Текст книги "Что мы можем знать"

Автор книги: Иэн Расселл Макьюэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

Идти ужинать в столовую было поздно. Я съел яблоко, вспомнив стихотворение Бланди о ковент-гарденском жонглере. В 2017-м, когда Фрэнсис умер, в газетных редакциях уже давно лежали готовые некрологи. Популярные СМИ, которым претило обсуждать стихи, вернулись к неувядающей истории о встрече поэта с королевой Елизаветой в 1988 году. Вместо того чтобы поклониться или хотя бы слегка намекнуть на это движением головы, он любезно улыбнулся и приветливо, но сдержанно поздоровался. Он отнесся к ней как к равной, негодовали тогда комментаторы. Позже на вопросы репортеров последовал такой ответ: «По поводу монархии и наследуемой власти я с Джоном Локком, нашим величайшим философом». Он любил цитировать: «монархическая и высшая власть собственно и справедливо принадлежит тому, кто может любыми средствами захватить ее»[38]38
  «Два трактата о правлении», перевод Ю. Семенова.


[Закрыть]. Когда ему указывали, что Локк конфликтовал не с конституционной, а с абсолютной монархией, он пропускал это мимо ушей. В серьезных газетах пропавшая «Корона» была на той стадии не более чем любопытным примечанием. В одном некрологе написали, что Бланди был нашим лучшим поэтом со времен Теннисона. В других упоминались Донн и, конечно же, Элиот. Нрав усопшего многие описывали избитым оборотом, позаимствованным у апостола Павла: «неохотно терпел неразумных». Гарриет Гейдж, должно быть, получила немалое удовольствие, слушая, как ее характеристику «неуклюжий гений с золотым сердцем» повторяют все кому не лень. Один писатель в шутку подивился тому, что у Бланди было так мало жен. «В возрасте за шестьдесят поэты такого уровня обычно имеют за плечами по крайней мере пяток свадеб». Слухи о его тайном гомосексуализме и романе с оксфордским ветеринаром быстро заглохли. Согласно общепринятому мнению, Бланди вполне удовлетворяла последовательная моногамия, но «брак с Вивиен подарил ему не только любовь, но и тихое семейное счастье в знаменитом глостерширском Амбаре, которое он вкушал на протяжении последней дюжины лет. В эту пору он создал свои лучшие шедевры, включая цикл любовных стихотворений, вдохновленных несколькими днями с Вивиен в котсуолдской гостинице».

По мере того как я перечитывал эти статьи, Фрэнсис и Вивиен словно отступали от меня все дальше. Отсутствие реальных подробностей дает замораживающий эффект. Персонаж застывает в картинной позе, точно засиженный голубями памятник забытому генералу. Я предпочитаю того Фрэнсиса, который, не удосужившись поздравить жену с днем рождения, направляется к себе в кабинет, чтобы внести в свой подарок завершающие штрихи, и грызет по дороге яблоко. Впрочем, эта последняя деталь – лишь мое предположение.

Сразу после смерти Фрэнсиса Бланди еще ни у кого не хватало духу сказать, что он был упрямым, тщеславным, самодовольным, равнодушным к чувствам других, мелочным, узколобым, зависимым, высокомерным великим поэтом. В личном пантеоне покойного его собственный бюст стоял на верхней полке рядом с бюстом Локка. Его подарочный свиток имел больше отношения к нему самому, чем к Вивиен, иначе он не стал бы устраивать все это вечернее представление в октябре 2014-го.

Если яблоки и сослужили поэту хорошую службу в трех стихотворениях, для меня их было явно недостаточно. Стрелки часов подходили к десяти, и я всерьез проголодался. В получасе ходьбы от моего жилища был паб, где подавали кое-какую еду в дополнение к безвкусному пиву. Я выглянул в окно. Очередной ноябрьский снегопад, да и ветер, похоже, силен, однако я все-таки решил выйти. Если потороплюсь, успею перекусить чем-нибудь неаппетитным, но калорийным. Для шкафа в моей комнатке не хватало места, а вешалок для верхней одежды в нашем общежитии не выдавали. Я покопался в коробках и отыскал свой самый теплый плащ, который не надевал с тех пор, как в последний раз вернулся из Бодлианки. Ни шапка, ни перчатки мне не попались, а искать как следует не было времени.

