Текст книги "Что мы можем знать"
Автор книги: Иэн Расселл Макьюэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)
Мы с Роуз поженились в августе, пройдя скромную пятиминутную церемонию перед главным компьютером в административном корпусе университета.
15
По наущению жены и твердого пальца моего старого учителя я стал биографом репутации пропавшей поэмы. Возможно, никем другим я никогда и не был. Вот резюме. Автор «Короны» прочел ее за ужином сто семь лет назад, в октябре 2014-го. С того дня вплоть до 2021-го, важного года в моем исследовании, произошло следующее. Гарри Киченер написал письмо, в котором упомянул о первом «Бессмертном ужине» и провозгласил рождение шедевра. В 2016-м он умер. Годом позже неизвестный блогер процитировал его и употребил выражение «Второй Бессмертный ужин». Я показал, что ничего бессмертного там не было и в помине. Пока Бланди читал, охмелевшие слушатели в основном дремали и грезили каждый о своем. Статья за подписью некоего Джона Смита (явно псевдоним) заявила о «бесценном даре» Бланди. В 2017-м Гарриет Гейдж написала статью в «Гардиан», представив поэму в свете своих личных тревог по поводу Деструкции и подняв вопрос о том, почему ее материал не напечатали. Вскоре после этого умер и Фрэнсис Бланди. В интернете поползли слухи о взятке, якобы полученной им от лоббистов ископаемого топлива за то, чтобы утаить шедевр от публики. Мейнстримная пресса не приняла эти подозрения всерьез. Вивиен Бланди была недовольна тем, что ее брак с поэтом нашел в его поэме, как ей казалось, слишком уж недостоверное отражение, и твердо решила препятствовать любой ее публикации.
2021-й стал в одиссее «Короны» важным годом. Мое открытие произошло случайно. Около года назад у участников наших семинаров, посвященных периоду с девяностого по тридцатый, начало складываться искаженное и при этом негативное представление о прошлом. На них явно повлияла Роуз, умеющая излагать свою точку зрения напористо и убедительно. Я же хотел показать им, что не все наши предки были жадными дураками. Угрозы надвигающейся Деструкции видели не только ученые-климатологи, но и миллионы, даже сотни миллионов обычных людей. С неохотного согласия Роуз я включил в учебный план курсовую о противниках использования ископаемого топлива.
Когда наши студенты познакомятся с деятельностью тогдашних протестующих, думал я, их презрительное отношение к прошлому изменится. Такие же молодые ребята, как они, вдохновленные серьезной целью! Поскольку идею подал я, оценивать курсовые тоже выпало мне. Исполнители основательно подкрепили их фотоснимками, видеозаписями, графиками и диаграммами. Сами тексты были полуграмотными, но отвечающими тем низким стандартам, которые спускались сверху: большое количество неуспевающих вряд ли сказалось бы положительно на нашем финансировании. Исходя из своих скудных познаний, ребята сделали все, что могли. Одна робкая девушка по имени Мишель, которая никогда не подавала голоса на семинарах, написала о международном симпозиуме по Деструкции, устроенном в Глазго в 2021 году. Ее реферат пестрел фотографиями протестных маршей. Одна из них привлекла мое внимание. Какой-то подросток в гуще своих сверстников с плакатами нес лозунг «БЛАНДИ БЫЛ ПРАВ». Я увеличил изображение, чтобы рассмотреть его лицо. Разумеется, оно ничего мне не сказало.
Итак, «Корона» покинула свой пергамент и просочилась сквозь поры интернета в недра протестного движения. Я принялся искать имя Бланди на сайтах его активистов и буквально через несколько секунд наткнулся на американский сетевой журнал под названием «Древо Навина». Дата публикации – август 2020-го. «Поэма Бланди, удушенная нефтяными монстрами, была шедевром – по слухам, величайшим из творений, продиктованных жаждой изменить наш образ жизни посредством любви». Я нашел сто семь упоминаний имени Бланди за период с 2018-го по 2020-й и еще шестьсот семьдесят восемь – с 2021-го по 2025-й. Сайты были малоизвестные, запароленные. Один из них, немецкий, – он назывался «Последние люди» и призывал к саботажу – его создатели и вовсе закодировали, так что мне удалось проникнуть туда только с помощью специальной программы, на поиски которой ушло немало сил. В 2030-м вышел первый номер нового датского интернет-журнала, сразу на нескольких языках. Он назывался «Бланди». Почти везде традиционно муссировалась теория нефтяного заговора, лишь подчеркивающая важность поэмы. Несколько ранних упоминаний о ней проскользнули в 2020 году во время пандемии коронавируса: сходство имен спровоцировало попытки привязать одну «корону» к другой. К 2035-му в магазинах уже продавались футболки с черно-белым изображением лица поэта.
