Текст книги "Что мы можем знать"

Автор книги: Иэн Расселл Макьюэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

Наше измазанное грязью сокровище лежало между спальных мешков в убогом хаосе палатки. Оно имело зловещий вид, как высокотехнологичный объект неизвестного назначения, переброшенный сюда через световые годы другой цивилизацией. Пока мы дрожали в мешках, надеясь высохнуть перед сном, нам не оставалось ничего, кроме как смотреть на наш приз в луче одного из фонариков и пытаться забыть, насколько мы голодны. Но рядом с запертой коробкой, чье радиоактивное содержимое будоражило каждый нерв в моем теле, сон был невозможен. Девять часов до рассвета. Напрасно мы не захватили с собой в предвидении успеха бутылочку местного самогона. Некоторое время мы говорили о нашей экспедиции и о первоначальных сомнениях, о нашей победе, ощущение которой становилось все отчетливее, и о разных походных невзгодах, которые теперь воспринимались нами в комическом ключе. Помянули добрым словом «речку Вивиен»: то, что мы нашли ее и умылись в ней, добавило нам моральных сил. Ящик будет вскрыт в университетской библиотеке, в комнате для работы с документами, с помощью специалиста. Наверное, Вивиен тоже привлекла к делу какого-то знатока, потому что такого контейнера, как у нее, мы никогда раньше не видели. Потом, посреди фразы, Роуз многозначительно умолкла. Я подумал, что она сейчас сменит тему и скажет что-нибудь обнадеживающее о нашем будущем. Но ее дыхание приобрело знакомый ровный ритм. Я погасил фонарь.

Третью ночь подряд я оставался один в темноте. Разве мог я спать, когда «Корона», самый драгоценный документ в мире, лежала между мной и моей женой, словно ребенок, забравшийся ночью к нам в постель? Как у многих, лежащих во тьме без сна, мои мысли иногда обращались к смерти. Всю историю лет, отделяющих нас от четы Бланди, легко можно было бы свести к историям тех, кто умер раньше срока. Позади нас их громоздились целые горы: все эти жертвы глобального потепления, ядерных битв, гигантских потопов, рухнувших экономик, испорченной экологии, неукрощенных вирусов. Мои ученики думали об этих несчастных не больше, чем студенты Вивиен переживали за погибших от голода и мора в Средневековье, или за убитых в наполеоновских войнах, или за жертв Холокоста двадцатого века. У Фрэнсиса и Вивиен мертвецы толпились прямо за спиной. В пору их детства все еще хорошо помнили о долгой гражданской войне в цивилизованной Европе – она тянулась с 1914-го по 1945-й и унесла жизни десятков миллионов людей. Сами они были свидетелями искусственно вызванного голода, аннексий, геноцида, засух и жестоких локальных войн. Они наверняка понимали, что ждет впереди. Когда в начале двадцать второго века был зафиксирован рост глобальной температуры на два и четыре десятых градуса по сравнению с доиндустриальным уровнем, никто не удивился. И это несмотря на охлаждающий эффект недавних обменов ядерными ударами. Подобно нам, Бланди имели все основания считать себя живущими в конце времен. Что нас с ними и объединяет: хотя мы и думаем иногда о жертвах истории, это не мешает нам любить, играть, готовить себе еду, как-то выживать, учиться или, как Вивиен, Роуз и я, учить других, рассказывая им о Шекспире, Джейн Остин, Мейбл Фиск и прочих литературных гениях. Фрэнсис любил цитировать элиотовское «Научи нас вниманью и безразличью»[39]39
  «Пепельная среда», пер. С. Степанова.


[Закрыть]. Звучные слова, но пустые, потому что никто никогда не нуждался в этом уроке. Внимание нам не по силам. Мы зажаты между мертвыми и нерожденными, между прошлыми призраками и будущими, и они мало что для нас значат. То, сохранят ли Джек и Джилл свой брак, важнее того, что случилось при Фермопилах. На свете всегда будут чудаки, которые не могут вынуть голову из прошлого. Я включал в эту группу себя и соседей по коридору в университете, знающих все что только возможно о своих подопечных из шестнадцатого века. Но у нас нет выбора. В конечном счете и нам приходится хранить верность шумному и безжалостному настоящему.

