Текст книги "Что мы можем знать"

Автор книги: Иэн Расселл Макьюэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Перси прервался, чтобы спросить о Марте. Я ответила, что все плохо, а в деталях объясню потом. Сначала мне хотелось рассказать ему о Кристофере. Эмоционально опустошенная, я рассказала все безжалостно, будто карая себя подробностями, хотя, слава богу, уже ничего не чувствовала. Я хотела передать Перси каждое ощущение, каждый жест, фразу и выкрик, все настроения и их смену, полную отрешенность ребенка, свирепое упорство похитителя, сказочное появление полиции и то, как его схватили за лодыжки, за ноги в черных носках, и выдернули из-под автомобиля, «точно гнилой зуб», и как его белая рубашка замаралась в лужице машинного масла. Замаралась! Прежде я в жизни не употребляла этого слова. Перси внимал сосредоточенно, чуть склонив голову, будто ему приходилось напрягать слух, и порой слегка морщась, будто я карала подробностями не себя, а его. Ах, это большое, славное чернобородое лицо с гримасой сострадания! Знай он, что́ я от него скрываю, ему было бы еще больнее.

Когда я закончила, он положил свою руку, свою тяжелую лапищу, на мою, чуть повыше запястья, и сжал ее. Глаза его блестели.

– Многие поверили бы этому типу, чтобы не связываться. – Он покачал головой. – Какая смелость, Вивиен!

– Полицейский забрал мой фотоаппарат.

– Они его вернут.

Позже, в постели, было счастьем обнимать его и снова поражаться этому почти комическому сочетанию – какой он огромный и нежный одновременно. Но потом, когда он заснул, я лежала на боку спиной к нему и думала, как завтра вечером встречусь с Гарри. Мне надо было его увидеть. Я ничего не могла с этим поделать. И с собой тоже.

*

Мой отец был гражданским летчиком. Кому-то такой выбор профессии кажется смелым и незаурядным, а кому-то даже отчаянным, но мы с моей сестрой Рейчел ничего особенного в этом не видели. Когда пассажиры рассаживались по местам и слышали спокойный, уверенный папин голос, о лучшем капитане они не могли и мечтать. Прямой, педантичный, непреклонный. Он умел совершать долгие рейсы через Атлантику и знал, что такое хорошо, а что такое плохо. Он родился в 1929 году и был, думаю, человеком своего времени. Его не слишком заботило образование дочерей, но он возлагал большие надежды на нашего младшего брата и не пожалел денег на репетиторов, чтобы устроить его в престижную частную школу. Мы с Рейчел не могли припомнить, чтобы отец хоть раз отвел ее или меня в сторонку для серьезного разговора. Как правило, он игнорировал нас или отчитывал. В Винчестере у бедного Сэма дела сразу пошли неважно, и через два года его оттуда выставили. Не то чтобы мы сильно переживали, поскольку в детстве достаточно натерпелись, во всем пропуская брата вперед и получая от нашего отца-летчика распоряжения помочь матери со стиркой или мытьем посуды, пока он с сыном смотрит по телевизору крикет. Как и мама, мы считали само собой разумеющимся, что порции Сэма за столом щедрее наших, хотя физически он меньше, что его приключения значат больше того, о чем пытаемся рассказать мы, и что когда он о чем-нибудь говорит или просто чешет языком – а это случалось часто, – отец осаживает нас взглядом. Бедняга Сэм! При таком воспитании кто угодно вырос бы самодовольным и узколобым нахалом, который считает, что все вокруг ему должны, пока житейские невзгоды не выбьют из него это заблуждение.