Поиски по сочетанию «корона бланди» привели меня также на сайты знакомств. Здесь была связь с понятием «стойкой любви» – брака или романа продолжительностью в сорок-пятьдесят лет. Как по-настоящему влюбленный всегда верен только своей милой, как житейские бури не могут нарушить покой душевной твердыни. Достаточно было заглянуть в любую из множества биографий Бланди, дабы убедиться, что в браке с Вивиен он состоял тринадцать лет, вплоть до своей смерти. Но это не имело значения. Люди в развитом мире жили дольше. Старики делались старше. Уже стало возможным прожить в браке семьдесят, а то и восемьдесят лет – для одних квинтэссенция ада, для других благородная цель. Широкое онлайн-сообщество видело в «Короне» возвышенный манифест, долгий панегирик долгой любви. Один пост начинался так: «Мы бланди-пара, живем вместе уже шестьдесят два года...» О поэте и его поэме говорили, ничего толком про них не зная. В качестве аналогии можно назвать слово Шангри-Ла, которое и теперь употребляется как синоним рая на земле, хотя все уже давно забыли о романе-бестселлере 1930-х, где оно появилось впервые.
Затухание борьбы с антропогенным воздействием на климат в двадцать первом веке объясняют разными причинами. Я бы назвал главной саму Деструкцию. На измученной планете толкались локтями две сотни стран. Некоторые историки связывают начало нового средневековья с вторжением России в Украину в 2022 году, и многие исторические труды завершаются им или берут его за точку отсчета. Я предложил бы на эту роль климатическую войну 2036-го, первую из целого ряда подобных, между двумя ядерными государствами, традиционно враждовавшими друг с другом, – Индией и Пакистаном. Одной из проблем стала вода – когда-то таяние гималайских ледников обеспечивало ее в изобилии. Теперь же, как давно предрекалось, наступила нехватка. Каждая из двух стран была готова уничтожить другую. Мир – воспользуюсь ходовым штампом – затаил дыхание, а когда ты не дышишь, организовывать и устраивать массовые протесты ради декарбонизации мировой экономики и писать об этом книги нелегко. Завязалась традиционная бойня с полным вовлечением пехоты, артиллерии и беспилотников, а ракеты пока что ждали своего часа. Националистический и религиозный порывы слились воедино и там и тут. Милостивый Аллах по одну сторону, разнообразные боги, некоторые со слоновьими хоботами, по другую с равным усердием подзуживали и благословляли свои паствы. Так продолжалось несколько месяцев. Армии вели бои, чередуя мелкие успехи с мелкими поражениями, все висело на волоске, и наконец по подсказке искусственного интеллекта, выбравшего тактику превентивных ударов, полетели ракеты – по две с каждой стороны. Их действие считалось «ограниченным», но более чем миллиона жертв оказалось достаточно: обе стороны отшатнулись в ужасе, и дипломатические миссии поспешили воспользоваться передышкой, чтобы заключить мир.