На улице еще с прошлого раза лежал шестидюймовый слой снега, и ветер дул свирепый. Я сгорбился ему навстречу и засунул руки поглубже в карманы. В правом был сложенный лист бумаги. Старые записи, подумал я, извлекая его на свет божий. Это оказался смятый конверт, на котором стояло мое имя, напечатанное заглавными буквами. Я замедлил шаг, припоминая, потом сообразил: Дональд Драммонд и его записка с извинениями, переданная через товарища. Я двинулся дальше.

Из еды в пабе могли предложить только картофельно-луковый суп с хлебом и квадратик скользкого протеинового пирога. В понедельник вечером здесь было почти пусто. Я забыл захватить с собой книгу, но не пожалел об этом, поскольку в зале царил полумрак. В дневное время было не светлее: из-за высоких цен на стекло окна обычно делают маленькими. Чтобы чем-нибудь заняться, я вынул письмо Драммонда и увидел целую страницу, заполненную мелким шрифтом, который едва мог разобрать. Действительно, сначала шли пространные извинения за то, что грипп помешал ему со мной встретиться. Но он хотел обсудить важное дело. Недавно у него гостила семья брата, в том числе тихая одаренная девочка четырнадцати лет. Дональд прекрасно с ней ладил. Она часто заходила к нему в кабинет поболтать. Она очень милая и с необычайными способностями к математике, фактически гений. Ее зовут Долли, и она... Бездетный, я досадливо поморщился и отложил письмо. Есть у кого-нибудь хоть один сын, дочь, внук или племянница, которых не считали бы гениальными?

Владелец паба самолично принес мне тарелки и со стуком поставил их на стол. Ему не нравилась университетская шушера. Хлопоты доставляли в основном студенты, но он не видел разницы. Из супа были искусно вытравлены все овощные ароматы. Его могла спасти только щедрая порция соли. Я отправился за солонкой и нашел ее на грязном подносе у двери в мужской туалет. Потом уныло вернулся к ужину. Покончил с ним, но мне не хотелось покидать теплое место. Я снова взялся за письмо.

Увидев бумаги на моем столе, Долли спросила, чем я занят. Когда я ответил, что мы бьемся над загадкой, она заинтересовалась. Я рассказал ей о телефонном номере в дневнике Вивиен Бланди и о том, что его нет ни в одном справочнике той поры. Долли попросила разрешения на него взглянуть. Я выписал ей этот номер. Она устроилась с ним на стуле в уголке моего кабинета, а я вернулся к ответам на электронные письма, которые накопились в моей почте, пока я болел. Через полчаса она подошла и сказала мне, что ей удалось выяснить. После нескольких неудачных попыток она догадалась, что это не телефонный номер, а если так, то ноль в первой позиции можно отбросить. Она убрала его, выписала все цифры подряд – и тут же поняла, что они значат. Долли записала их в стандартном формате. Когда она показала их мне, я невольно вскрикнул. Том, это географические координаты!

Я нашел в интернете старую карту и ввел данные. Усадьба Бланди! Маслодельня! Тогда я вспомнил ту странную запись из дневника 2020 года: «запугол нас четырем». Это явно указание на место: в четырех метрах прямо на север, если считать от западного угла. Очевидно, там что-то закопано. И я сразу подумал о том же, о чем и вы. Пожалуйста, поверьте: я ничего не собираюсь предпринимать. Это ваше по праву. Вы должны добраться до маслодельни или того, что от нее осталось. 51º44´14´´с.ш., 2º4´18´´з.д. Я прошу вас только об одном: немедленно сообщить мне, что вы найдете. По-моему, я это заслужил. Вашу находку надо будет сохранить в безопасном месте под присмотром квалифицированных специалистов. Бодлианка к вашим услугам. И пожалуйста, отблагодарите Долли, желательно плиткой настоящего шоколада (если найдете, конечно). Надеюсь, вы сможете сегодня заснуть. Я точно не смогу.