Нас спасали только частые папины отлучки. В эти дни, оставшись в чисто женском обществе, наш братец заметно сникал, и жизнь становилась сносной. Тем временем оказалось, что государственное образование имеет свои плюсы. Мы с Рейчел получили стипендии на учебу в университетах того уровня, какой предназначался для Сэма. Мы много читали, любили кино, ходили по театрам и музеям. От нас ничего не ждали, и мы никого не могли разочаровать – в отличие от Сэма, у которого после двадцатилетия началась сплошная полоса неудач. Мир за нашими воротами не замирал в молчании, чтобы его выслушать. И порции ему там выдавали не слишком щедрые. Преодолев банальные увлечения алкоголем и наркотиками, он вышел из них геем и гораздо более симпатичной личностью. Сейчас меня передергивает от жалости и стыда при мысли о том, что после смерти мамы, когда нам было уже за тридцать, мы, все трое, покинули отца – Сэм от обиды, а мы из равнодушия. Он жил один. Иногда, на Рождество или на день рождения, мы навещали его, но никогда не приезжали к нему вместе. «Твоя очередь!» – говорили мы друг другу. Перед его смертью я не звонила ему четыре месяца. Он даже не сказал нам, что болен. Чувство вины стало его прощальным подарком.

Нам с Рейчел не удалось пройти через все это без хронических душевных травм. У нее они были очевидны. Впервые встретившись с ее мужем, я еле удержалась, чтобы не захихикать. Она вышла за нашего отца! Тот же убогий эмоциональный диапазон, та же манера вечно морализировать и осуждать, а при слабом освещении даже внешнее сходство. Как и наша мать, Рейчел беспрекословно слушалась мужа и в итоге серьезно заболела, но, не в пример ей, выжила. В моем случае травмы – те, что на поверхности, – тоже выглядят комично. Во-первых – что, впрочем, не такая уж редкость, – тяга к мужчинам постарше. Все те же тщетные попытки снискать вожделенную похвалу отца? Подобные объяснения в духе «ну конечно!» давно меня не убеждают. Их в принципе невозможно доказать. Вместо этого вы останавливаете выбор на гипотезе, которая кажется логичнее или больше вам нравится. Другая травма: из-за того, что меня с раннего детства до поздней юности приучали убирать, пылесосить, стряпать, мыть посуду и гладить отцовские и братнины рубашки, все это вылилось в своего рода манию, превозмочь которую мне удалось лишь однажды и с шокирующими последствиями. За исключением тех нескольких месяцев, у меня никогда не хватало на это духу. Если я видела где-нибудь непорядок, то безвольно шла туда и устраняла его. До тех пор меня постоянно грызла смутная тревога, какое-то ощущение незавершенности. Я начинала волноваться, если стираные рубашки Перси долго лежали неглажеными, если диванные подушки долго не взбивались или посудомойка не разгружалась. Когда вокруг царил порядок, в душе у меня наступали мир и покой. Я не могла читать в одной комнате с незастеленной кроватью. Я любила готовить, но знала, что у меня нет выбора. Стыдно вспомнить, сколько своих любимых я обслуживала и как быстро они привыкали воспринимать это как должное.

Что заставляет меня перейти к более глубокой травме. Слишком многие из этих парней и взрослых мужчин были засранцами. И снова я ничего не могла с собой поделать, во всяком случае поначалу. Это было сильнее меня. На ранних стадиях романа я подмечала в любовнике какой-нибудь эмоциональный изъян, что-нибудь мелкое или недостойное, и это меня притягивало. Я бросалась к нему, как к стопке грязной посуды. Но я не из тех женщин, что ищут, кого бы «спасти». И не мазохистка. Я просто... трудно объяснить. Несмотря на отвращение, меня заводили жалкие съемные комнаты, посеревшие простыни, а на них – снисходительный партнер. Теперь я вижу, что мое прошлое буквально кричит: спасибо, что пренебрегали мной!

Обратное было предсказуемо. Порой в меня влюблялись самые добрые, славные и чуткие мужчины. Я давала им от ворот поворот, и они откликались на это молчаливым отчаянием или недоуменными мольбами. Они нравились мне, но на мой вкус им не хватало кислинки. Мне было стыдно, что они не привлекают меня в сексуальном смысле, но не могла же я сказать: послушай, ты слишком мил, слишком внимателен, и твое общество слишком приятно, поэтому оставь меня в покое. Взамен я предпочитала тихо уйти в туман.

