспечить нас обеих до конца жизни. Мне нравится перебирать в уме все эти намерения каждый вечер, когда я ложусь в постель. Это помогает уснуть.
*
Время и расстояние затуманили в моей памяти череду событий после Аморгоса, когда наступила пора кардинальных сдвигов и перемен. Только благодаря дневникам я вспомнила, что очистила хедингтонский дом от ненужных вещей, по большей части своих, и выставила его на продажу. У меня не было денег на ремонт, а просить у Фрэнсиса не хотелось. Критические замечания потенциальных покупателей я воспринимала как личную обиду. Сад запущен, сарай Перси закрывает первому этажу дневной свет, отопительная система изношена, лестница слишком крутая. Я сбавила цену. Примерно тогда же университет предложил мне вернуться на работу, но я отказалась. Теперь меня манила другая жизнь. Полный сочувствия к несчастной вдове, мой колледж организовал мне подработку. Я стала вести поэзию семнадцатого века по понедельникам и викторианский роман по четвергам. Амбар оказался не настолько готовым, как считал Фрэнсис. Возникли проблемы с канализацией и септиком, из-за чего строителям пришлось возвращаться и вскрывать пол. Через много лет мою книгу о Джоне Клэре наконец переиздали. Это вдохновило меня, и я взялась пересматривать свои заметки об Эйкенхеде. В конце года мы с Фрэнсисом тихо зарегистрировали брак в Оксфордской ратуше. Я пригласила Рейчел, Фрэнсис – Джейн и Гарри, который воспринял новость на удивление безмятежно. Мы впятером поужинали в ресторане Раймона Блана в Грейт-Милтоне. Об этом ужине я не помню ничего. Джейн говорит, что было весело, и помнит, что вздохнула с облегчением, когда все оплатил Фрэнсис.
К тому времени, как я переехала в усадьбу и вступила во владение маслодельней, нашему браку исполнилось четыре месяца. Фрэнсис считал, что мы должны объединить свои домашние библиотеки. Это был трогательный порыв, но я не сразу победила сомнения. А вдруг мы с ним не уживемся, и мне придется удрать? (И действительно, спустя двенадцать лет, после смерти Фрэнсиса, мне понадобилось снова разбирать книги, чтобы увезти свои в Шотландию. Это оказалось так долго и муторно, что я даже наняла себе в помощь аспиранта.) Идиллия, о которой мы с Фрэнсисом грезили, упорно от нас ускользала. Когда я приехала в мебельном фургоне, шел сильный дождь. Он лил без перерыва недели две – май выдался рекордно сырым. Я неосторожно посетовала на климатические изменения, Фрэнсис тут же завелся, и между нами вспыхнула ссора, которую удалось отчасти загасить бутылкой вина. Из-за дождя в новой крыше Амбара обнаружилось несколько протечек. Фрэнсис долго орал по телефону на невозмутимого Висенса, который уже строил что-то другое в семидесяти милях от нас и твердил, что все сроки «доделок» давно миновали. Архитектор поддержал его. Это привело Фрэнсиса в такое скверное расположение духа, что я от греха подальше сбежала в маслодельню. Как в ней было уютно! Уже только за нее одну мне стоило его полюбить. И крыша там не текла.
Но теперь, когда тишины и покоя вокруг стало хоть отбавляй, на меня нахлынули призраки недавних и отдаленных событий. Они вгоняли меня в паралич. Я сидела за дубовым столом, смотрела поверх него на свою прекрасную студию и слушала заунывный посвист ветра, огибающего угол Амбара. В голове или было пусто, или теснились воспоминания. В них подмешивались обрывки викторианских романов и мой собственный голос с университетских семинаров – сладкий речитатив фальшивого добродушия, которое я пускала в ход для оправдания тупого или нерадивого студента. Теперь у меня хватало досуга на то, чтобы каменеть от старых горестей. Когда появлялся фантомный Перси, больной или здоровый, или ничком у подножия лестницы, источник двух кровавых рек, я выходила из-за стола и ложилась на диван. Однажды, когда я поправила на полке голубого мишку Дианы, меня с младенческим криком навестила она сама, и ее братец Кристофер тоже очутился здесь, на перроне, в своем обычном недоумении. Потом очередной хоррор – Фрэнсис в черной шляпе и с сумкой через плечо стучит в мое окно.