Я застыл, обуреваемый противоречивыми чувствами. Разумеется, в первую очередь волнением и восторгом; мне не терпелось начать подготовку к путешествию. Но этому письму было без малого два месяца. Драммонд наверняка уже поставил на мне крест и отправился туда сам. Подозрительно, что он не послал мне новое письмо. Должно быть, он сейчас там, вынимает при свете фонарика из ямы в земле сверток с сокровищем, на которое, по его собственному признанию, я имею полное право. А может, сидит за столом и готовит «Корону» к публикации вместе с монографией, где я буду вежливо упомянут. Надо было срочно ввести цифры в компьютер и убедиться во всем самому. Я схватил письмо с конвертом и встал чересчур поспешно, с треском опрокинув стул на дощатый пол. Поднял его и устремился к двери. Хозяин окликнул меня и велел заплатить за еду и пиво. Я рассчитался, а затем преодолел первые полмили по снегу бегом. Зачем, непонятно. Звонить в Бодлианку было уже поздно. Домашнего телефона Драммонда я не знал. Мне предстояла бессонная ночь.

Я сбавил скорость и, еще не успев толком прийти в себя, подивился своей глупости: если этих цифр не нашлось ни в одном справочнике, ясно, что их нельзя считать телефонным номером! У Долли хватило ума сделать этот первый шаг и посрамить меня. А как ошибался я в своих суждениях о Дональде Драммонде, порядочнейшем из людей – если, конечно, его руки не сжимают сейчас мою поэму. Ах, эта милая умница Долли! Я напишу ей письмо с горячими благодарностями – и приложу к нему дюжину плиток настоящего шоколада, если это заморское лакомство еще доставляют на наши острова.

Вскоре я уже приближался к университетским жилым корпусам. В их совокупном свете я видел, как кружатся на ветру снежинки. Следующий вывод напрашивался, и мне пришлось остановиться, чтобы его обдумать. В мире был только один человек, которому я хотел бы все рассказать, единственный, кто мог по достоинству оценить масштаб случившегося и привнести в него правильную долю скепсиса, а также – взглянем правде в лицо – обладал средствами, достаточными для того, чтобы обеспечить экспедицию всем необходимым. Мое равнодушие испарилось мгновенно. Да, я любил ее и, конечно же, не переставал любить все последние месяцы! Я поднял глаза, моргая под усиливающимся снегопадом. Я знал, какое окно в каком высоком здании принадлежит ей. Благословенное место! Свет в ее квартире не горел, и красноречивый мистер Говард, в активном состоянии или посткоитальном сне, находился в моей постели.

20

Часть этой снежной ночи я провел, сочиняя письмо Драммонду. Я извинился за свое молчание, выдумав его причину, сказал, что готовлюсь к экспедиции, и пообещал, что он будет первым, кто узнает ее результаты. Утром я собирался позвонить в библиотеку и проверить, не отправился ли он на поиски сам.

Встав пораньше, я сварил себе кофе и расстелил на полу карту. Гигантские волны 2042-го обрушились на западное побережье Британии, проникли в глубь страны через эстуарий Северна и образовали внутреннее море, со временем поглотившее низину, в которой находился Оксфорд. Затем долгие годы шли сильные дожди, уровень моря поднимался, оно распространялось все дальше на север и запад в долины южной части Котсуолд-Хилс, и там возникло множество островков разной величины. Большинство из них люди давно покинули: добираться туда было трудно, пахотных земель осталось мало, да и те на косогорах, и вдобавок остро не хватало рабочей силы.

В пятый раз я сверился с картой в интернете. Да, вот она – маслодельня, прибежище Вивиен. Я открыл онлайн-архив Государственного картографического управления, выбрал старую карту с масштабом 1:25000 и привычно подивился этим сельским просторам, густой паутине пешеходных дорог, в том числе проложенных добрую тысячу лет назад, величественным лесам, служившим некогда убежищами для лис, и таким крутым холмам, что на них было неудобно даже пасти скот. Сидя в полусне за своим столом, я словно брел по этому волшебному краю, проходя милю за милей по опрятным полям мимо незатейливых фермерских домиков из местного известняка и уединенным тропам меж замшелыми стенами из того же камня и переплетений узловатых древесных корней.