Тем временем на востоке и западе развивались два других кризиса. В атмосфере хаоса и глобальной непредсказуемости люди думали о выживании – они готовили убежища, уезжали из крупных городов и строили мирные планы. Когда Израиль с Саудовской Аравией объединились и напали на Иран с целью помешать ему создать ядерную бомбу, обнаружилось, что она у него уже есть. В наступившей сумятице над головами трех армий были взорваны несколько тактических ядерных зарядов. И вновь ИИ по обе стороны, жадно и слепо ищущий преимущества, решил, что атака – лучшая форма защиты. Количество убитых исчисляется десятками тысяч, но в точности неизвестно. В Тайваньском проливе затеяли перестрелку китайский и американский флоты. Прошел год с тех пор, как был потоплен американский авианосец – этот инцидент с гибелью двух с половиной тысяч моряков наделал много шуму. На то, чтобы уговорить правительства по всему миру остановить Деструкцию, уже едва ли кто-то надеялся. Фрэнсис Бланди, автор полумифической «Короны», перестал выглядеть в глазах публики жрецом климатических изменений и неумирающей любви, превратившись взамен в пророка биосферы.
По мере того как мировая экономика рушилась и природа восставала против нас, идеи прогресса и даже перемен постепенно меркли. Главной задачей было выжить. Люди цеплялись за то, что могли спасти. В нынешние времена от поколения к поколению почти ничего не меняется, для нас это привычно. Мы приближаемся к стабильности домодернистской эпохи, когда дети могли смело предполагать, что их жизнь окажется похожей на жизнь их родителей и дедушек с бабушками. Наша относительная изоляция обеспечила нам покой, который отдельные чудаки вроде меня считают застоем. Мы не в силах представить себе, каково было жить сто лет назад – в вихре ускоряющихся перемен, порождаемых бурным развитием технологий, новыми системами взглядов и почти непрерывными войнами. Людей ослепляла сама скорость потока событий. Они не успевали сообразить, как извлечь из своих невзгод даже очевидные преимущества. Им претила мысль, что ужасы войны иногда влекут за собой отсрочку приговора, дают шанс исправить ошибки прошлого. Ядерные взрывы в пустынях Ближнего Востока и на пропеченных солнцем равнинах Индийского субконтинента подняли в воздух гигатонны песка и пыли, в том числе мелкой гипсовой, которая образовала взвесь, экранирующую солнечный свет. Земля, упокоившая в себе миллионы жертв, начала остывать. Наступила не та ядерная зима, которую некогда предсказывали ученые, поскольку местные войны не переросли во всеобщую. За пять лет средняя глобальная температура упала почти на два градуса и не поднималась затем еще довольно долго. Были и другие небольшие войны, отвлекавшие внимание. Ошеломленные люди понемногу осознали, что у них появилась «климатическая альтернатива».
Это произошло после очередной катастрофы – Наводнения 2042 года. Давно ожидаемая война между Россией и Западом началась с еще одного превентивного удара, на сей раз направленного, вероятнее всего, на американские военные сооружения в Нью-Мексико. Из-за ошибки в расчетах снаряд упал за четыре тысячи миль до цели. Гигантская водородная бомба швырнула на Европу, Западную Африку и Северную Америку семидесятиметровые волны. Не слишком ли смертоносно для несчастного случая, которым объявили это российские власти? Ответа никто не знает. На спасение оставалось всего несколько часов. Уцелели те, кто доверял своему правительству настолько, чтобы начать действовать, имел транспорт, не угодил в пробку и знал, как добраться до ближайшей возвышенности. Трем четвертям населения вокруг Атлантики не хватило для этого удачи или возможностей. Затопило даже мегаполисы на защищенных берегах. Массы воды, загнанные в устья рек, и последующие страшные шторма навсегда похоронили под собой Лагос, Лондон, Роттердам, Гамбург и бо́льшую часть Парижа. В результате ответных атак Россия лишилась Петербурга, затем международная дипломатия взяла свое. Список исчезнувших городов велик. Погибло более двухсот миллионов. Британия стала архипелагом, ее население сократилось вдвое. Однако ни один из обменов ядерными ударами в двадцать первом веке не привел к мировой войне и истреблению всего человечества. Этим можно утешаться. В конце концов, мы оказались не такими уж безрассудными.