Я почувствовал, как мое сердце забилось сильнее, словно кто-то или что-то за пределами палатки надвигалось на меня. Глупые страхи! Мне снова вспомнилась фраза Адама Смита «Бед в любой стране хватает». Но чтобы вовсе загубить рукотворными бедами целую страну, богатую идеями и материальными благами, надо очень постараться. То же самое верно и для планеты. Своей концентрированной глупостью мы погубили на ней многое, но не все. И это уже другая история – не мертвых, а потомков выживших, чьи судьбы укладываются в два простых невеселых слова: мы выкарабкались. Разоренные города возродились к жизни или появились заново еще где-то, как оно всегда и бывало. Значительные части базы знаний уцелели. Многие общественные институты просочились в щели между катастрофами. Люди живут в бедности – но живут. Когда идущая вверх кривая глобальных температур встретилась с идущей вниз кривой численности населения и промышленного производства, природа улучила этот момент и пробилась сквозь руины. Постоянное разрушение, постоянное обновление. Проплывите по чистым водам среди Котсуолдских островов и порадуйтесь тому, что начинает возвращаться.

Возможно, когда-нибудь мы потеряем интернет, или деградируем гораздо сильнее – до уровня крестьян, живущих натуральным хозяйством, или рассыплемся на отдельные группы охотников и собирателей, добывающих себе скудное пропитание из ущербной биосферы. Но я в этом сомневаюсь. По всему обитаемому миру разбросаны центры знаний. В нашем, на Пеннинах, лежат рассчитанные на долгое хранение иллюстрированные руководства с простыми пошаговыми инструкциями. Как добыть огонь высокой температуры; как расплавить песок с известью и содой, чтобы получить стекло; как шлифовать и полировать линзы; как сделать простой микроскоп и пользоваться им, чтобы изучать крошечных возбудителей болезней. Грамотные люди тоже останутся, пусть их и будет немного. Есть и другие справочники – по севообороту, уходу за детьми, книгопечатанию, правам человека, электричеству, мылу, блочным конструкциям, как сделать обезболивающее из ивовой коры, как соединить медь с оловом, чтобы получилась бронза, и по сотням других базовых операций, на изобретение которых ушли тысячи лет. С их помощью мы опять станем валить деревья, откапывать железную руду и ловить животных и рыб, расплодившихся в наше отсутствие. Совершим новый круг. И после каждого очередного провала или краха под бременем обстоятельств мы будем возвращаться с чуть более высокой точки. Взлетая и падая, мы по-прежнему будем выкарабкиваться. Как в ритме природы, весна – осень, когда земля делает вдох, а затем выдыхает углекислым газом. При возрасте нашей цивилизации в десять тысяч лет – один миг в истории Земли – мы еще не знаем толком наших циклов. Мой оптимизм говорит, что с каждым из них мы будем приспосабливаться и улучшаться. Прогресс медленный, и как это утешительно и обманчиво – отводить взгляд от индивидуальных страданий и думать в нечеловеческих природных масштабах! Через пятьсот лет где-то на планете, возможно, еще будет существовать кафедра литературы. А через пять тысяч? Через пять миллионов?

Встав с рассветом, мы собрались неожиданно быстро и слаженно. Ящик, как мы и надеялись, влез в рюкзак. Точно близнецы, получившие новую игрушку, мы оба хотели его нести, но я не мог отказать Роуз. Палатку мы сложили и спрятали в кустах вместе с плиткой. Приятно было делать вид, что мы еще сюда вернемся. Спальные мешки мы взяли с собой на случай, если не найдем лодку. Я сходил к маслодельне и закопал обе наши ямы. Вилы я воткнул в мягкую землю как ориентир для тех, кто может явиться сюда после нас. Лопату прислонил к дереву. Потом, уже в лагере, помедлил, мысленно прощаясь с садом Бланди, с воображаемыми ровными лужайками и пышными клумбами у амбара, в котором работал поэт, с калиткой и тропой, зигзагами сбегающей от нее по холму к мостику через реку. Все это больше не имело надо мной прежней власти.