Так что мой отец не умер. Он жил у меня в голове, обходя мои нейронные укрепления «величавым шагом», как тень отца Гамлета, не требуя мести, но щедро наполняя мой социальный мир едким презрением женоненавистника и столь желанным мне мужским равнодушием. Конечно, я не преминула пропустить все это сквозь жернова психоанализа. Я изучила свои комплексы со всех сторон и точек зрения. Вдобавок мы с Рейчел вели долгие разговоры о своем детстве. Как удобно иметь под рукой свидетеля твоего прошлого! В конце концов я решила, что знаю себя достаточно хорошо, чтобы бросить своему призраку вызов и изгнать его. Но я ошиблась. Самопознание не гарантирует исцеления.

Прошло много лет. Грянула катастрофа, и я дойду до этого позже. Я стала преподавать, и к тридцати семи годам все еще катилась по старой дорожке, по уши в романе с человеком, до которого невозможно достучаться. Гарри Киченер был женат, эмоционально ущербен, полностью занят собой. Куда уж лучше! В то же время назло себе и наперекор своему искалеченному естеству я приняла любовь чудесного заботливого Перси Грина, уважаемого скрипичного мастера, джазового музыканта по выходным и идеального товарища на всю жизнь, и согласилась выйти за него замуж.

Постепенно я развязалась с Гарри Киченером. Мы с Перси съехали с квартиры на Линтон-роуд и поселились в Хедингтоне, на маленькой улочке рядом с главной дорогой. Нам было замечательно друг с другом. Никакого притворства с моей стороны. Мы были счастливы, и будущее казалось безоблачным. Перси построил во дворе добротный сарай под мастерскую. В первые же месяцы поступили два хороших заказа на скрипки и третий – на альт. Моя книга о поэте Джоне Клэре вышла и удостоилась одобрения в узких кругах. Домик наш был мал, явно маловат для Перси, а лестница несуразно крута, но нам это не мешало. Рейчел приехала погостить со своим первенцем Питером, тогда шестилетним, и он нам страшно понравился. Мы устраивали ужины с друзьями на недоделанной кухне. Муж с женой, мы пустились бродить по всему Оксфордширу. Перси сколотил из старых дубовых досок кровать, и в тот же вечер мы занялись на ней любовью. Я с удовольствием преподавала в колледже. Мы жили в основном на мое жалованье и кое-как справлялись. Счастливая жизнь, все ново и свежо.

Но иногда, оставшись одна, я думала о Гарри и спрашивала себя, не был ли мой брак ошибкой. Мы расстались спокойно, как люди, умудренные опытом. Мне было любопытно, не бросит ли он вскоре свою жену, Джейн. Я подозревала, что у него новый роман, и это меня беспокоило. Мне хотелось знать наверняка. Когда я объявила ему о своем предстоящем замужестве, он выразил недовольство. Меня рассмешили такие очевидные двойные стандарты, и он признал мою правоту. Теперь наступил мой черед вести себя неразумно. Мне было хорошо с Перси, но я нуждалась в Гарри. Три раза в неделю он ездил на электричке в «Тернбуллс», свое лондонское издательство, а все остальное время работал у себя дома в Джерико. Наши маршруты практически не пересекались.

К 1998 году связь заметно не развивалась вот уже лет сто. Телефон по-прежнему был последним изобретением, которым пользовались все. Электронная почта появилась недавно, и я завела себе ящик три года назад, но Гарри, как и большинство его ровесников, до сих пор упирался. Его раздражала сама эта тема. Он всегда прекрасно обходился без этих дурацких имейлов, так почему он должен мучиться с ними теперь? Капитализм, напомнила я ему, все время изобретает что-то новое и создает у нас новые потребности. Мы на пороге цифрового века. Гарри объявил это вздором, на который клюет только недалекая публика. В университете мои коллеги постарше с жаром доказывали, что электронные программы обработки текстов убьют литературу. Я боялась, что если позвоню Гарри, трубку поднимет Джейн. На работу ему я звонить не хотела. Он не был связан ни с одним оксфордским колледжем и не имел анонимной ячейки для писем на проходной. Так что выйти с ним на контакт я могла только через старую добрую обычную почту.