Как ни странно, уже в пределах двадцати лет после Наводнения постъядерное глобальное похолодание породило новый прилив оптимизма. Травмы залечивались, скорбь притуплялась. Коллапс промышленности и мировой торговли катализировал вновь вспыхнувшее стремление к декарбонизации. Призывы сохранить исчезающие флору и фауну, порой сентиментальные и нереалистичные, набирали силу. К тому времени урон, нанесенный биосфере, давно превзошел худшие из прежних опасений. На фоне безнаказанности корпораций, инертности правительств, бедности и вооруженной борьбы начало двадцать первого века поражало разнообразием видов. Страстную романтическую тягу к изобильной природе – или биофилию, если воспользоваться термином, некогда введенным в оборот великим биологом Эдвардом Уилсоном, – было уже не остановить. К моменту Наводнения базу знаний в основном успели оцифровать и распространить по всей планете. Тысячи лет культурного самовыражения смыло без следа, но многочисленные копии в форме нулей и единиц сохранились. Научный взгляд на мир стал возвращать себе былое влияние. Институты быстро восстанавливались и подыскивали себе местечко повыше для защиты от других возможных потопов. Старые мечты, возродившись, заново пробудили интерес к утраченной экологии животных и растений в пятнадцати сонетах «Короны». Второй Бессмертный ужин казался далеким, как двор короля Артура. Любители поэзии не могли противиться соблазну придать поэме, или своему представлению о ней, современный облик. Это был гимн царственной природе.
Поразительно, что поэма, тем более нечитанная, может жить в культуре такой интенсивной жизнью – и что это будет продолжаться десятилетиями вплоть до наших дней. Под конец двадцать первого века, как раз когда загремели войны в Тихом океане (Китай против Южной Кореи, Малайзии, Филиппин и других), исчезнувшая поэма и исчезнувшие возможности сплавились в единую неизбывную тоску по тому, чего уже не вернуть, в сладостную ностальгию, которая не нуждалась в утолении. Многие поэты состязались друг с другом в попытках пересоздать шедевр Бланди своими силами, но публику мало интересовало, кто из них победит. Когда Мейбл Фиск сочинила в подражание утерянной поэме свой венок из пятнадцати сонетов, ее критики, обычно не жалеющие комплиментов, оставили его без внимания. Прозаику, даже самому знаменитому, не след рядиться в одежды великого поэта.
Неведомая, «Корона» была еще прекраснее. Подобно игре света и тени на стенах платоновской пещеры, она представляла собой образец чистой формы, идеал всей поэзии. Любая новомодная версия низвела бы ее в глазах потомков до пошлого унылого настоящего. Смею предположить, что если бы подлинный свиток наконец нашелся, восторги по этому поводу не вышли бы за пределы ограниченного круга ученых. Смысловая уплотненность, сложная образность, «искусное переплетение ямба и хорея в классическом пятистопнике» (Г. Киченер) – на суде широкой публики все эти требования серьезной поэзии обеспечили бы «Короне» смертный приговор.
Фантазия господствует над действительностью – в этом нет ни парадокса, ни тайны. Многие верующие не хотят, чтобы их Бога описывали или изображали. Мы счастливы, пока нам не приходится разбираться, как работают наши электронные машинки. Обожаемые нами книжные герои не имеют плоти и крови. Мы приукрашиваем свою историю как отдельные личности и целые народы, чтобы выглядеть лучше, чем мы есть. Нашей жизнью управляют непроверенные и противоречивые предположения, и мы обитаем в тумане грез, без которых, похоже, не способны обойтись.
Я пишу здесь о глобальных трагедиях исключительно в свете их влияния на «Корону» Бланди. Период «климатической альтернативы» и экологических надежд длился не больше тридцати лет. Третья китайско-американская война, которую долго пытались предотвратить, стала неизбежным следствием тихоокеанского хаоса. Хотя ИИ к тому времени поумнел и навязал сторонам «сдержанную» тактику неядерных ударов, многие знаменитые города были обращены в пепел. Повсеместные эпидемии, голод, засуха, беспрецедентные массовые миграции – ни у кого уже не хватало сил на поэзию и прочие культурные развлечения. Все мечтали только об одном – выжить, и многим не удалось воплотить эту мечту в реальность. За прошедшие с тех пор годы наша численность упала с девяти миллиардов до четырех, и все-таки в нашем более спокойном, или анемичном, двадцать втором веке «Корона для Вивиен» по-прежнему драгоценна – мы, небезразличные, видим в ней талисман для уцелевших и обещание лучшего будущего. Поэма хорошо послужила истории, оставшись чистым листом.