Чтобы отвлечься, я меняла что-нибудь в комнате: передвигала вазу, возилась с кофемашиной, протирала полированные поверхности. Моя давняя страсть к порядку. Но я сочинила себе другой образ: богатой избалованной неженки, привычной к пуховым перинам и уставшей от комфорта, бесталанной бездельницы в летаргической дреме среди мягкой мебели. А Фрэнсис? Прикончив моего мужа, чтобы заполучить меня, он проводил у себя в кабинете по четырнадцать, а то и шестнадцать часов в сутки – писал эссе о четырех американских поэтах, Джаррелле, Лоуэлле, Хекте и Шварце. Все мужчины. Кого это волновало? Если бы мне хватило энергии и целеустремленности, я написала бы о четырех женщинах. Отсутствие Фрэнсиса, его рассеянность во время наших общих трапез могли бы только подтолкнуть меня к тому, чтобы окунуться в работу. Но этой ленивой немолодой паршивке ничего не стоило убедить себя, что ее соблазнили, предали и бросили, как бледную героиню ричардсоновского романа.
На самом деле все было не так уж плохо. Мой дневник, в отличие от памяти, подсказывает, что мы беседовали допоздна, занимались сексом, я готовила какие-то экзотические блюда. Когда он с головой уходил в свои труды, я помогала ему с перепиской. Следующим летом я начала осваивать ближайшие окрестности – как правило, в одиночку, но иногда с Рейчел или Питером, к тому времени уже долговязым подростком, помешанным на физике с математикой. Когда я ходила одна, мне страшно не хватало Перси, его неизменной доброты и интереса к растениям и живым существам. Заметив что-нибудь любопытное, я обсуждала это с ним в своих мыслях. Бывали случаи, когда, оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто меня не видит и не слышит, я садилась на траву и плакала.
В тот первый год в Амбаре я вела в оксфордской летней школе курсы для американских студентов. Они заразили меня своим энтузиазмом, и осенью я наконец взялась за книгу об Эйкенхеде. Ее длинный вступительный раздел я посвятила обзору интеллектуальных и религиозных течений последней четверти семнадцатого века. В связи с этим мне понадобилось проводить немало времени в Лондоне – в Королевском обществе, библиотеке фонда «Уэлком траст» и Британской библиотеке – и в оксфордской Бодлианке. Я неоднократно ночевала у Рейчел и как могла старалась ладить с ее мужем Майклом. Казалось, он не одобряет меня из принципа, хотя я так и не набралась смелости спросить, что это за принцип. Теперь я стала замечать, что каждый раз возвращаюсь в Амбар со все большей охотой. Дома было так хорошо! К той поре мы уже обросли маленькой компанией, тоже обожающей нашу усадьбу. В нее входили, само собой, Джейн и Гарри. Затем Тони с Джоном, ботаник и ветеринар, гей-пара. Романистка Мэри Шелдрейк и ее беспутный муженек Грэм. Позже к ним добавились молодая журналистка Гарриет Гейдж, написавшая о Фрэнсисе лестный очерк, и ее муж Крис, оказавшийся для нас очень полезным по части мелкого ремонта. Были и многие другие, но это ядро практически не менялось. Я ценила их за то, что они такие разные и всегда готовы помочь мне стряпать, стирать или разбирать постельное белье, если им вздумается остаться на ночь.