Я отправила вежливую открытку, позаботившись о том, чтобы упомянуть Джейн в приветствии, но обойтись без имени Перси в подписи. С опозданием поблагодарив их за свадебный подарок, вок с антипригарным покрытием, я выразила надежду вскоре с ними увидеться. Отсутствие восторгов по поводу моего нового статуса было скрытым сигналом для Гарри, но я также предполагала – как потом оказалось, правильно, – что он не даст себе труда прочесть открытку.

Что я сказала бы в ту пору, если бы меня попросили отложить мой психоаналитический детерминизм в сторонку и охарактеризовать этого человека? Что ж, как любовник он был на десять лет старше меня, не такой нежный, как Перси, но действующий с какой-то бесстрастной и расчетливой отстраненностью, которая волновала... которая находила отклик где-то в глубине... стоп, все не то. Он выворачивал меня наизнанку, не знаю почему. В целом у него была своя аура. Высокий, с яркой выразительной внешностью, чем-то напоминающий Стивена Спендера, он прекрасно говорил, читал все на свете и все это помнил, остроумно шутил и, если вам удавалось зацепить его внимание, умел слушать.

Его сестра была замужем за знаменитым поэтом Фрэнсисом Бланди, для одних уступающим только Шеймасу Хини, а для других – никому. Гарри Киченер тоже писал стихи – по общему мнению, никуда не годные, поскольку питал слишком большое пристрастие к малоизвестным непереведенным цитатам из классики и невнятным аллюзиям. Со временем я поняла, что, гордясь своим родством с Бланди и продвигая его творчество, он вместе с тем завидовал славе шурина и рассчитывал когда-нибудь вознестись над ним. Как редактор поэзии в «Тернбуллс» Гарри формировал вкусы поколения. Известный литературный деятель, не имеющий ничего общего с университетом, – редкая птица в Оксфорде. Поговаривали, что он отверг приглашение на работу в колледж Олл-Соулз. Еще больше удивляло некоторых, что в разные годы Гарри отказался от права посещать обеды в Мертоне, Крайстчерче, Магдалине и других колледжах, включая наш. Единственное, что связывало Гарри с университетом, случилось много лет назад, когда ему довелось поиграть в «настоящий», или королевский, теннис на корте напротив Мертона. Он как-то сказал мне, что это были лучшие два часа в его жизни. Вот и еще одна его черта: он хорошо играл в теннис. В молодости он выступал за команду графства и даже в сорок с лишним еще оставался в отличной форме.

Через три месяца после моей открытки мы наконец встретились, причем не совсем случайно. Меня пригласили прочесть лекцию о Джоне Клэре в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Это была наша с Перси первая разлука после свадьбы, и мы драматично, со слезами и долгими объятиями, попрощались на хедингтонской остановке экспресса, идущего в Хитроу. Моя лекция входила в хорошо оплачиваемый цикл и представляла собой крупное событие, по крайней мере для меня. Прежде я уже выступала с лекциями в Нью-Йоркском университете и Хантерском колледже, но на сей раз мне назначили гонорар в тысячу долларов. Послушать меня пришло пятьсот человек, вопросы в конце были умными и доброжелательными, меня наградили громкими аплодисментами, и я завершила день крайне довольная собой.

На следующее утро за завтраком в гостинице я прочла в «Нью-Йорк таймс», что на этой неделе здесь проходит ежегодная международная книжная ярмарка. Не раздумывая ни минуты, я взяла такси и поехала на запад, в гигантский выставочный зал на Гудзоне. Даже с планом ярмарки в руках я целых полчаса пробиралась в плотной гудящей толпе, прежде чем отыскала стенд «Тернбуллс». Должно быть, я прошла мимо миллиона книг, по большей части новых. И наконец увидела того, кого рассчитывала увидеть, – спиной ко мне, вежливо наклонившегося к своей собеседнице, миниатюрной женщине с резкими чертами лица, которое показалось мне знакомым. Я замерла у стеллажа с прекрасно оформленными однотипными книгами в твердом переплете, серией поэтов семнадцатого века, которая стала большим коммерческим успехом «Тернбуллс» и самого Гарри и принесла им восторженные отзывы критиков. Сердце мое колотилось. Во что я ввязываюсь? Чтобы успокоиться, я попробовала угадать, что он скажет, когда заметит меня. Не угадала, конечно. Та женщина ушла, Гарри обернулся, улыбнулся, но без всякого удивления, и заговорил со мной так, будто мы с ним не расставались на девять месяцев, а болтали пять минут назад.