На официальном кадастровом плане масштабом 1:1250 Амбар был показан после реконструкции, когда мелкие пристройки вокруг уже снесли. После того, как Фрэнсис Бланди приобрел этот десятиакровый участок, его границы не изменились. Из дневников Вивиен я знал, что если пересечь широкую лужайку и выйти через деревянную калитку в живой изгороди из кустов боярышника, окажешься на тропинке, которая ведет по зеленому склону вниз, к мостику через речку. Мысленно я много раз проделывал этот путь, и всегда рядом со мной шла Вивиен. На мосту мы медлили, надеясь увидеть, как скользнет в его изломанной тени кумжа, маленькая ручьевая форель.

Я вывел на экран современную карту – с тех пор, как ее создали на основе съемки с нигерийских спутников, не прошло и двадцати лет. Судя по ней, бывший участок Бланди находился теперь на одном из самых крошечных островков – лесистом, крутобоком, примерно три мили на две. Удобного места для высадки я не увидел. Мне требовался катер с опытным капитаном, способным проложить маршрут среди этих островков и не сесть на мель. Очевидно, таких моряков было мало, и услуги их стоили недешево. Я задумался. Попробовать примириться с Роуз и попросить у нее помощи, пока в ее жизни есть Кевин Говард, казалось унизительным. Передо мной стояла высокая цель, однако я еще не потерял остатки самоуважения. Мне не хватало смелости на то, чтобы унизиться снова. Но у кого еще одолжить денег, я не знал. Можно было обратиться за поддержкой в Общество любителей Бланди, но тогда пришлось бы открыть им мой секрет.

Я задремал и проснулся в одиннадцать, за сорок пять минут до моего семинара, первого на сегодня. Надо было спешить. Я попытался дозвониться до Бодлианки, но линия оказалась занята. Сегодня нам предстояло разбирать «Молоточек» Мейбл Фиск – ее раннюю повесть о первой любви. Несомненный шедевр. Дело происходит в Глазго. Восемнадцатилетний сын официанта-итальянца работает в шиномонтажной мастерской. Однажды туда приезжает девушка, его ровесница: недавно ей подарили на день рождения спортивный автомобиль с открытым верхом, и у него спустило колесо. Молодые люди влюбляются друг в друга. Она из состоятельной богемной семьи: мать – художница, отец – популярный джазовый пианист, который немедленно проникается антипатией к бойфренду своей дочери. Тот для него слишком вульгарен. Перед большим вечерним концертом оскорбленный юноша тайком вынимает из пианино отца маленькую деревянную деталь – молоточек. Теперь ми первой октавы не звучит, и музыканту приходится импровизировать вокруг этой ноты. Кончается новелла грустно: влюбленные расстаются и идут каждый своей дорогой, – однако под занавес отец парня, официант, успевает произнести чрезвычайно забавную и трогательную речь. В этой простенькой истории о взрослении, одном из лучших образчиков литературы середины двадцать первого века, уже собраны почти все темы, характерные для более позднего творчества Фиск: любовь, месть, социальное неравенство и этическая чистоплотность. Только настоящий мастер способен вызвать такой смех сквозь слезы. Только Шекспир мог бы додуматься построить финал на выступлении такой уморительной фигуры, как официант с шотландско-итальянским акцентом. После лирических сетований он дарует маленькому коллективу действующих лиц свое прощение. В этом столько тепла, мудрости и юмора!

Я опоздал к уроку всего на несколько минут. За две недели, отпущенные на подготовку, в книгу заглянула почти половина студентов – гораздо больше обычного, – хотя никто не сумел одолеть все девяность шесть страниц. Прочесть всю книгу целиком и составить о ней свое мнение, пусть даже отрицательное, – задача для моих ребят непосильная. Говорил в основном я, стараясь добиться отклика от умов робких и вялых, равнодушных ко всем литературным изыскам. Но я привык к их манере, и она меня не смущала.

