Текст книги "Что мы можем знать"
Автор книги: Иэн Расселл Макьюэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)
Она настояла на том, чтобы все им рассказать. В каждом их мягком слове мне слышался упрек. Находиться в фокусе их внимания было непривычно. Я вновь превратилась в угрюмого подростка и ненавидела домашних за всю их заботу, но они продолжали вести себя так же. Через полтора года я подала заявление в аспирантуру своего университета, и меня взяли работать над диссертацией. Это стоило больших денег, и сбережения моих деспотичных родителей сильно похудели. Я приняла это как должное и так и не поблагодарила их как следует. В другом веке я, возможно, ушла бы от мира и дала обет молчания. Оксфорд заменил мне монастырь. Все, с кем я училась раньше, разъехались, и я была этому рада. Новых друзей я не завела – жила одна, рылась в книгах и писала о поэзии и печальной судьбе блестящего Джона Клэра. Я знала, что не заслуживаю другого ребенка.
Примерно это я и рассказала вкратце Перси в то прекрасное утро ранним летом в нашем хедингтонском садике. Когда я закончила, он некоторое время молчал, за что я была ему благодарна. Одно неосторожное слово – и я тут же расплакалась бы. Перси выждал, затем испустил тяжелый вздох.
– Это ужасная, ужасная история. Ты была молода и ничего не соображала. Ты совершила худшую из возможных ошибок. Но нельзя корить себя за это всю оставшуюся жизнь. Ребенок может стать чудесным подарком для нас обоих. И искуплением. Но если ты не хочешь его по разным другим причинам – что ж, я приму любое твое решение.
Сказавши так, он обнял меня и поцеловал в макушку, а потом удалился к себе в мастерскую в нескольких шагах от нас. Я сидела, не в силах шелохнуться. Мои надежды оправдались сполна, и вряд ли я когда-нибудь любила его больше. Может быть, и правда пора иначе взглянуть на перспективу завести ребенка? На память мне вновь пришел крошечный мальчуган на перроне и бросившая его мать. Отвергая появление новой жизни, я становилась похожа на нее. Время выбирать. Я вышла из сада на дорожку, которая бежала по задам и выходила на бескрайнее унылое поле. Я гуляла примерно с час, затем повернула обратно, лавируя на дорожке между огромными лужами, которые, казалось, никогда не пересыхали. К тому моменту, когда я снова достигла нашего садика, выбор был сделан. Я не собиралась вламываться с этой ошеломительной новостью к Перси в мастерскую. Я решила подождать, пока он не придет в дом на ланч, а до тех пор еще раз просмотреть наброски к лекции. Но сосредоточиться было трудно. Меня били приступы возбуждения, а иногда охватывало чувство невесомости, и это мешало думать. Когда я раскрыла свой секрет, нечто темное словно отступило или уменьшилось, дав место зародышу надежды. Диана, но в другом облике.
По субботам Перси работал полдня. Он пришел домой, как обычно, около часа. По его довольному виду я поняла, что работа идет хорошо. Он остановился у стола, за которым я пыталась читать, и спросил, хочу ли я сэндвич. Сыр, помидор, салат и маринованный огурчик.
Я кивнула.
– Сейчас организуем!
– После нашего разговора я сходила погулять, – сказала я.
– И? – он уже направлялся к разделочному столу.
Мое сердце прибавило скорости, как бывало всегда, когда я готовилась обрадовать кого-то ценным подарком.
– Думаю, ты прав.
– Насчет? – сказал он спиной ко мне.
– Насчет того, что хватит себя корить.
Он положил на доску свежий хлеб и теперь доставал из ящика большой нож.
– И насчет искупления.
Тут он повернулся и снова подошел ко мне, с ножом в руке.
– Прости, дорогая. Ты о чем? – он произнес это мягко, словно утешая ребенка.
Я изумленно посмотрела на него. Иногда он забывался, блуждая мыслями в лабиринтах своего ремесла. Я постаралась убрать из голоса раздражение. Момент был слишком важен и прекрасен, чтобы его портить.
– О нашем утреннем разговоре, когда я рассказала тебе...
– Но, Вивиен...
– ...всю свою историю. И я решила, Перси. Будет чудесно, если мы...
– Я не понимаю, о чем ты говоришь.
Мы уставились друг на друга. Он сел напротив меня и положил нож на стол. Я ощупывала взглядом его лицо в поисках намека на неуместную шутку. Но там было только недоумение.
Наконец я сказала:
– Ты не помнишь нашего разговора?
– Нет.
– В саду.
– Нет.
– Перси. Сегодня утром!
Он по-прежнему качал головой, и во мне зашевелился страх.
– Что ты делал сегодня утром?