 – А хорошо было вчера. Нет, правда, Вивиен, очень хорошо. – И процитировал: – «Ты слышал, как честит прислужник власть имущих».

– «Но у других готов свободу он отнять»[42]42
  Строки из стихотворения Джона Клэра «К срубленному вязу» (To a Fallen Elm).


[Закрыть], – подхватила я. – Так значит, ты был там! Что же не поздоровался?

– Слишком много поклонников. Не смог пробиться. – Он подтвердил улыбкой, что это неправда. – А кроме того, я надеялся, что ты заглянешь. Заказал нам столик в «Одеоне». Рядом с моим отелем.

Он отлучился в вестибюль позвонить. Я догадалась, что он отменяет приглашение на ланч, кем бы она ни была, или бронирует столик. Какая разница? Слово «отель» определило нашу судьбу. Что до меня, ресторан могли бы и пропустить. Но мы все же выпили полторы бутылки чересчур крепкого калифорнийского красного, после чего он предложил «показать тебе мой номер и угостить кофейком». Такие эвфемизмы в наши вольные времена! Короче говоря, все возобновилось.

Позже, когда я покидала номер, чтобы вернуться к себе и переодеться к официальному ужину в Колумбийском университете, Гарри погладил меня по щеке.

– Виновная в прелюбодеянии миссис Грин, король Саудовской Аравии покорнейше просит вашего позволения закопать вас по шею в песок и побить камнями.

– А вас, значит, побивать не за что.

Он поцеловал меня.

– Как несправедливо.

В последний полный день своего пребывания в Нью-Йорке, под вечер, я прогулялась по Лексингтон-авеню в Верхнем Ист-Сайде, довольная встречей с Гарри, своей лекцией и гостеприимством хозяев. Я искала подарок для Перси. Чувство вины покладисто. Оно спокойно уживается с более приятными чувствами – надо только смягчить или утолить его добрым поступком. Увидев книжный магазин, я свернула туда по привычке. Это маленькое независимое заведение на первый взгляд казалось тесным, но уходило далеко вглубь. Изящные стеллажи с каннелюрами на стойках были сделаны из дерева с необычным оранжевым оттенком и источали сладковатый аромат. Мозаика разноцветных корешков на плотно заставленных, тянущихся вдаль полках взволновала меня. Порой мне мечталось провести всю жизнь на диване с книгой. Чтение и секс – лучшее, чем можно заняться в постели. Как положено новоиспеченному автору, я зашла в секцию биографий, чтобы найти свою собственную книгу, и постояла там, разочарованно глядя на место, где ей следовало быть.

Потом я стала бесцельно бродить по залу. Мной понемногу овладевало уныние. Я хотела прочесть почти каждую книгу, название которой попадалось мне на глаза, и знала, что никогда не прочту. При виде такого количества плодов чужих усилий – исследований, размышлений, сомнений, труда, редактирования, споров и вслед за этим надежд – по моим членам разливалась ноющая усталость. Запоздалый джетлаг, не иначе. Согласно моим ненадежным биологическим часам я бодрствовала с трех пополуночи. В голове моей вертелась глупая присказка: перебрать с книгами все равно что перебрать с шоколадом. Раньше мне нравилось, как здесь пахнет, а теперь стало тяжело, душно. Я буквально засыпала на ходу. Мне хотелось уйти, но не хватало решимости. Все эти деятельные, честолюбивые авторы словно объединились в стремлении обучить, испугать или развлечь меня. Я боролась с желанием улечься на пол. Голые, скрипучие дубовые доски меня не смущали. А посетители пусть через меня переступают. Но я сохранила вертикальное положение и добралась до стола, явно бывшего кухонного, с новыми историческими книгами в твердом переплете. В наказание себе стала их рассматривать. Иллюстрированные истории шелка, Битвы в Хюртгенском лесу 1944 года, флейты с клапанами, тринадцати китайских династий, детской мебели, психических расстройств. Прошлое было таким же чудовищно разбухшим и утомительным, как и литература о нем. Я была слишком слаба, чтобы противостоять ему и ей. Слишком много всего.