Определив по компасу азимут в сто семьдесят два градуса, мы тронулись в путь. Идти с меньшим грузом и пустыми руками было легко. Но мы не видели своих вех и не помнили этого большого дерева, почерневшего от удара молнии. Заболоченный овраг куда-то пропал. Нам снова пришлось огибать кустарник, но эти заросли оказались гораздо обширнее. Выдерживать направление в густом лесу было трудно. Роуз шла впереди меня, и я не мог оторвать глаз от ее разбухшего рюкзака. Усталость подогревала мое ликование. Когда мы спускались по склону, я шел как по воздуху, не глядя, куда ступаю. Споткнувшись о корень, я упал со всего маху и рассадил себе колено. Обработка раны грязными руками затянулась. Теперь я хромал, и каждый шаг отдавался болью. Хотя наше продвижение стало медленнее, мы все же добрались до утеса над берегом еще до сумерек. Обратная дорога заняла на два часа меньше, чем дорога туда.

Но никаких признаков лодки Джо, потому что мы смотрели на другой залив – более узкий, ограниченный более длинными мысами, которые заслоняли от нас остальной берег. Так на восток или на запад, налево или направо? Мы выбрали восток, потому что путь в ту сторону выглядел легче, но тут же наткнулись на лощину, а потом еще на одну. Преодолев их, мы выбрались на перешеек между островом и мысом, но оттуда не было видно моря. В поисках лучшего обзора мы стали спускаться и вскоре ушли так далеко, что лезть обратно наверх уже не имело смысла. Дорога к берегу оказалась долгой и трудной: в некоторых местах мы просто съезжали вниз на заду, цепляясь за деревья, чтобы притормозить.

Оказалось, что с востоком мы угадали. Еще метрах в двадцати над берегом мы раздвинули ветки и увидели «Морячку» всего в какой-нибудь миле от нас. Она стояла на якоре у следующего мыса. Часом позже мы были уже на скалистой отмели, где Джо нас высадила. Тройной сигнал свистка – и она появилась на палубе. Через двадцать минут мы очутились там же и обнялись, как старые друзья. Потом вынули и показали ей свою находку. С победным кличем она выбросила вверх кулак, и это нас тронуло. Внизу нас уже ждали две бутылки местного яблочного бренди и овощное рагу. Каюта за камбузом выглядела роскошной, как дворцовые покои. Ее откидной полированный столик говорил о высоком уровне комфорта. Из душа в крошечной кабинке сочилась тонкая струйка тепловатой воды. Мы предусмотрительно запаслись сменной одеждой. Пока Роуз мылась, я протер стальной контейнер. Потом наступила моя очередь, и хотя вода к тому времени остыла, было очень приятно соскрести с себя грязь и запекшуюся кровь и нырнуть продрогшим в полотенце, которое Роуз раскрыла мне навстречу.

Снаружи, из сумерек, до нас снова донесся печальный зов гагары и далекий ответный крик. Рагу – репа, морковь, картофель – и наш успех привели нас с Роуз в состояние блаженства. Мы чокнулись чашками – бренди у нас с капитаном, травяной чай у Роуз. Я поставил ящик на стол.

– Слушайте, – сказал я. – Обойдемся без специалистов. Вскроем его сейчас. Лучшего момента не придумать.

Роуз согласилась. Джо принесла молоток и отвертку. Выяснилось, что белая масса на защелках – известковый осадок. Чтобы его отколупать, хватило нескольких легких ударов. Исполняя шутливый ритуал, мы с Роуз стали бок о бок и взялись за защелки.

– Готовы? – спросила Джо. – Раз... два... три!