Появление Гейджей в нашей жизни было связано с одним незначительным происшествием, застрявшим у меня в памяти и повлекшим за собой некоторые последствия для моей личной жизни. Оно касалось стилистики. После шумихи вокруг «Пиршества» прошел год, новообретенная слава Фрэнсиса поблекла, и он начал опасаться за свой статус. Широкая публика забыла о нем, как забывала в свое время о многих других поэтах. Когда к его издателю обратились из «Вэнити фэйр» с просьбой об очерке, Фрэнсис, который никогда не жаловал репортеров, согласился – к общему удивлению, особенно моему. К нам прислали Гарриет. Фрэнсис был твердо намерен вести себя максимально любезно, однако ему не удалось полностью скрыть скептицизм. Хоть он и не признавал этого, у него инстинктивно вызывали сомнения интеллектуальные способности любого, кто не учился в Оксфорде; впрочем, он уважал кембриджских представителей точных наук. Гарриет окончила Ньюкаслский университет. Она знала его стихи, к месту цитировала их и не задавала глупых вопросов. Еще она отличалась красотой и носила милые одежки из благотворительных магазинов. Если у него и забрезжили романтические намерения, она явно была не его поля ягодой. Она держалась с ним вежливо и обходительно, как подобает профессионалу, и в один из следующих визитов сказала мне, что любит своего мужа. После двухчасовой беседы с хозяином и прогулки по саду со мной она уехала, успев заметно расположить к себе Фрэнсиса. Когда интервью вышло, он расположился к ней еще больше. Она выдала ему весь набор: «первый среди равных», «голос, который страна вряд ли заслужила», «глубочайший знаток ущербной, но небезнадежной человеческой природы» и наконец, в последней строке, заветное слово на «г» – «этот бесспорный гений, Фрэнсис Бланди». Фотограф тоже оказался на высоте, хотя с ним поэт был груб и нетерпелив. Номер вышел с портретом Фрэнсиса во всю обложку – в мягком закатном сиянии, на фоне живописной долины с речкой, одинокий гений снисходительно хмурился, великодушно прощая людям их грехи. Он прочел статью несколько раз и пожелал пригласить Гарриет на ланч.
Месяц спустя она прибыла со своим мужем Крисом, и перед Фрэнсисом возникло новое коммуникативное препятствие. Он легко отдавал распоряжения рабочим и продавцам, но терялся, когда ему приходилось общаться с людьми без высшего образования на равных. Он не знал, как себя держать. А может, это было презрение, или и то и другое в равной степени. Его уязвляли некоторые особенности произношения и расхожие солецизмы. Он просто не мог поверить в адекватность человека, спрашивающего «сколько время?» или путающего «одеть» и «надеть».
Крис был высок, строен и крепок. Симпатичный, подумала я. За ланчем он в основном помалкивал, так что я решила изобразить радушную хозяйку и спросила, чем он занимается. Он стал объяснять, что время от времени помогает одному детскому театру, хотя по факту у них нет денег, чтобы ему заплатить. Фрэнсис не выдержал.
– Прошу вас, Крис. В этом доме никогда не говорите «по факту».
Наш молодой гость перевел взгляд с Фрэнсиса на Гарриет, потом обратно на Фрэнсиса.
– Чего?
Это лишь подлило масла в огонь.
– По факту, – повторил Фрэнсис. – Так говорить неправильно. Вы издеваетесь над языком. Не надо.
Крис покачал головой и принялся дальше рассказывать мне о своей работе. Когда они вдвоем уехали, я без обиняков заявила Фрэнсису, что он вел себя по-хамски.
– На кой хрен он сдался этой девице? – возразил мой муж. – Он же полный кретин.
– Ничего подобного.
– Да ты послушай, как он говорит!
У меня в дневнике остался подробный отчет и о следующем посещении Гейджами нашей усадьбы. Оно произошло через полтора месяца. На сей раз с нами были Джейн с Гарри, и мы ужинали. Погода стояла теплая, и мы выпили по аперитиву в саду. Потом, уже в доме, за столом, разговор зашел о последствиях мирового кризиса конца нулевых. В ответ на вопрос Гарри Крис сказал, что в той области, где он сейчас трудится, – поставке шатров для выездных свадеб – бизнес по факту восстанавливается.