После очередной встречи с прозой великой Фиск я в приподнятом настроении отправился перекусить. На семинаре я прочел студентам несколько пассажей, надеясь, что они услышат в них то, что слышу я, и их потянет к ее сочинениям. Судя по лицам двоих-троих из них, у меня могло что-то получиться. Я искал глазами Роуз. С надеждой и страхом. Обычно она ходила на ланч приблизительно в это время. У меня не было никаких планов – я думал найти ее, а дальше как сложится. Я спустился в вестибюль и тут же заметил ее. Она шла за какой-то шумной компанией, но отдельно. Полагаю, я надеялся увидеть на ее лице открытое выражение – не столько дружелюбное, сколько любопытное. Но она выглядела скорее кисло. Отступив назад, она придержала для меня дверь. Я прошел туда и обернулся.

– Ланч? – спросила она.

– Да.

– Меня не приглашаешь?

– Пойдем поедим.

– Я так посижу.

Факультетская столовая была слишком маленькой для нашего штата сотрудников, и в ней всегда стоял гам. Мы отыскали столик, заляпанный и замусоренный объедками. Очистили его и сели. Она спросила, как я. Я сказал, что нормально. Нам приходилось повышать голос.

– А как там Кевин?

– Я же тебе сказала.

– Что?

– Когда мы говорили в последний раз. Все кончено.

Я покачал головой. Мне в это не верилось.

– Ты меня не слушал. Неважно. Еще в сентябре. Это была история на две ночи.

– Я могу насчитать как минимум три.

Она поморщилась. Я должен был помнить о своей цели.

– Какая разница. Две, три... Я его выгнала.

Я пожалел, что смотрел так мало старых мыльных опер. Мог бы позаимствовать оттуда нужные реплики. Но то, что я сделал дальше, пожалуй, вполне укладывалось в традицию. Или даже превосходило ее. Я пожал плечами, вынул письмо Драммонда и протянул ей. Пока она читала, я внимательно следил за ее лицом. Мне нужно было сохранять суровость. Казаться неумолимым, но готовым уступить.

Она подняла взгляд.

– Это поразительно!

– Это интересно.

– Ты с ума сошел? Это потрясающе. Ну конечно! Такой идиотский поступок абсолютно в духе Вивиен. Закопать ее и оставить на произвол судьбы. Твой библиотекарь прав. Там должна быть поэма!

Я снова пожал плечами.

– Возможно.

За соседним столиком раздался взрыв смеха: там рассказали анекдот. Роуз приходилось кричать.

– Да что с тобой такое, Том? Посмотри на дату. Прошло два месяца! Какая-то гениальная школьница и ее дядя поднесли тебе это на блюдечке, а ты сидишь тут как ни в чем не бывало. Надо туда ехать!

Я посмотрел на нее, улыбнулся и выдержал ее взгляд. Я тоже был гением. Я сказал:

– Поедем со мной.

В тот же день, в перерыве между семинарами, я наконец дозвонился в Бодлианку. Сначала известие, которого я боялся – потом облегчение. Мистер Драммонд не выходит на работу уже несколько недель. Он опять заболел и теперь медленно идет на поправку. Ждем, что вернется в течение месяца. Неловко радоваться чужому несчастью, но я ничего не мог с собой поделать. Сокровище в безопасности! Я отправил второе письмо с пожеланиями скорейшего выздоровления. После занятий я пошел в квартиру Роуз. Или в нашу? Путь к воссоединению не был гладок, ибо тем же вечером мы затеяли новую ссору, в которой я поднялся до оперного пафоса, вещая о доверии в браке и о том, как она погубила наш. Мы закончили в восемь, как раз к ужину. Я продолжал притворяться, что поездка туда, где когда-то стоял Амбар, – ее идея. Я был лентяем, которого приходилось убеждать. Но нам понадобится судно с малой осадкой, сказал я ей, и умелый капитан со знанием района. Это обойдется недешево. Готова ли она к таким тратам? Она улыбнулась и положила свою руку на мою. Я ответил пожатием, но мы еще не созрели для деклараций любви. В тот вечер мы расстались с целомудренным, но дружеским поцелуем, и я отправился спать через улицу в свою каморку.