Возможно, этот странный поворот говорил о преждевременном начале старения. Мне было всего тридцать восемь. А может, я обиделась, не найдя здесь своего Джона Клэра, моего собственного робкого писка с целью привлечь внимание? Или все же джетлаг? Заметив указатель, я спустилась в кафетерий и оказалась там за одним столиком с молодым человеком, на вид типичным ученым-затворником: бледное продолговатое лицо, бородка, очки без оправы, ветхая спортивная куртка. Но он преподавал физкультуру в школе поблизости, и мы провели приятные четверть часа, рассказывая друг другу о себе. Встреча с этим вежливым прямодушным американцем взбодрила меня, и я поднялась обратно наверх, чтобы возобновить поиски подарка.

Мне пришлось долго копаться в музыкальном отделе, прежде чем я нашла на нижней полке идеальный раритет для мужа – биографию Гварнери дель Джезу, одного из лучших скрипичных мастеров, или «лютиеров», не только восемнадцатого века, но и всех времен. Это научное издание было предназначено для узкого круга специалистов и стоило семьдесят долларов. Достаточно, чтобы заглушить чувство вины.

Впрочем, не полностью. Я добралась домой ранним вечером после дневного перелета, и Перси встретил меня на пороге с бутылкой шампанского в руках. На нем был поварской фартук: с полудня он готовил праздничное угощение. Сначала жаркий прилив стыда, когда мы посмотрели друг другу в глаза, потом – взаимные слезы радости, когда мы обнялись и поцеловались у свежепокрашенной входной двери.

*

Теперь по вторникам я посещала вечерние курсы итальянского. Я уже немного говорила на нем, так что отсутствие прогресса легко было скрыть. Джейн Киченер вряд ли знала, что Гарри снимает однокомнатную квартирку в дальнем конце Банбери-роуд, в пределах слышимости от кольцевой. Когда я спросила его, с каких пор, он рассмеялся. Больше я не спрашивала. По его настоянию я через силу сходила на два первых урока, а затем появлялась там примерно раз в месяц. От культурного центра в Саммертауне до квартирки Гарри дальше на север было пятнадцать минут пешком. После урока некоторые из моих сокурсников шли ужинать в китайский ресторанчик поблизости. При этом «нашим» полагалось говорить только по-итальянски. Однажды я к ним присоединилась. Эти ужины и занятия, которые я пропускала, были достаточным прикрытием. Случалось, что Перси ездил на какую-нибудь конференцию или отвозил новую скрипку в Ньюкасл или Эдинбург, и тогда мы с Гарри проводили вместе целую ночь. Я предлагала Перси снова собрать его группу, потому что иногда они играли в пабах за городом. Нельзя, чтобы наш брак мешал ему заниматься любимым делом, самоотверженно настаивала я. Примерно в это же время я убедила Гарри потратиться на мобильный телефон. Он называл его «верным помощником неверных супругов». Эти вечера я любила не только за секс, предосторожности, наше тайное гнездышко и ужины, которые мы с Гарри готовили вместе. В список входили еще и книги.