16
Вскоре после того, как я снова переехал к Роуз, мне на глаза попалась стайка бабочек. Очевидно, этот взрыв пестрой мельтешни случается каждый год, но я никогда его не замечал. Однажды на вечерней прогулке я увидел, как собака в прыжке поймала зубами желто-коричневую крапивницу. Это меня потрясло, и я подумал, уж не являются ли переживания и тревоги за мир природы ранним симптомом старения. Дабы почтить память покойной, я выучил несколько простых названий: бархатница, чернушка, буроглазка. Я прочел о коротком жизненном цикле бабочек и узнал, что на всем нашем архипелаге насчитывается целых восемь их видов. Потом выяснил, что во времена Фрэнсиса и Вивиен здесь было пятьдесят семь аборигенных видов, и это снова напомнило мне, как оскудел наш мир. Ранним вечером, когда мы с Роуз шли по траве на пляж, у нас из-под ног вспархивали тучи бледных мотыльков – пальцекрылок. Грустно было позже прочесть, что многие другие июньские мотыльки, которых знала Вивиен, давно вымерли. Моя тема, неотступная, как навязчивая идея, поселила во мне странное недовольство. Оно свербит во мне не переставая – тихий и монотонный гул, шепот тоски. Наше чистое море с черепахами и стайками дельфинов, с гигантскими плантациями мягко колышущихся водорослей не в силах заглушить мысли о том, что Вивиен и ее современники плавали по морям, в которых обитали треска, хек, скумбрия, палтус, тунец, сайда, трехусый налим и десятки других вымерших рыб, чьи мускулистые имена нынче известны только единицам. Это мой Роберт Льюис Стивенсон, переходящий реку не по тому мосту. Одной ногой я стою в прошлом – а может быть, и двумя. Я живу там, в 2014-м или 2025-м, но не здесь.
Наверное, чтобы лишний раз себя помучить, я как-то совершил виртуальную экскурсию по оксфордскому книжному магазину – тому самому, что был за спиной у Вивиен, когда она пересекала улицу, направляясь на поэтический вечер Фрэнсиса Бланди. Свои товары магазин демонстрировал в 2018 году. По цифровым временным отметкам я установил, что в последний раз передо мной эту видеозапись просматривали восемьдесят три года назад. А ради чего было ее смотреть? Разве только чтобы расстроиться. Я расстроился еще сильнее, подумав об Оксфордском море и представив себе, как этот магазин, Шелдонский театр, Бодлианская библиотека и Брод-стрит покоятся в вечных сумерках глубоко под водой, и их известняковые стены медленно крошатся. Но сколько же сокровищ на полках и широких столах показала мне камера, зажатая в чьей-то дрожащей руке! И все свеженькие, недавно изданные! Я бродил по магазину в компании, как мне показалось, молодой и старательной ассистентки. В историческом отделе мне стало за нас стыдно. За один сезон они успевали сделать больше, чем мы за десять лет. Столько книг, солидных и увесистых, с яркими разноцветными обложками, на общие и узкоспециальные темы – и то же самое в отделах с биографиями, научно-популярной литературой и мгновенно устаревающими монографиями о том, кто мы такие, кем были и куда идем. Конечно, сплошь ошибочными, но завораживающими блеском своей интеллектуальной дерзости. Все эти книги сейчас можно вывести на экран в один миг, но с каким наслаждением я побродил бы там, среди стеллажей, чувствуя себя на гребне новизны, интереса и изобилия! В нашем университете средней руки, как и в лучших наших университетах, мы прозябаем в тени щедрого на идеи прошлого столетней давности. Его бархатницы и трехусые налимы – всего лишь грезы. Меня тянет прокричать из окошка нашей с Роуз квартирки на двенадцатом этаже: мы тоже щедры на идеи, мы тоже живем в открытом обществе! Но наше главное удовольствие – следить за регулярными бодрыми сообщениями о том, как наши доблестные спасатели подняли со дна очередные десять тысяч облепленных ракушками автомобилей для сталеплавильных заводов. Мы восхищаемся искусством наших инженеров, когда они создают простые новые телефоны из сложных старых.