Наутро мы встретились опять у нас на кафедре. Теперь Роуз держалась со мной по-другому, но я живо сообразил, что она просто вновь стала прежней. То, как она вела себя вчера – пылко уговаривала меня поторопиться с поездкой, нежно брала за руку, – было с ее стороны формой раскаяния. Сегодня эта стадия уже миновала. Когда мы устроились на протертом диванчике в нише у автомата с травяным чаем, Роуз начала с предупреждения, что если Вивиен не позаботилась всерьез о сохранности своего сокровища, от него в лучшем случае осталось пятно засохшей плесени. Если она спрятала пергамент в деревянный футляр, искать больше нечего. Роуз изложила мне свои условия. Капитан, которого мы наймем, получит половину гонорара вперед, а вторую – после того как вернет нас обратно в целости. Она связалась с Управлением земельных отношений. Та территория принадлежит военным. Если нам велят ее покинуть, мы подчинимся. Роуз объяснила, что спорить нельзя: даже простой солдат имеет право нас арестовать. Отправиться в путь мы сможем не раньше середины марта, когда университет закроется на «перерыв для чтения», который и студенты, и преподаватели воспринимают как дополнительные каникулы, хотя предназначен он для подготовки курсовых. В эту пору световой день еще по-зимнему короток, и чтобы увеличить время на раскопки, мы должны будем взять с собой мощные фонари вроде тех, какими пользуются строители. Их еще надо найти. У Роуз есть подруга, которая живет недалеко от порта Мальборо; она пишет картины и делает скульптуры из природных материалов. У нее свой маленький катерок и знакомые в гавани, так что отыскать нужного нам капитана не составит труда.

Предложения Роуз были разумны, и я согласился со всеми. Чтобы получить свое с помощью ее денег, я уступал ей лидерство. Честная сделка. Раньше она была изменницей, теперь я в свою очередь покорно ожидал ее прощения, хоть и притворялся, что это не так. Даже эта странная перемена ролей меня не беспокоила. Главное, что лед тронулся. Однако самый важный пункт в своем списке Роуз приберегла напоследок.

– Как мы ее найдем? Джи-пи-эс больше нет.

Она была права: несколько месяцев тому назад эта система отказала окончательно. Старые низкоорбитальные спутники постепенно приближаются к Земле и сгорают в атмосфере. Редкие специалисты, которые могли бы их заменить, заняты другими проектами, да и необходимых материалов, как обычно, не хватает.

– Очень просто, – сказал я. – Определяем направление по компасу на два ориентира, и там, где линии пересекаются...

– Ты же видел карту, Том. Мы будем в лесу. Там нет никаких ориентиров.

Я не хотел сдаваться.

– Ладно. Отметим место на нигерийской карте. Капитан будет знать, где мы пристали к берегу. Дальше пойдем по компасу. Расстояние отмерим шагами. Мой большой шаг как раз около метра.

– Мы будем ползти в подлеске на четвереньках.

Я имел смутное представление о секстанте и хронометре, но помнил, что для них нужны то ли звезды, то ли полуденное солнце, то ли горизонт в открытом море.

– Тогда не знаю, – наконец сказал я. – Надо спросить у геодезистов.

На этом наше совещание завершилось. У нее был семинар по Афре Бен, а я вернулся в свою келейку и сел писать заявку на грант в связи с неделей Одена на нашей кафедре. В этот раз мы обошлись без поцелуя.

Подготовка к путешествию связывала нас, но в остальном между нами почти ничего не происходило. Тем не менее однажды в начале декабря я ненадолго очутился в ее постели. Это не было бурным счастливым воссоединением – скорее осторожной проверкой. Мы слишком хорошо знали друг друга, чтобы не суметь быстро добиться взаимного удовольствия, но в этом получасе была и капля грусти. Мне почудилось в нем что-то вроде товарищеской поддержки или даже соблюдения договорных обязательств. Мы затеяли общее дело, требующее обмена любезностями. Затем, когда мы лежали бок о бок, Роуз – словно желая усугубить грусть – поведала мне, как все кончилось у них с Кевином Говардом. Было утро. Они сидели друг напротив друга на ее кухоньке и пили кофе. Несколько минут он молчал, подперев голову рукой и глядя в чашку. Потом сделал роковое заявление. Он ее любит и всегда будет любить, хочет жить с ней, жениться на ней и вырастить вместе детей.