Я чувствовала, хотя никогда не сказала бы вслух, что брак с человеком, который не любит читать и предпочтет скорее чинить сломанный кран, чем беседовать о литературе, был жертвой с моей стороны. Иногда я читала Перси короткие стихотворения, и ему это нравилось, но по негласному уговору мы с ним могли обсуждать все на свете, кроме книг и склеивания скрипок. Однако мир без склеенных скрипок шире, чем мир без книг. Осознание того, что я в нашем браке потеряла больше духовной свободы, чем он, стало бы для великодушного Перси ударом, но так оно и было. В совокупной земной библиотеке затрагивается или исследуется значительная часть всех возможных миров, реальных и воображаемых. Скрипки же, законченные или нет, имеют отношение в основном к самим себе. Казалось, это ясно без слов. Мы с удовольствием перечисляли то, что оба получили, но никогда не обсуждали, чего я лишилась. Я обрела в Перси сердечного друга и партнера по развлечениям, но мне требовался еще и партнер по размышлениям. Колледж в этом смысле не помогал. В университетской столовой традиционно велись только светские разговоры. Американский критик Эдмунд Уилсон признается в своем дневнике, что был сильно разочарован университетскими трапезами, участники которых вежливо избегали серьезных дискуссий. Он посещал Англию в 1950-х, и после Кембриджа с Оксфордом для него стало интеллектуальным отдыхом пребывание в Лондоне с писателями Карлом и Джейн Миллер.

Как и Уилсон, я хотела интеллектуально отдыхать и считала, что мне положено иметь для этого кого-то вроде Гарри. Мне были нужны наши сумбурные, порой до смешного, посткоитальные коктейли из литературных споров, шуток и сплетен. Своим умом он заражал и меня. Изредка оказывалось, что я знаю новое для него стихотворение, книгу или автора, и это было особенно приятно. Поздно вечером, медленно идя по Банбери-роуд на юг, к остановке хедингтонского автобуса, я буквально вибрировала от ощущения полноты жизни. Тогда легко было объяснить себе, что, восстанавливая свою цельность, я приношу пользу нашему браку. Теперь я могла почитать и обожать мужа еще более беззаветно. Обрушивая на Перси потоки лжи, я умудрялась убедить себя в собственной праведности. Умно, ничего не скажешь.

Но не так умно, как вели себя мстительные боги, которые полировали мои оковы и ждали случая защелкнуть их у меня на лодыжках. Первые симптомы горьких жизненных перемен иногда бывают видны только задним числом. Тогда мы можем сказать: ах, если б я знал! Но для меня это ничего не изменило бы. Все началось – не по данным врачей, а по моим собственным, – за завтраком в одно субботнее утро в июне 1999 года. Мы пили кофе в садике за домом. Перси поднял тему, которую мы уже несколько раз обсуждали. Он подошел к ней тактично, сказав, что ни на чем не настаивает, просто хотел бы внести ясность. Будем ли мы заводить ребенка? Он был бы счастлив стать отцом, но решение за мной. Раньше я говорила, что под сорок рожать уже поздновато. Меня волновала моя карьера и книги, которые я хотела написать. Кроме того, наш ребенок, безжалостный, как все дети, положил бы конец моим еженедельным свиданиям, но этот аргумент я оставляла в стороне.

В то солнечное утро у меня были совсем другие мысли. Я решила, что пора открыть мужу постыдную тайну, которую знала только моя сестра Рейчел да еще несколько человек, которые уже много лет не подавали о себе никаких вестей. В разное время я вела дневник, но до сих пор у меня никогда не хватало духу записать эту историю. Брошенный на станции мальчик тоже был под запретом. Меня преследовали кошмары, в которых кто-то кого-то бросал. Я не могла признаться дневнику, но сказать Перси могла. Я вижу его сейчас: руки сложены на столике, в глазах уже читается прощение. Что бы ему ни предстояло услышать, он примет это, поймет и не перестанет меня любить.