Ничего не случилось. Крышку пришлось подковыривать отверткой. Она подалась со скрипом, и из-под нее пахнуло затхлостью. Увиденное разочаровало нас. Еще один ящичек, аккуратно втиснутый в первый. Этот – из прочного пластика, запаянного по всему периметру. Отступать поздно – надо вскрывать. Джо собрала все режущие инструменты, какие нашлись на борту. Снова все обсудили. Решили продолбить край стамеской, потом пустить в ход болторез. Но стамеска с молотком оказались бессильны. Ручной дрелью мы проделали в пластике ряд дырочек и соединили их ножовкой с узким полотном. Губки болтореза были слишком велики, и мы, передавая пилу друг другу, стали расширять дыру. Наконец губку удалось в нее просунуть. Но пластик сопротивлялся. Чтобы прокусить его, мы каждый раз налегали на длинные рукоятки болтореза вдвоем. На все четыре стороны ушел час.

Мы перевели дух, и Джо плеснула мне и себе еще бренди и долила Роуз чаю. Теперь нам было уже не до ритуалов. Когда мы сняли с ящичка верхнюю часть, по столу дождем рассыпались мелкие кристаллики. Никто не подал голоса. Мы увидели два предмета в углублениях пенопластовой подложки. Первый, длиной почти во весь контейнер, сужался к одному концу и имел ширину сантиметров в тридцать-сорок с другого. Размеры второго, прямоугольного, составляли примерно двадцать на тридцать. Оба были тщательно завернуты в полупрозрачный материал. Предмет побольше оказался на удивление легким. Сквозь обертку виднелось что-то темное, похожее на куколку, существо, которое вот-вот родится. Когда я поворачивал этот предмет в руках, свет преломлялся сквозь полиэтилен, и то, что было внутри, словно шевелилось, корчилось. Подростком я чересчур насмотрелся фильмов ужасов. Я различал плавный темно-коричневый контур, а с другой стороны – что-то черное с короткими поперечными штырьками. Конечно!

– Скрипка, – шепотом сказал я. – Скрипка Перси.

Его копия Вьетан-Гварнери. Только Роуз могла понять, как много это значит. В глазах ее заблестели непролитые слезы. Я положил сверток обратно в его пенопластовый футляр. Второй предмет был прямоугольным, и я понял, что это документ стандартного формата. Держать его в руках было привычно и удобно. Я срезал защитную оболочку. Под каждым слоем прятались новые кристаллики, и я не мешал им сыпаться на пол. Я уже долго простоял на ногах, и в разбитом колене пульсировала боль. Я сел. Напряженный взгляд Роуз был почти обжигающим, папка в моих руках – тяжелой. Дрожа, я открыл ее и почувствовал необычную толщину бумажной стопки, увидел первую страницу и ахнул, заглянул в середину, потом на последнюю страницу. У меня не было сил читать.

Я поднял глаза и встретился взглядом с Роуз. Эмоции брали верх и надо мной. Я старался говорить ровным голосом, но не смог.

– Это не... это не стихи. Это проза.

Я протянул папку ей, и она стала читать с начала. Затем тоже перешла к середине и продолжала читать.

Тишину нарушали только шелест страниц и едва слышное поскрипывание деревянных шпангоутов. Где-то совсем далеко вновь прозвучал крик полярной гагары, скорбная нисходящая нота, но в этот раз на него никто не отозвался. Спустя еще несколько минут Роуз потянулась через стол, накрыла своей ладонью мое запястье и тихо сказала:

– Все будет хорошо. – Потом взяла мою руку, привлекла ее к своему животу, к слабой выпуклости, которой я раньше не замечал, и под взглядом нашего улыбающегося капитана добавила: – И у нас тоже.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Я опоздала на поезд. Расплачиваясь у машины с таксистом – он был из местных и хотел непременно выписать мне квитанцию, – я видела сквозь забор из штакетника входящих в вагон пассажиров. Потом услышала, как захлопнулись двери. Когда я выбежала на перрон этой провинциальной викторианской станции, мой поезд уже набирал ход. Я остановилась и перевела дух, глядя ему вслед. Я навещала свою старую подругу Марту Маклиш, специалиста по современной французской литературе: она уже несколько месяцев болела редкой формой рака крови. Сейчас, когда я это пишу, на моем столе стоит неуклюжая фотография, снятая одноразовым аппаратом. Марта сидит в кровати, вокруг нее бумаги и книги. На ее лице решительная улыбка. Врач только что сказал ей, что она проживет год, возможно меньше. До этого мы еще надеялись на выздоровление, и жалость к ней, к нам обеим, наверное, обострила мою восприимчивость к тому, что я увидела на станции в оранжевом свете летнего вечера. На перроне было безлюдно, если не считать одинокой фигурки в дальнем его конце, провожающей глазами последний вагон. В принципе, ничего особенного, но это был очень маленький ребенок – с виду лет трех. На фоне длинного перрона и рельсовых путей, сходящихся к черному отверстию туннеля вдалеке, он казался крошечным. Я огляделась – никого. Осторожно, чтобы не испугать мальчика, я пошла к нему. Я знала, что приближаюсь к призраку, с которым живу, и даже подумала, не лучше ли повернуться и сбежать. От каменных плит под моими ногами веяло дневным жаром. Глупо, но я с облегчением отметила, что передо мной не девочка. Он по-прежнему смотрел в сторону ушедшего поезда. За несколько метров я остановилась и сказала, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно дружелюбнее:

– Привет. У тебя все в порядке? Что ты тут делаешь один?

Он обернулся. В руке у него безжизненно болталась мягкая игрушка. На нем были джинсы, футболка и кроссовки. Даже без учета обстоятельств я увидела бы в его лице грусть и настороженность. Светлые волосы, бледная кожа, не тронутая нынешней волной зноя. Моих вопросов он не понял. Или не знал на них ответа. Он разглядывал меня с опаской. Видимо, его невинность уже дала первую трещинку, когда ему велели не говорить с чужими. Я предположила, что его отец или мать закатывали в вагон громоздкую коляску, и тут поезд тронулся. Наверное, он или она сейчас в панике звонят в железнодорожную компанию или полицию и рассчитывают вернуться первым же обратным поездом.

Наконец мальчик подтянул своего понурого замусоленного друга поближе к груди. Это была зеленая ящерица с красными шипами по хребту.

– Я жду маму.

По нашей английской привычке я машинально отметила чистое произношение и уже подбирала ему ступеньку на социальной лестнице. Мне стало неловко за себя, и я подошла ближе.

– Она в поезд села?

Он снова будто не понял вопроса. Через несколько секунд он повторил:

– Я ее жду.

Я обернулась на звуки. В дальнем конце перрона стали появляться новые пассажиры. Они смотрели в нашу сторону.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Кристофер.

– Можно я подожду с тобой, Кристофер?

Я уже доставала из сумки телефон. Раскрыла его, набрала три девятки и попросила полицию. Я побоялась, что это слово испугает мальчика, поэтому отвернулась, когда его произносила. Мне ответили, я описала ситуацию и объяснила, где нахожусь. Во время разговора я вдруг увидела, что ко мне уверенным шагом направляется какой-то мужчина. Оборвав фразу на середине, я сказала:

– Постойте. Кажется, его идут забирать.

Какое облегчение! Маленькая драма завершилась.

Подойдя, человек сказал:

– Ах, вы его нашли! Спасибо. – Он был коренаст и широколиц. Лет тридцати пяти, подумала я. И одет вполне прилично: светло-коричневый льняной пиджак, свежая белая рубашка, джинсы хорошего покроя и начищенные туфли.

– Я как раз звонила в полицию.

– Уже ни к чему. – Он подошел к мальчугану поближе и присел перед ним на корточки. – Все в порядке? Готов ехать домой?

Выражение лица мальчика не изменилось.

– Я жду маму.

– Она попросила меня привезти тебя к ней.

Что-то в этой фразе – скорость, выбор слов – было не так, и в душе у меня шевельнулась тревога.

– Она ждет. Поехали.

Мягко, как только могла, я спросила Кристофера:

– Ты знаешь этого дядю?

Но мальчик не ответил. Он не знал, что́ он знает.

– Минутку, – сказала я. – Вы знаете, как его зовут?

Незнакомец встал между мной и ребенком и придвинулся ко мне. Его руки были сложены на груди. Он выглядел агрессивно, и у меня подкосились ноги.

– Разумеется.

– Будьте добры, назовите его имя, чтобы мне было спокойнее.