– Мне пришлось осадить его. Каждое слово впивалось в мою кожу будто крючком. Он сказал, что ему видятся три беременности почти без промежутков. Он не спрашивал, а сообщал, точно его планы налагали на меня какие-то обязательства. Как можно мягче я ответила, что ничего этого мне не надо. Но он не слушал меня и начал снова. Дети, брак, любовь до гроба, полное слияние душ. В конце концов мое терпение иссякло. Я сказала: «Кевин, просто уйди». Это его ошеломило. Я открыла дверь и встала рядом. Дождалась, когда он выйдет, и проводила его взглядом. Какая-то пара ночей, и что он о себе возомнил? Поразительно! Я слышала, как он что-то крикнул в коридоре по дороге к лифту. Мне было стыдно. А лучшее средство от стыда, похоже, злость.

– Он еще ребенок, – сказал я. – Черт возьми, Роуз, так зачем ты это устроила? Решила вылететь с работы?

Плохие вопросы. Она отвернулась и, к счастью, смолчала. Ее ответ стал бы сигналом к очередному раунду. Позже я обдумал ее рассказ. Тот факт, что мой соперник и обидчик самоустранился так оперативно, не мог не принести некоторое удовлетворение. Но вместе с тем рассказ Роуз заставил меня чуточку – самую чуточку – пожалеть Кевина Говарда. Умный, неопытный, на удивление миловидный юноша отчаянно влюбляется. Словно во сне, он видит сверкающую конечную остановку, дальше которой его одиночеству следовать не придется. Минувшей ночью его обнимали нежные руки Роуз. Их близость теперь максимальна, и он знает: она поймет. И выпаливает: три ребенка подряд, такие близкие по возрасту, что им всегда будет весело проводить время вместе и даже игрушки у них будут общие. Он блаженствует в солипсическом экстазе. Но Роуз встречает его волшебные планы с необъяснимой неприязнью и отнимает у него свою любовь. Мало того – она его выгоняет! Он несет свое горе по тесному коридору к лифту, который низвергнет его обратно в равнодушный мир. Если верить «Потерянному раю» Мильтона, Адам, изгнанный Богом из Рая, покинул его рука об руку с Евой. Кевину Говарду повезло меньше.

Эта история казалась знакомой, прилипчиво близкой. Я был Перси Грином, влюбившимся в Вивиен, а потом оторванным от нее болезнью. Или самой Вивиен, влюбленной в стихи Бланди, а потом открывшей за ними не лучшего человека. Или Фрэнсисом, который так восхищался своими пятнадцатью сонетами, что не мог трезво о них судить. Или Роуз, рискнувшей нашим счастьем ради ерунды. И всеми ими разом во мне одном, влюбленном в несуществующую Вивиен. Ах, наша близорукая маленькая компания! Как трудно видеть ясно, когда тебя переполняют чувства!

Рассказывая, как Говард исчез из ее жизни, Роуз, возможно, предостерегала и меня. Но я не собирался давить на нее, требуя, чтобы она рожала. Раньше мы уже думали, не завести ли нам ребенка. Она была не то чтобы против, я – не то чтобы за. У нас хватало других забот. Решение откладывалось. Сейчас, на пороге сорока пяти, я ощущал бо́льшую заинтересованность. Но наша семейная жизнь не задалась. Простил ли я Роуз? Не совсем. Однако я хотел быть с ней. Хотела ли она меня? Я этого не знал; она тоже. Нас ждали серьезные испытания. Но ничего нельзя было обсуждать, пока мы не вернемся из экспедиции – причем непременно с успехом. С совместными неудачами мы справлялись неважно.