Роуз изучает тот же период, но это ничуть не мешает ей радоваться нашему сонному безвременью. Она говорит, что дельфины и черепахи – это прогресс по сравнению с серединой двадцать первого века, когда океан переполняли медузы и вода в нем зацветала полями диаметром в тысячи миль. Она указывает на нашу безупречную бухту в окружении зеленых холмов с жилыми небоскребами. Разве это не прекрасно? Я соглашаюсь. С некоторой дистанции и вплоть до четкого горизонта море, пустое оно или нет, выглядит неизменным на протяжении многих столетий. Но я напоминаю ей о синдроме сдвига точки отсчета. Природа постепенно теряет свою красоту, но при этом незаметно деградируют и сами наши представления о красоте. Я был бы счастлив очутиться рядом с Вивиен, вышедшей из Амбара солнечным весенним утром 2008 года. Она с восхищением описывала местный пейзаж в имейле своей сестре. Но какую-нибудь леди эдвардианской эпохи[32]32
Первое десятилетие двадцатого века.
[Закрыть], перенесшуюся на сто лет вперед, чтобы прогуляться с Вивиен, повергли бы в ужас густые заросли крапивы вместо полевых цветов на обочинах дорог и отсутствие заливных лугов, живых изгородей, вязов и пения кукушки. А рев восьмиполосной автомагистрали и гротескная вереница раскоряченных опор линии электропередач и вовсе показались бы ей воплотившимся кошмаром.
«Поэт-крестьянин» Джон Клэр – тот, кому Вивиен посвятила свою диссертацию, – был одним из немногих певцов природы, хорошо знавших свой предмет. Если бы и он перенесся на сто лет вперед, из начала девятнадцатого века в 1908 год, и совершил экскурсию по округе с той самой эдвардианской леди, то и у него случилось бы нервное потрясение. Рощи вырублены, пастбища с их полевыми цветами уничтожаются плугом, драгоценные болотистые угодья осушены, паровые машины изрыгают вонь, дороги и кишащие людьми города загажены конским навозом, сельская местность поделена на частные владения – весь старинный уклад жизни с его зверями и птицами принесен в жертву маммоне. В доиндустриальные времена точка отсчета дрейфовала медленнее. Римский центурион, перешагнувший через тысячелетие и угодивший в Европу тринадцатого века, удивился бы, обнаружив, что ее обитатели вырубили три четверти своих лесов. Но ему было бы плевать.
Когда мы спорили в очередной раз, Роуз сказала:
– Дело же не только в ежах, или что там еще пропало. Чтобы люди всерьез изменили свое понимание того, что такое благополучная жизнь, понадобилась аграрная, а потом и промышленная революция. За все приходится платить, и мы счастливее, чем компания Вивиен Бланди.
– Я нет.
– Потому что у тебя странное представление о счастье. Это не вымершая скумбрия, Том.
Я пропустил это мимо ушей и ответил, что исчезли три четверти биологических видов и что я не могу отнестись к этому спокойно. Эти животные и растения были нашими спутниками. Без них наше одиночество обострилось.
– Ладно, – сказала она, – сформулирую по-другому. Если бы ты был экологом и трудился над восстановлением исчезнувших видов, твое недовольство имело бы смысл, оно бы к чему-то вело. Но ты университетский преподаватель, как и я. От тебя ничего не зависит. Ты отравляешь себе жизнь просто так.
– Зависит. Я возвращаю в канон великую поэму о природе.
– Ты не знаешь, великая она или нет. И была ли она так уж важна, или это просто твой пунктик? В любом случае, она отправилась туда же, куда и... как назывались те шустрые птички?
– Стрижи.
– И ты сам как-то говорил, что Бланди был не в силах отличить лютик от одуванчика.
– Это здесь ни при чем. «Корона» где-то есть.
– Ее больше нет, Том!