Когда юноша или девушка покидают дом, где провели тяжелое детство (родители, религия, бедность в любых сочетаниях), за этим часто следует период разрушительного бунтарства. Он может быть кратким и пройти за несколько лет, а может затянуться на всю жизнь. Все случаи индивидуальны, и мой оказался необычным. В школе я усердно училась, получила стипендию, спаслась из дома, но осталась примерной ученицей, жертвующей на отдых далеко не каждый уикенд, сумела успокоиться перед финальными экзаменами и сдала их на отлично. Сняла домик в Кларкенуэлле вместе с тремя выпускницами медицинского колледжа и устроилась на работу в агентство недвижимости. Работа была скучная, но я быстро печатала, меня ценили и вскоре повысили: я стала получать комиссионные. Тогда только началось правление Тэтчер, в воздухе витала сумасшедшая жадность, и цены на жилье взлетели до небес. У меня был гибкий график. Соседки по дому пили не просыхая, и повсюду валялись розовые и голубые таблетки экстази, глотай не хочу. Мой диплом казался билетом на свободу, разрешением творить все что вздумается, и по причинам, которые я уже пыталась объяснить, у меня появилась череда ужасных бойфрендов. Тогда, а не в студенческие годы, и случился мой бунт. А за ним крах.

Через полгода я забеременела. Отец ребенка улизнул. Знай об этом мои родители, они настояли бы на аборте. Разумно, с учетом моих обстоятельств. Но из их уст я восприняла бы эти уговоры как очередной акт тирании, от которой бежала. В доме, где мы жили, была маленькая пустая комнатка рядом с моей, и Рейчел помогла мне убрать ее, отделать и превратить в детскую. Соседки тоже помогали. Моя сестра вела разумную жизнь, проходя подготовку на менеджера арабской авиакомпании. Она одолжила мне денег. Ребенок родился в середине декабря в больнице Святого Варфоломея – чудесная малютка, которую я назвала Дианой в честь мифической охотницы. Сияющие голубые глазки, светлые воздушные кудряшки. Все ее обожали, и мои подруги-медички сражались за право ее понянчить. Полгода я просидела дома и была счастлива. Теперь все вечеринки, по будням и выходным, устраивались у нас в Кларкенуэлле. Несколько раз по вечерам я выходила, оставляя дочь на попечении кого-нибудь из соседок. Однажды вечером приняла экстази. Я соскальзывала в прежнюю колею.

На той неделе у нас собралась компания больше обычной – человек тридцать. Часов в девять я вынесла Диану, и все девушки и некоторые парни поворковали над ней. Около полуночи я заглянула к ней и не увидела ничего плохого. Через два дня я собиралась выйти на работу с Дианой в коляске. Не помню, как все развивалось дальше. Видимо, повлияла праздничная атмосфера, но как бы то ни было, я страшно напилась. Примерно в полтретьего, когда я отправилась спать, музыка еще гремела. Рука не слушается, но напишу. Я забыла про Диану. Даже не зашла к ней в комнату. Сам факт ее существования не проник в мой одурманенный мозг. Я подло ее бросила. Сидела на кровати, развязывая шнурки, и следующее, что я помню, – уже десять утра, и я по-прежнему полностью одета. Спотыкаясь, с больной головой, я побрела к ней в комнату. Она лежала в кроватке на животе, личиком в луже рвоты.

При дознании коронер глубоко сочувствовал моей потере и старался не упоминать о моем пьянстве. В суде стыд жег меня еще сильнее. Нам повезло, что пресса не освещала наше дело, сказала Рейчел, но я не воспринимала таких категорий, как везение. Тишина спустилась, как туман, и изолировала меня от внешнего мира. Я оглохла. Вернее, я слышала обращенные ко мне слова, но не понимала их смысла. Я не двигалась, не ела и не говорила. Рейчел сходила на похороны вместо меня. Из дому я вышла только однажды, когда с ней и моими медичками отправилась в дальний уголок парка Спа-Филдс. Мы собирались выкопать садовым совком ямку и похоронить в ней голубого плюшевого мишку, которого Диана всегда обнимала во сне. В тот день все было против нас: лил дождь, дул холодный июньский ветер, а земля оказалась слишком твердой. Мы хотели почитать вслух стихи, но не смогли это выдержать. Меня раздавило горем, и в результате мишку принесли обратно. С тех пор я никогда не видела тех моих подруг и ничего о них не слышала. На следующее утро сестра увезла меня домой к родителям.