– Мы благодарны вам за помощь, мисс, но не надо меня оскорблять.

Мой голос сорвался на хрип.

– Если вы его знаете, скажите, как его зовут.

Вместо ответа он отступил назад и взял мальчика на руки. Тот смотрел прямо перед собой. Глядя мимо нас обоих, он избавлялся и от нас, и от ситуации, в которую угодил. Все это настолько превосходило его понимание, что он был недоступен для страха.

Но меня страх переполнял.

– Идем, приятель.

Я попыталась преградить незнакомцу путь, но он двинулся прямо на меня, и мне пришлось отскочить.

– Вы не можете просто забрать его, – сказала я.

– Увидим.

Он быстро зашагал прочь. Я догнала его, перегнала, развернулась и снова попыталась ему помешать.

– Стойте, слышите?

Он обогнул меня, даже не взглянув в мою сторону. Я выхватила из сумки свой картонный фотоаппаратик. Он чуть не выскользнул у меня из руки. Я снова побежала, обогнала этого человека и стала пятиться перед ним задом наперед, крича – не помню, что я кричала, – и стараясь удержать его лицо с лицом мальчика на крошечном измазанном экранчике. Последние кадры я истратила на Марту. Мы были уже среди пассажиров, с десяток из них за нами наблюдали. Я закричала и им тоже, что-то вроде: «Он забирает ребенка, а сам даже не знает, как его зовут! Помогите, остановите его!»

Но никто не шелохнулся. Отец несет своего сынишку, а за ним гонится какая-то истеричка – может, бывшая жена или отвергнутая любовница. Бытовуха, как говорят в полиции. И даже если не так, стоит ли лезть в драку с крепким на вид мужчиной, если не знаешь, на чьей стороне правда?

Потом мы очутились за станцией, на краю автостоянки. Два-три пассажира вышли за нами посмотреть, что будет дальше, но вмешиваться никто и не думал. Внезапно тот, кого я преследовала, кинулся ко мне и, держа мальчишку одной рукой, попытался схватить мое запястье.

– А ну отдай! – рявкнул он, имея в виду фотоаппарат. – Или шею тебе сверну!

Он почти поймал меня – наши пальцы скользнули друг по другу, – но я увернулась, отбежала от него к ближайшей машине и швырнула аппарат под нее. На мое счастье, это оказался большой седан с низкой посадкой. Чтобы залезть под него, похитителю пришлось бы отпустить Кристофера и распластаться на животе. Вместо этого он бросился на меня. Я побежала вокруг машины. Он сменил направление, я тоже. Мне мешала тяжелая сумка с книгами и последней статьей Марты, но я все равно была проворней его, в том числе благодаря моим теннисным туфлям. Подпрыгивая у похитителя на руках, мальчуган засмеялся. Игра в салочки – наконец что-то знакомое, в первый раз за эти непостижимые полчаса. Детский смех, похоже, привел моего преследователя в чувство. Бросит он Кристофера или унесет, фотоаппарат и то, что я, по его мнению, успела снять, были важнее, чем моя шея. Он опустил Кристофера на землю, велел ему стоять смирно, опустился на колени и нырнул под машину, так что снаружи остались только его зад и ноги. Теоретически, пока он был так уязвим, я могла бы оттоптать ему ноги или как следует ударить между ними. Но я не способна к насилию. При одной мысли о нем я слабею, и к тому же в этот миг все переменилось.

Едва я схватила Кристофера за руку, намереваясь поспешить обратно на станцию в толпу равнодушных пассажиров, как подкатил патрульный автомобиль, и из него выскочили два констебля. Не обратив на меня внимания, они вытащили того человека за лодыжки из-под машины, вырвали у него из кулака мой аппаратик и провели арест. Все это произошло со сказочной быстротой, словно моя отчаянная надежда породила яркий сон, тут же обернувшийся реальностью. Но на самом деле никакой магии не было. Вскоре после моего первого экстренного вызова один из пассажиров на другом конце перрона тоже позвонил в полицию. Еще через несколько минут туда позвонили и двое других. Свидетели оказались не такими равнодушными, как я думала.