Мы повторяли этот разговор так часто, что он превратился в своего рода ритуал. Она хотела только одного: чтобы я был счастлив. Я соглашался, что слишком много жалуюсь на наш обедневший мир. Он беднел всегда, но люди как-то это терпели. А если она считает, что опус Бланди исчез, – что ж, я найду его, опубликую и докажу, что она неправа. На это она отвечала, что поздравит меня от всей души и будет очень рада, что оказалась неправой.
– Им придется сделать тебя профессором, – добавляла она.
– Тебя тоже, если напишешь введение.
В тот период, поздним летом 2120-го, работать мне было легко и приятно. Я отбросил теории и догадки, положился на везение и прочесывал свой материал случайным образом, не слишком надеясь обнаружить что-нибудь ценное, но черпая удовольствие в других умах, других временах и постоянстве человеческой натуры на фоне радикальных внешних перемен. Она трогала меня, эта древняя будничная переписка Вивиен и Фрэнсиса с гипнотическим отсутствием знаков препинания, явно не предназначенная для посторонних глаз: «я у прачечной ты где?» – и мгновенный отклик: «сейчас буду зонтика нет». Так Фрэнсис с Вивиен искали друг друга в грозу перед тайным свиданием в оксфордширском городке Тейме в 2002 году.
В 2009-м Фрэнсиса вызвали на плановую колоноскопию, и он не мог оторваться от экрана, наблюдая, как камера скользит по его «коралловым потрохам». Его очаровало лекарство под названием фентанил. Потом, прихлебывая чай в комнате отдыха, он сделал заметки к стихотворению об этой процедуре и завершил его на следующий день. Гарри Киченер, которому он показал эти три катрена, посоветовал спрятать их в стол. Бланди ответил по электронной почте: «Согласен. Теперь, когда действие волшебного снадобья кончилось, я вижу, что мои стихи дерьмо во всех отношениях. Но знаешь что, Гарри? Все должны делать колоноскопию каждый день». Ни этого стихотворения, ни заметок к нему в архиве нет.
Еще улов. В 1997-м Перси отправил свой первый имейл. «Надеюсь, ты его получишь. Я легко могу нажать что-нибудь не то. Но все равно, первым делом хочу сказать: люблю тебя». Вивиен, уже набившая руку, отвечает: «Получила! Отлично справился, милый, и ура. Нам не придется больше лизать марки. Я тоже тебя люблю». В 1999-м пришло письмо от невролога – так совпало, что он был скрипачом-любителем и купил себе скрипку у Перси. «Пришли ваши снимки. Волноваться не о чем. Пожалуйста, позвоните мне завтра утром с 7 до 8».
В 2012-м я поехал с Вивиен на шопинг. Она отправилась из Амбара в Оксфорд, чтобы купить себе «отличную рукодельную плиссированную юбку» за полцены в магазине, который назывался «Аннабелинда». Вивиен написала Рейчел: «Было шампанское. Все одновременно веселые и грустные. Кто-то плакал. Этому славному магазинчику сорок один год – а послезавтра он закрывается!»
В 1997-м клиент пишет Перси: «Наконец-то (спасибо вам!) первый выход с ней на публику, Бетховен, Третий Разумовского[33]33
Последний из трех струнных квартетов, написанный Бетховеном по заказу графа Разумовского.
[Закрыть], в Холиуэльском концертном зале[34]34
Концертный зал в Оксфорде, первый в Европе по дате постройки.
[Закрыть]. Мистер Грин, она такая теплая, такая живая и отзывчивая! Я еле удержался, чтобы не подпевать этому изумительному существу у меня в руках. Когда вам попадется кто-нибудь побогаче меня, смело берите с него вдвое больше. Вы бог!»
Двое мужчин сходят с ума по Вивиен. В 1996-м захлебывающееся бумажное письмо Перси (копирую из архива Вивиен): «Что случилось? Все время думаю об этом, чувствую это, переживаю заново. Утром не мог работать. Так чудесно, невероятно, приехать в это новое место с тобой. Еще раз, пожалуйста. Сегодня?» Потом 2002-й, открытка в конверте, Вивиен от Фрэнсиса, копирую из его архива: «Все время думаю о тебе. Похоже, я свихнулся. Куда это заведет? Я должен тебя увидеть».