– Опять «по факту», – вмешался Фрэнсис с нескрываемым раздражением. – Я с ума сойду. Сделайте одолжение, Крис. Вычеркните это из своего словаря.
Настала внезапная тишина. Крис положил нож с вилкой, выпрямился на стуле и скрестил руки на груди. Потом веско заговорил – и мне показалось, что он произнес запретные слова нарочно, а перед тем произвел некоторую подготовку.
– Видите ли, мистер Бланди, я употребил это выражение в нашей беседе, выбрав его среди синонимов с разной стилистической окраской. Оно соответствует стилю разговора – моему стилю, и хотя в этом синонимическом ряду...
– Благодарю вас, Крис. Не надо читать мне лекцию о синонимических рядах.
– А по мне, так надо.
Тишина сгустилась. В кои-то веки Фрэнсис от изумления потерял дар речи.
У меня возникло впечатление, что Крис намеренно утрирует свой простонародный лондонский акцент.
– По мне, так надо, – повторил он. – Я ж не книжку пишу, а говорю как мне привычно. В действительности я мог бы ввернуть и чего поумнее, но на самом деле это было бы для меня неестественно. Де-факто – спору нет, что и де-юре, – это ваш дом, но, пожалуйста, не учите меня, как надо разговаривать. Фактически это невежливо. И если вы перестанете ко мне цепляться, мы с вами поладим – и не только по форме, но и по факту.
В этот момент все могло пойти совсем худо. Мне доводилось видеть, как Фрэнсис впадает в ярость и по меньшим поводам, но тут Гарри, воспользовавшись очередной паузой, громко хохотнул.
– Фрэнсис. Тебя уели!
Это разрядило атмосферу, и у моего мужа хватило ума уступить – тем более что у него не было разумной альтернативы – и присоединиться к общему смеху, уже разгорающемуся за столом. Он сказал Крису:
– Вы очень убедительно все объяснили, и я признаю, что был неправ. Факт есть факт.
Крис протянул к Фрэнсису бокал, они чокнулись, и с тех пор, поскольку всем уже стало ясно, что Крис не позволит себя шпынять, отношения между ними оставались вполне приличными. Со временем Крис помог нам решить множество проблем с Амбаром. Он латал протечки на крыше, разбирался с септиком и увеличил вчетверо скорость входящего трафика на наших компьютерах. А в тот вечер, немного позднее, Джейн спросила его, откуда он знает про стилистическую окраску и синонимические ряды.
– Да ничего я не знаю. Когда Фрэнсис в первый раз на меня наехал, я полез на полки Гарриет. Она показала мне пару учебников по стилю, и я вычитал, что он бывает нейтральный, разговорный и так далее. А то некоторые шибко ученые чудаки иногда начинают требовать от всех подряд, чтобы они говорили как в парламенте или на худой конец как по писаному. В общем, смех один.
Вскоре после нашего стилистического ужина Фрэнсис отправился в Нью-Йорк по приглашению Еврейского культурного центра. Я решила остаться дома. Крис приехал к нам чинить изгородь. В первый день он не успел закончить работу, и я предложила ему чаю с пирогом. Я угощала его в маслодельне, и мы славно поболтали. Пригласить его в спальню было моей идеей. Он все повторял: «Вы уверены?» Я отвечала утвердительно. Возможно, в каком-то смысле он заменил мне Томаса Эйкенхеда. Для взрослого у Криса были на удивление детские ресницы, длинные и темные. Голый он оказался приятным сюрпризом. Я и забыла, как выглядят молодые тела. Мои любовники старели вместе со мной или опережали меня. К жировому валику на талии мужчин постарше волей-неволей привыкаешь. Давным-давно, когда мужские животы были подтянутыми, я не думала, что причиной тому юность их обладателей. Я просто считала это нормой для человеческой фигуры.