За арестованным приехала вторая патрульная машина. Потом, довольно скоро, появилась и социальная работница – спокойная женщина, которая быстро подружилась с Кристофером и забрала его с собой. В это время я давала показания первому полицейскому, а затем подписала их. Тут подошел его товарищ и сказал, что поступили сведения о матери ребенка: ее обнаружили на станции Суиндон, в четверти часа езды по железной дороге. С ней и раньше случались депрессии, она наносила себе телесные повреждения и однажды уже оставила ребенка без присмотра. Сейчас она в плохом состоянии, но смогла подтвердить, что никого за ним не отправляла.

До Оксфорда я добралась в сумерках. Был один из тех редких вечеров, о которых мечтаешь зимой, – когда воздух густеет от тепла, запахов и угасающего света, когда он тает на коже, как бальзам, и будто пропитывает тебя, лаская все твои чувства. Мне не пришлось долго уговаривать себя пойти домой пешком вместо того, чтобы ждать автобуса. Через несколько минут я уже очутилась на Хайз-бридж[40]40
  Мост через Касл-Милл-стрим, рукав Темзы в Оксфорде.


[Закрыть] и, поддавшись внезапному порыву, свернула на тропинку, которая через несколько метров привела меня к началу Оксфордского канала.

Я села на низкий парапет, отделяющий канал от Касл-Милл-стрим. Какой-то худощавый парень моего возраста – судя по забранным в хвостик волосам, бывший хиппи – поливал герани в горшках на своем жилом катере. Он дружески кивнул мне. Ему не мешало, что я за ним наблюдаю. На корме у него висела керосиновая лампа. Каюта отбрасывала уютные блики. Другая жизнь. Отсюда все выглядело так просто! Я могла бы попроситься к нему, а где-нибудь посреди нашего неспешного путешествия на север, к слиянию этого скромного канала с Гранд-Юнион[41]41
  Большой канал, соединяющий Лондон с Бирмингемом.


[Закрыть], написать в колледж заявление об увольнении и больше никогда не возвращаться в эти края. От чего я сбежала бы? Мне не хотелось об этом думать. Перспектива побега так вдохновила меня, что я буквально вспорхнула с места, точно все сомнения остались позади. Мягкий волшебный воздух открыл передо мной иное будущее. Я догадалась, что я в шоке, на грани срыва. Ладно, подумала я, отдамся пока своим ощущениям. Я подняла сумку и вернулась на мост, думая о себе как о некоем вымышленном персонаже. Вот она – викторианская сиротка, легкая как перышко, плывет по Бомонт-стрит, по бульвару Сент-Джайлс и дальше по Банбери-роуд, направляясь в пыльную полуподвальную контору в Парк-Тауне, где древний законник торжественно огласит завещание неведомого благодетеля, оставившего ей несметные богатства.

К тому времени, когда я дошла до своей квартиры на Линтон-роуд, мое возбуждение начало спадать. Я зажгла везде свет и, наливая на кухне стакан холодной воды, заметила, что у меня дрожат руки. Внутри я тоже дрожала. Я открыла в гостиной окно и легла на диван. Жарко мне было или холодно? Ни то ни другое. Одна. Поговорить не с кем. Всем на меня плевать. Какая чушь! Мой муж отправился в паб на востоке Оксфорда встречаться с друзьями-музыкантами. Мой любовник вернется из Нью-Йорка завтра под вечер. При мысли о том, что я предаю доброго и порядочного человека, моя совесть раскрылась с легкостью, как ящик стола, выскальзывающий от одного прикосновения. Там, аккуратно уложенные на манер фамильных ложек, хранились знакомые формулы самоистязания: я жестокая, бессердечная неверная жена, которая лжет каждый день ради того, чтобы разнообразить свои сексуальные утехи. Я вовсе не думала, что это правда, но мне нужно было себя расстроить. После таких доз жалости, страха, гнева и облегчения, втиснутых в сорок минут, что-то должно было выйти наружу, и я могла восстановиться только плачем. Мне требовались слезы, чтобы ускользнуть от кошмара, маячившего прямо за гранью моего ментального поля зрения. Жаркое саднящее чувство вины из-за связи с Гарри не смешивалось с печалью, а положение Марты было слишком близким и слишком отчаянным, чтобы использовать его как эмоциональное рвотное. Взамен – и потому, что он уже избежал опасности, – я привлекла на помощь забытого на перроне мальчонку, ничего не понимающего и несчастного, и это сработало. Слезы хлынули, и мне сразу полегчало. Бедняжка – без матери, готовый ждать ее сколько угодно, веря, что она вернется за ним из туннеля по тем же самым рельсам. И бедная я, чью невинную шею едва не свернули как гусыне. Бедный мир, в котором зло приняло форму такого человека! Через несколько минут я всхлипнула в последний раз и села. Невыносимо думать, чего он хотел, что он мог сотворить. Одержимый поневоле, как сказали бы отъявленные гуманисты. Он тоже стремился разнообразить свои сексуальные утехи. Эта шальная мысль поставила точку. Ужаснувшись дикой ассоциации, я встала и отбросила ее. Мой эмоциональный затор был преодолен. Я снова налила в стакан воды, и опершись на кухонный стол, решила сделать себе бутерброд. Отрезая ломоть хлеба, я задумалась о своем завтрашнем расписании.