Были любовники и раньше, в том числе юрист по имени Родерик, а до него студент-аспирант, Тед. Вивиен сохранила только по одному страстному письму от каждого. У Бланди случались приступы ретроспективной ревности, и ей приходилось соблюдать осторожность. Но письма и записочки Перси она рискнула оставить. Мне попалась фотография Вивиен в двадцать с небольшим. Стрижка боб, кремовая блузка и короткая белая юбка, под мышкой три толстые книги. Она стояла на лужайке колледжа, за спиной река – наверное, Черуэлл. В ее взгляде сквозили озорство и вызов, в ее позе с игриво выставленным бедром – то, что она не прочь поразвлечься.
В долгие летние дни за обеденным столом, когда Роуз уходила в библиотеку, я откидывался на спинку стула и грезил. Вивиен была дерзка, ее желания – сильны. Можно ли сказать, что она красивее Роуз? Нет. А умнее? Вряд ли. Но она главная героиня истории, которую я пытаюсь разгадать. И мне она ближе всех. Бланди привлекал меня, но в то же время и отталкивал. Гарри Киченер не нравился своим эгоизмом. Перси был симпатичен, но на нем лежало проклятие, и его мир не включал в себя «Корону». Вивиен знала, где поэма – моя поэма. Вот мы бок о бок на этой лужайке. Сзади, по реке, тихо скользят плоскодонки. Я беру ее за руку, мы обмениваемся легким пожатием, и она рассказывает мне, куда спрятала мою поэму.
С моей стороны было страшной ошибкой сказать Роуз, что мне нетрудно представить, как я влюбляюсь в Вивиен и женюсь на ней. Нашему браку едва исполнился месяц. Я проявил бестактность, а Роуз оказалась не в духе и отреагировала хуже некуда. Я попытался дать задний ход, но только еще больше испортил дело. На то, чтобы вернуть ситуацию в состояние, предшествующее моему опрометчивому признанию, понадобился целый день и множество покаянных слов. Но весь следующий год при малейшем намеке на размолвку она тут же ядовито замечала, что мне было бы приятнее с Вивиен Бланди. Неважно, что Вивиен уже восемьдесят лет как умерла: теперь Роуз знала, что не соответствует моему идеалу жены. Поэтому, заговаривая о своих исследованиях, я старался не упоминать имени Вивиен. В результате она словно ожила, сделалась нашей соседкой и сослуживицей, и притом моей бывшей любовницей, по-прежнему милой моему сердцу. Вивиен посещала меня в моих полуденных грезах. Это я, а не Фрэнсис, ехал в Тейм под проливным дождем, трепеща от сладостного предвкушения. Обида Роуз не была беспочвенной.
Но мы с Роуз жили счастливо, и мне не следует преувеличивать наши трудности. Точнее, мои. Это было настоящее счастье, порой переходящее в экстаз, и мы не однажды говорили друг другу, как изменил и вдохновил нас тот памятный заплыв. Вплоть до второй недели ноября мы купались ежедневно. Роуз заканчивала текущую работу и была очень довольна собой. Ее статья изобиловала хорошими идеями и уместными цитатами. Роуз убедила меня в том, что даже в годы зарождения Деструкции ее нельзя было осмысливать в литературе с помощью реализма. Это не отвечало масштабу проблемы. Я тоже был доволен, копаясь наобум в своих необъятных материалах, вылавливая оттуда разные мелочи для дальнейшего обдумывания и надеясь, что ГИИ, искусственный интеллект под контролем особой государственной службы, – я собирался прибегнуть к его помощи, – подскажет мне, в каком направлении двигаться дальше. Я уже решил опять съездить в Сноудонию. Во всем том, что не касалось работы и любовных утех, между нами тоже царило согласие – мы поддерживали друг друга добрым словом и полезным советом, читали друг другу вслух и много смеялись. Мы даже подумывали завести детей, но к окончательному решению так и не пришли. По выходным мы готовили для гостей. Проходили месяцы без упоминания имени Вивиен, а когда оно вдруг всплывало, мягкий ветерок быстро прогонял это маленькое облачко.