Ремонт изгороди занял больше времени, чем рассчитывал Крис. На пятый день я сказала ему, что пора закругляться. Фрэнсис скоро приедет. Крис кивнул и улыбнулся, а перед тем, как уйти, поцеловал меня в щеку и просто сказал: «Спасибо», а я положила руку ему на плечо, легонько сжала его и ответила: «И тебе спасибо». Это было самое чистое завершение короткого романа в моей жизни. Но оно положило чему-то начало, и вскоре мне стало невтерпеж. Теперь я поняла, что маслодельня – идеальное место. Через три недели Фрэнсис улетел на Ямайку, на литературный фестиваль. Как только он сообщил мне по телефону, что приземлился благополучно, я решила, что приглашу Гарри к ужину. Не знаю, что он сказал Джейн, но вечер прошел хорошо, и я успокоила свою совесть резонным соображением, что Фрэнсис на Карибах тоже времени даром не теряет.
У нас с Гарри сложился порядок, который не делал нам чести. Как только Фрэнсис куда-нибудь уезжал и я убеждалась, что он добрался до пункта назначения, Гарри появлялся в Амбаре. На случай неожиданного возвращения моего мужа мы по-прежнему запирались в маслодельне, обеспечивая себе возможность побега через заднюю дверь. Свою машину Гарри всегда оставлял в десяти минутах ходьбы. К тому времени ему было уже под шестьдесят, но как любовник он не изменился – такой же умелый и предупредительный и при этом такой же отстраненный, как и всегда. Конечно, мне льстило, что он до сих пор находит меня привлекательной. Тогда как раз обсуждалось, возьмется ли он за биографию Фрэнсиса, и по причинам, которым я не могу найти оправдание, это добавляло нашему возобновившемуся роману пикантности. Мне нравилось поддразнивать Гарри по этому поводу. Напишет ли он о нас, посвятит ли нам отдельную главу? Мы встречались украдкой, как оно всегда и бывало, – вполне допускаю, что лишь в таких условиях и могли процветать наши отношения. Мы поддерживали их еще несколько лет, пока он не заболел. Единственный период, когда между нами возникла некоторая напряженность, наступил после ужина в честь моего дня рождения. Тогда у нас с Фрэнсисом все как-то разладилось, и я навещала Гарри в Оксфорде, на его старой квартире в Саммертауне. Всех, включая свои дневники, я предупреждала, что еду к племяннику Питеру в Лондон. Гарри тогда сходил с ума по «Короне» и требовал, чтобы я ему ее показала. Для редактора Фрэнсиса такое желание было логичным. Он наседал на меня. Я отказывалась много раз и в конце концов написала ему жесткое письмо, что-то вроде: «У меня свои планы. Я не желаю это обсуждать и хочу, чтобы ты больше никогда меня об этом не спрашивал». Должно быть, эта записка отправилась на ритуальный костер Джейн.
*
Две недели тому назад архив Киченера в Университете высокогорья и островов уже состоял из одной макулатуры вроде театральных программок, уведомлений о похоронах, писем агентов по торговле недвижимостью и меню торжественных ужинов по случаю вручения литературных премий. В глубине коробок лежит то, что мы натаскали из корзинок для бумажного мусора, с вымаранными именами и датами. Всего в архиве двадцать семь коробок, и теперь любой ученый может убедиться, что там нет ничего полезного, потратив на это две-три недели. При жизни Гарри не пользовался известностью в Шотландии, однако когда-нибудь бландиведы им заинтересуются. Мне жаль памяти о нем, потому что иногда мы хорошо проводили время. Но Джейн твердо решила вытравить ее полностью. Наверняка она видела и кое-какие упоминания обо мне, прежде чем бросить их в огонь. Поразительно, что она не держит на меня зла. Когда я спросила почему, она заявила, что женщины никогда не могли устоять перед Гарри. То ли цепляясь за соломинку, как свойственно жертвам безответной любви, то ли избегая конфликта со мной, она винит только его. Я промолчала. Мы остаемся счастливыми компаньонками в безопасных пределах невысказанного. После того как она откопала в холмах над Смирисари какую-то необычную глину, ее вазы, чайники и тарелки стали пользоваться хорошим спросом по всему Арднамерханскому полуострову.