– Я пошел... пошел... – он стал озираться, ища в комнате ответ.
– Стриг лужайку, ходил в магазин? Читал газету?
Он взял лицо в ладони.
– Я думаю. Погоди, не спрашивай.
Но он не мог ничего придумать. Я выждала минуту-другую, затем похлопала его по руке и пошла к телефону. У меня был в университете коллега – не врач, а нейробиолог, который давно собирал клинические данные по психиатрии. Я надеялась застать его дома. Трубку взяла жена, окликнула его. Он идет играть в теннис, ответил мой приятель, но пара минут у него есть. Чувствуя на себе пристальный взгляд Перси, я описала случившееся.
Его ответ прозвучал успокаивающе. Похоже на ТГА, транзиторную глобальную амнезию. Длится до нескольких часов, в течение которых человек не способен фиксировать в памяти новые события. Не такая уж редкость. Жутковато наблюдать, расстраивает близких, потом проходит. Без последствий, никакого лечения не требуется.
– Но МРТ пускай сделает. В понедельник позвоню другу в Рэдклиффе[43]43
Больница имени Джона Рэдклиффа в Оксфорде.
[Закрыть], а пока не волнуйся! Все обойдется.
Когда я вернулась к Перси и начала пересказывать ему то, что узнала от приятеля, он перебил меня прежним веселым тоном.
– Я вот думаю себе сэндвич сделать. Сыр, помидор, салат и огурчик. Хочешь?
– Ладно.
– Сейчас организуем.
Но через пару секунд он побрел в другой конец комнаты и замер, глядя сквозь французское окно в сад. Потом очнулся и снова сказал мне все тем же пугающе веселым тоном, что собирается приготовить сэндвич, перечислил ингредиенты и спросил, хочу ли я тоже.
Когда я согласилась, он воскликнул: «Сейчас организуем!»
В тот день он так и не приготовил сэндвичей. Их приготовила я. Когда я протянула Перси его сэндвич, он взял тарелку, удивленно хмыкнув. Мы поели молча. Потом он отправился к себе в сарай и позже, когда он снова вернулся домой, заклятье забвения спало. Придя в мастерскую, он нашел на верстаке инструмент, над которым работал. Все, что он собирался сделать, было сделано по его высоким стандартам, но у него не осталось никаких воспоминаний о том, как это происходило. И ни о чем другом. «В моей жизни появилась дыра», – с удивлением повторял он.
Через два месяца мы пришли к врачу узнать результаты томографии. Невролог поднес карандаш к экрану, где сливались серые и черные пятна. Они ничего нам не говорили, но общий смысл мы поняли. Мой университетский друг оказался прав: на снимке не было ни повреждений, которые могли бы вызвать амнезию, ни ее видимых последствий. Мы уже хотели поблагодарить доктора и уйти, но он задержал нас, подняв руку. Потом открыл другой снимок, почти не отличающийся от первого. Снова постучал по экрану карандашом. Вот тут легкое расширение желудочков, сказал он нам, и, возможно, некоторая степень атрофии в одной области гиппокампа. Сейчас нет причин для беспокойства, но через полгода лучше сделать повторную томографию, а перед этим пройти парочку когнитивных тестов. Нам с Перси не терпелось вырваться из этого тесного кабинета с его угнетающей атмосферой нездорового интереса к психическим нарушениям. Корешки книг, теснившихся на полках вокруг нас, провозглашали, что мозг может выйти из строя десятью тысячами разных способов. Мы встали, сказали спасибо и пообещали записаться на будущее обследование в регистратуре.
Мой всплеск радужного оптимизма так и не повторился, и вопрос о ребенке отпал сам собой. Собственно, мы до него больше даже не добирались. У меня не хватило духу снова рассказать Перси о Диане. Зловещий эпизод умственного расстройства затмил сияющую перспективу завести ребенка. Я боялась признаться себе, что это событие подкосило мою веру в силы Перси, в его надежность и основательность. Он был моей скалой, и теперь в ней появилась трещина. Ребенок повысил бы мою уязвимость, а разве стоило идти на это, если в скором будущем уязвимым мог стать сам Перси? В медицине считается, что транзиторная глобальная амнезия не имеет последствий. Я не могла в это поверить, особенно теперь, после того как врач велел Перси пройти повторное обследование. В один из вторников я объяснила это Гарри. Он терпеливо все выслушал и сказал, что меня справедливо беспокоит психическое здоровье Перси.