Рождество Роуз встретила с друзьями в Чилтерн-Хилс. Я провел эти дни большей частью в одиночестве, иногда коротая вечерок за бокалом в обществе своего соседа Сирила Бейкера. Перечитывать последний роман Фиск, разглядывать карты и составлять перечни всего необходимого для путешествия – этого мне было довольно. В январе приятельница Роуз нашла для нас катер с малой осадкой, но работа мешала нам встретиться с его капитаном и обсудить условия. Мы не умели оценивать капитанов и их суда и не представляли себе, сколько продлится наша экспедиция. Мы не знали, какое снаряжение нам удастся купить в порту. Никто из геодезистов не смог подсказать мне надежный способ отыскать Амбар по координатам.

Наступил перерыв для чтения, и те, кто любил книги, перестали читать. Благополучно преодолев море Уилд, мы добрались на пристань Болл-Хилл еще до полудня. Стоял антициклон, было свежо и ясно – ради такой погоды стоило потерпеть холод. Электровелосипедов в прокате не осталось, и мы взяли обычные, с дубовой рамой. Ехать бок о бок знакомым маршрутом среди пологих меловых холмов и болтать по дороге было чистым удовольствием. На одном подъеме я устал крутить педали, слез и пошел пешком: сказывалась наша разница в возрасте. Роуз дожидалась меня на пригорке. «Тише едешь – дольше жить будешь», – сказал я, догнав ее. Она весело рассмеялась.

Такого гама и суеты, как в тот день, я не видел на набережной Мальборо сколько себя помнил. Мы подошли к костру в окружении бочек, служивших столиками, и отведали только что испеченных пирожков с угрем. Метрах в пятидесяти от нас играли на волынках четверо уличных музыкантов. Слишком близко, слишком громко. Казалось, что мир переполнен людьми. Во времена Бланди людей на свете было гораздо больше, но Фрэнсису и Вивиен почему-то жилось просторнее. Именно там, у бочек, я заметил в Роуз кое-что необычное и сообразил, что пару раз уже видел это раньше. Когда мы доедали пирожки, я поймал на себе ее взгляд, странный и словно бы оценивающий, как будто она впервые пыталась понять, что я за человек. Мы встретились глазами, и она тепло улыбнулась – той, прежней улыбкой.

– Что?

Она пожала плечами.

– Ничего. Просто смотрю.

Ей сказали, что наше суденышко, «Морячка», пришвартовано около стопятидесятифутовой двухмачтовой барки под названием «Грация». Мы долго искали эту барку, а когда нашли, никакой «Морячки» рядом не обнаружили. После дополнительных поисков и неверных подсказок какого-то матроса, преисполненного самых лучших намерений, мы наконец на нее наткнулись – она стояла на причале в илистой протоке, похожая на старый рыбацкий баркас из детской книжки. Признаков капитана нигде не было. Довольно скоро мы начали мерзнуть, оставили записку и пошли за покупками. Мы опасались сложностей, но нам повезло: на краю набережной был трехэтажный хозяйственный магазин, где торговали всякой всячиной. Наверное, те, кто идет в свой первый поход, всегда экипируются чересчур основательно. Вилы, лопата, совок, пила, веревка, шпагат, большие рюкзаки, фляжки, спальные мешки, компас, сухие пайки, запасная карта и палатка – все казалось нужным. Еще мы купили воск, насадки с шипами на ботинки, свисток, мышеловку, гвозди, колышки для палатки и массу других вещей, которые потом ни разу нам не пригодились. Все, что работает на электричестве, – редкий и дорогой товар. Наш компромиссный выбор пал на два ржавых налобных фонарика вроде шахтерских. Мы набили рюкзаки доверху. Я взял вилы, пилу и лопату, и мы потащили все это назад к судну. По дороге я заметил деревянную лавку с вывеской, на которой предлагались специи, кокосы и прочая экзотика. Оставив Роуз сторожить мой груз, я забежал туда и вышел, торжествующе подняв в руке двухсотграммовую плитку темного шоколада для Долли. Позже мы подсчитали, что она обошлась мне примерно во столько же, сколько я получаю за три часа преподавания.