Она работает в пристройке за домом. Я люблю заходить туда по утрам с чашкой кофе и смотреть, как новый горшок обретает форму, вращаясь в ее чутких мокрых руках. При этом в ее напряженном взгляде светится материнская нежность. Но иногда в кухню доносится яростный вопль: это значит, что ее снова подвела печь. Во время долгих прогулок мы говорим о наших покойных мужьях и о том, что́ мы поняли в замужестве о самих себе. За много лет Джейн выгоняла Гарри трижды, потом начинала скучать и принимала его обратно, хоть и знала, что своих обещаний он не выполнит. В итоге она смирилась с его изменами, чтобы не разрушать семью и не травмировать детей. Она любила его и считала, что без него не проживет. Но когда он умер, обнаружилось, что проживет, и очень даже неплохо, – и тут взял свое ретроспективный гнев. Детей она растила в одиночку, хлопотала по хозяйству, работала в своей студии до глубокой ночи, а Гарри тем временем вел беззаботную холостяцкую жизнь. «Он даже с трудом вспоминал, как их зовут».
Мы обсуждаем ее тридцатипятилетнее замужество так, будто я не имею к этой грустной повести никакого отношения. Это наш важный молчаливый уговор, хотя иногда Джейн грустно замечает: «Конечно, ты знала его почти так же хорошо, как я».
И я отвечаю что-нибудь вроде: «Джейн, да я никогда толком его не знала».
Когда наступает мой черед рассказывать о своем браке, я не могу быть столь же откровенной. Для меня это непозволительная роскошь. Постыдная тайна, связавшая нас с Фрэнсисом, заставила меня пускаться в хитроумные измышления, которые выглядят чуть ли не чересчур правдоподобными. Я отшлифовала свои штампы на загляденье. Как трудно быть женой знаменитости, как жизнь с настоящим творцом похожа на американские горки: то свет, то тьма, то взлет, то падение, – как постепенно подвергалась эрозии моя собственная индивидуальность. И ни слова о моем бездействии в тот вечер, когда Фрэнсис пришел ко мне в дом с сумкой на плече. Ни слова о моей фаустианской сделке – о том, как я вышла замуж за убийцу Перси ради интересной и комфортной жизни. Но мы с Джейн часто говорим о своем детстве, о наших отношениях с родителями, и сходимся в том, что у нас обеих отняли часть жизненного пространства в пользу наших братьев. Эти обсуждения становятся еще более пылкими, когда в них принимает участие Рейчел, приезжающая нас навестить. Джейн не интересует поэзия брата, да и никакая другая тоже. Она злится на себя за то, что извела свое детство на Фрэнсиса и его нужды. Что же до «Короны для Вивиен», то история с ней ее забавляет. Она никогда не спрашивает меня, куда я дела эту поэму. «Такой шум и гам подняли, а ведь мало кто читал даже те его стихи, которые свободно продаются в магазинах!»
Но у нее теплые воспоминания о том приеме на мой день рождения, который теперь по-идиотски именуют Вторым Бессмертным ужином. «Ах, какой это был вечер! Какая славная компания! А ты знала, что Шелдрейки разругались и потом всю ночь успешно восстанавливали отношения? Кто-то из кейтеринга, менеджер или официантка, уронил на пол одну из моих лучших мисок, а потом Джон Бейл рассказал нам, как он оперировал змею, которую задавили на дороге! И Фрэн читал свою поэму. Это тянулось до бесконечности. Я ужасно боялась заснуть, терпела изо всех сил! Нехорошо так говорить, Вивиен, тем более что он написал ее специально для тебя, но ведь неплохо, что эта поэма потерялась, как по-твоему? Уж больно длинная!»