Главной темой должен был стать «Мидлмарч» Джордж Элиот – три семинара и лекция. В прошлом году я уже читала лекцию по этому роману и недавно переписала ее заново. Мне нужно было еще раз просмотреть студенческие рефераты. Но прежде чем заняться ими, я достала введение Марты к ее научному изданию нехудожественных произведений Альбера Камю. Она писала эту статью, сидя в постели, под капельницей – по нескольку сотен слов ежедневно, не имея возможности заглянуть в библиотеку. Ее парижский издатель тактично согласился отложить публикацию. Конечно, Марта писала по-французски, и хотя моих знаний хватало как раз настолько, чтобы обходиться без словаря, продвигалась я медленно. Она сосредоточилась на докладе, который Камю прочел в 1957 году в Уппсале, вскоре после того, как получил Нобелевскую премию, – «Художник и его время». Там Камю сказал, что согласен с наблюдением Жида. ‘L’art vit de contrainte et meurt de liberté.’ Искусство живет принуждением и умирает от свободы, причем речь здесь идет о том принуждении, которое художник налагает на себя сам. Для Жида, как и для Камю, художники были мужчинами – по крайней мере, грамматически. Я помедлила. Возможно, Камю отвергал литературные эксперименты. Чуть ниже Марта процитировала его остроумное развитие мысли Жида: ‘L’art le plus libre, et le plus révolté, sera ainsi le plus сlassique.’ Самое свободное и самое бунтарское искусство и будет самым... классическим? В том смысле, что его форма и язык глубоко укоренены в традиции, и благодаря этому оно сразу понятно? Или это значит, что такие сочинения окажутся живучими, и постепенно, после того как их прочтут многие ценители, станут классическими? Я остановилась на первом варианте. Камю писал свой доклад, когда Европа оправлялась от разрушительной войны, когда люди пытались осмыслить возможность ядерного апокалипсиса, и многие современники знаменитого француза наивно верили, что Советский Союз воплощает в жизнь их мечту об утопии, тогда как Камю считал эту страну жестоким и опасным моральным банкротом. В эту тяжкую пору, утверждал Камю, надо писать с максимальной простотой и ясностью. То, что писал он сам, безусловно, отвечало этому идеалу. Я написала Марте длинное восхищенное письмо – к моему сожалению, не на французском. А как кстати пришелся бы классический французский в ее тяжкую пору!

Потом я взялась за Джордж Элиот, а полчаса спустя, незадолго до полуночи, явился Перси. Я заметила, что он слегка подшофе, но в таком виде он становился только еще добрее, забавнее и жизнерадостнее. Я отложила реферат, и он рассказал, как прошла вечеринка. Они с приятелями сидели за столиком, и их довольно скоро опознали. После всеобщего дружного топанья им ничего не осталось, кроме как выйти на сцену. Они сыграли три номера на чужих инструментах – эуфониум заменили контрабасом – и «утихомирили народ».