Я не помню ни змеи, ни разбитой миски. Прошло почти шесть лет, и мы с Джейн пережили тогда разные вечера. Память прицельно избирательна. Из несущественных моментов у меня в памяти застряла очередная истерика Фрэнсиса по поводу климата. Все благоразумно молчали, однако спустя годы стало ясно, что он был неправ. Думаю, он это понимал. В «Короне» он опроверг сам себя, хотя никогда не признал бы этого. Он трудился над ней так упорно, что отменил все договоренности и не выезжал из дому три месяца. Я никак не могла встретиться с Гарри и соскучилась по нему. Накануне приема я не поленилась доехать до самого Ледбери: Гарри попросили прочесть в этом городке дневную лекцию о Джоне Мейсфилде, который там родился. Мы провели вместе пару часов в скрипучей спальне над тюдоровским пабом. К моему удивлению, Гарри заявил, что ему «иногда сдается», что он меня любит, вследствие чего он никак не может согласиться написать биографию Фрэнсиса. «Это было бы слишком большим свинством, даже для меня».
Комната над старинным пабом напомнила мне о наших пеших экскурсиях с Перси и гостиницах, где мы обычно останавливались. На обратном пути из Ледбери слезы застили мне глаза. Я съехала в придорожный карман и отдалась своему горю и мукам совести, которых не облегчили минувшие годы. Придя в себя, я посмотрелась в зеркальце над приборной панелью и мельком увидела на заднем сиденье коробку шоколадных конфет, цветы и клин сыра «стилтон» – прикрытие для моей экспедиции на случай, если Фрэнсис спросит о ее цели. Это зрелище заставило меня на некоторое время замереть в размышлениях о моей непреодолимой тяге к изменам, которая в другие, менее скорбные моменты представлялась лишь естественной формой жизнелюбия. Я уже явно была для этого старовата. Здесь, на замусоренной обочине, я чувствовала себя удовлетворенной и мечтала о простой жизни без или за пределами секса. Чего бы я только не достигла, будь мои мысли свободными! Но часом позже, в миле от Амбара, я наткнулась на лежащую поперек дороги дубовую ветку. Молодой местный фермер помог мне ее убрать, и когда я поблагодарила его и отправилась дальше, мне померещилось, как мы с ним... Ничего серьезного, но достаточно, чтобы на несколько минут повлиять на ясность рассудка.
Шоколадные конфеты и прочее предназначались для завтрашнего вечера. Вся эта суета вокруг моего пятьдесят четвертого дня рождения принесла мне меньше хлопот, чем могла бы. Мои обязанности сводились к минимуму. Привезти еду и сервировать стол должны были сотрудники кейтеринговой фирмы, а позаботиться о винах обещал сам Фрэнсис. Мне оставалось только расставить цветы, устроить друзьям прогулку по осеннему саду, а позже угостить их конфетами. Еще месяц-полтора назад я узнала, что Фрэнсис пишет мне в подарок поэму и хочет прочесть ее вслух за ужином. Не могу сказать, что я ждала этого с нетерпением, – скорее, покорилась неизбежному. Он показал мне пергамент, на котором собирался записать окончательную версию. Сейчас я уже не помню, откуда мне стало известно, что он намерен уничтожить все черновики и предварительные заметки. К той поре я успела привыкнуть к его чудачествам.
Моя беззаботность или равнодушие распространялись и в других направлениях. На следующий день, когда Гарри приехал в усадьбу вместе с Джейн, ни его, ни меня ничуть не смущало наше вчерашнее свидание. Мы выработали иммунитет к своим рутинным предательствам, и то, что Фрэнсис щедро угощает джином с тоником своего зятя, который наставляет ему рога, больше не казалось трагическим или хотя бы интересным. С годами чувство вины притупилось почти до полной незаметности. Если бы я задумалась об этом, то вспомнила бы, что за время существования нашего союза у меня было двое любовников, а у Фрэнсиса – не меньше дюжины любовниц, причем некоторых он успел забыть. Объявить наши отношения свободными выглядело бы для нас банальностью или ретроградством. Ложь подтверждала значительность. Мы шли на риск, обманывая друг друга, а стало быть, ценили наш брак достаточно высоко.
О приеме, посвященном моему дню рождения, писало столько людей, которых там не было, что приводить мелкие подробности, еще не стершиеся из моей памяти, как будто слегка неловко. Я словно забираюсь в чужой дом, чтобы вернуть украденное. Стояла чудная погода, необыкновенно теплая для октября. Менеджер и официантка из кейтеринговой фирмы прибыли пораньше и взялись за работу, наша обычная компания приехала с подарками, и Фрэнсис оделил всех аперитивом из большого термоса. Я, наверное, повела кого-то из гостей в сад, чтобы полюбоваться поздними розами. Не помню, о чем мы говорили в саду или позже, в доме. Скорее всего, о российской аннексии Крыма – Фрэнсис зациклился на этом событии и изучил его во всех деталях. Если мы не поможем Украине выгнать русских, кипел он, Европа очень скоро столкнется с новой и крайне жестокой главой в своей истории. Остальные присутствующие, вероятно, считали, что он преувеличивает, но не хотели вступать в дискуссию. Фрэнсис был упрям как баран и имел в своем распоряжении факты, которые никто не мог оспорить. К тому же они приехали отдыхать, а не препираться. Я переключила общее внимание обратно на розы. Слава богу, вскоре Фрэнсис повел Криса смотреть самоходную газонокосилку, которая требовала починки.
После захода солнца сразу похолодало, и мы уселись вокруг камина. Наверное, Фрэнсис заговорил об изменении климата с такой горячностью потому, что ему не давало покоя предстоящее выступление. Даже по его меркам он был чересчур агрессивен. Все наши друзья уже слышали, как он распространяется на эту тему, но ничто не могло его остановить. Мне хотелось дать ему хорошего пинка. От смущения все пили больше обычного. Особенно Гарри – он выглядел нездоровым, и казалось, что ему не терпится уехать. Он пил вино, как пиво. Потом, задним числом, я даже порадовалась, что мы все так напились. Внимание и память пострадали, и очень кстати. Я не помню даже, какие блюда нам подавали и как они были приготовлены, хотя знаю, что мы никогда больше не прибегали к услугам этой фирмы. Но я помню речь Гарри перед чтением поэмы. Он говорил без бумажки и откровенно перегнул палку, так что вышло что-то вроде пародийно-экстравагантного подражания поэтическому стилю Фрэнсиса. Примерно так же он вел себя в Шелдонском театре, когда представлял звезду публике. Иногда я ловила его взгляд и видела в нем пьяное ликование. Он продолжал громоздить комплименты, пока у Фрэнсиса не иссякло терпение и он не велел ему заткнуться.
*
Огибая стол, чтобы начать свое выступление у камина, мой муж нетвердо держался на ногах. Ему не сразу удалось развязать свиток пергамента. Задумать такой китч – это было совершенно не в его духе. Я приподнялась со стула, готовая прийти на помощь, но он покачал головой. Потом он не мог найти очки. Они оказались под салфеткой рядом с его прибором. Их передали ему, и он стал читать. Чтобы включить восприятие, мне понадобилось некоторое время. Думаю, речь Гарри настроила меня на сатирический лад. В первом буколическом сонете воспевался ландшафт, очень похожий на окрестности Амбара. Сонет кончился, и едва я собралась встать, чтобы поблагодарить автора, как он начал другой, чья первая строчка повторяла последнюю предыдущего. Я более или менее представляла себе форму венка сонетов – той самой короны. Птицы, бабочки, полевые цветы и гребенчатый тритон прошествовали перед нами, словно по дороге на Ноев ковчег. Я вспомнила, как Фрэнсис, к моему удивлению, снимал с полок мои старые полевые справочники и определители.