По какой-то причине Перси пропустил назначенную ему томографию и когнитивные тесты, и ему пришлось ждать еще три месяца. Когда мы наконец получили диагноз, он не стал для нас неожиданностью. Когнитивный тест с выбором ответов из нескольких вариантов подтвердил его. Наш невролог упорно твердил, что тот первый эпизод с потерей памяти был случайным и никак не связан с Альцгеймером. Я ему не верила. Но это больше не имело значения. Долгий спуск уже начался. Перси все чаще что-нибудь забывал, потом стал вдобавок раздражаться, а потом еще и сердиться. Все это было плохо, шло медленно, и моя собственная защитная амнезия облегчала мне переход между стадиями.
В течение года после второго обследования Перси полностью сознавал, что с ним творится, и понимал, что выхода нет. Или что есть только один выход, и он может либо воспользоваться им сейчас, либо позволить болезни сделать это за него потом. Как и любой другой на его месте, он очень переживал. Говорил мне, что наша совместная жизнь кончена, что у нас отняли будущее. Я напоминала ему о чудесной пешей экскурсии, запланированной на завтра, и о скорой встрече с друзьями, просто-напросто о нашей любви и о том, что мы остаемся близки и будем жить настоящим. Но он был прав.
Будущее выглядело пугающе. Несколько раз мы лицемерно обсуждали самоубийство – время, способ, необходимость уберечь меня от обвинений в убийстве. Я говорю «лицемерно», потому что я знала, что никогда не стану ему помогать и он никогда на это не пойдет. Врачи предупредили меня, что в какой-то момент он незаметно для себя пересечет невидимую границу и потеряет, как они выражались, способность объективно оценивать свое состояние. О самоубийстве будет забыто.
Мы по-прежнему виделись с друзьями – Перси всегда радовался их компании – и благополучно совершали дальние походы по Оксфордширу, Уилтширу, Сомерсету и Глостерширу. Мы ночевали в старых гостиницах и осматривали древние церкви, а в теплую погоду купались в реках. Он часто повторял, как сильно меня любит. Я читала ему короткие стихи. Чем короче, тем лучше, говорил он. Эмили Дикинсон подходила идеально. Дома мы готовили вместе по замысловатым рецептам. Красное вино стало казаться ему невкусным, и он пристрастился к белому. Он переслушивал старые записи «Битлз». Визиты юного Питера доставляли ему большое удовольствие. Дядя с племянником тесно сблизились и вели нелепые доверительные разговоры.
А под всем этим внешним благополучием ползло неуклонное ухудшение. Работа со скрипками постепенно сошла на нет, и о ней больше не упоминали. Теряясь, Перси становился раздражительным. Когда я уходила, неважно куда, его это возмущало. Как бы часто и внятно я ни объясняла, куда и зачем иду и когда вернусь, после каждой моей отлучки он встречал меня рассерженный и обвинял в том, что я ушла без предупреждения, обманула его. Это причиняло мне боль, потому что в те вечера, когда я пропускала свои уроки итальянского, он бывал прав. Радости, которые скрашивали нашу жизнь вначале, теперь стали недоступны. Наблюдать, как тот, кого ты любишь, неумолимо распадается, одну за другой теряя все составляющие своей личности, – в этом должно было бы ощущаться нечто темное и трагическое, даже величественное. Но рутинность процесса лишала его всякого драматизма. Сознание Перси закрывалось, как дверь. Он стал примитивным, однообразным, надоедливым, неприятным. По обычным меркам он был предельно несправедлив, иногда агрессивен, потом слаб, потом капризен. Но эти мерки он давно уже сломал. Я жила по сбивчивым часам его настроений. Пришло время, когда он забыл, что любит меня, и это было хуже всего. Я превратилась в существо, которое ухаживало за ним, приносило ему нужные вещи, старалось объяснить, подбодрить, ублажить. Иногда он не мог вспомнить мое имя. После некоторых усилий оно приходило, но он больше не помнил, что́ мы когда-то друг для друга значили. Я пыталась сохранить в нем хотя бы призрак этих воспоминаний, но у меня не было никаких шансов. Я стала искать сносный государственный интернат для таких, как он, и тут вспомнила, как сильно любила его и как отказывалась даже думать о том, чтобы отдать его в подобное заведение. Тогда я решила взять в колледже долгий отпуск, чтобы обеспечить ему полноценный уход.
Пора осознания, разговоров о самоубийстве и речных купаний, комковатых матрасов в старых гостиницах и заверений в любви осталась на два года позади. Перси пересек роковую границу, а вместе с ним ее пересекла и я. Его путешествие было моим. Впереди нас ждало еще много придорожных вех, отмечающих этапы деградации, и большинство их стиралось из памяти сразу после того, как мы проходили мимо. Но одна уцелела. Стоял сентябрь. Я копалась в саду, убирала отмирающую летнюю поросль. Если не считать передышек, которые устраивала мне Рейчел, моим главным спасением была привычка Перси сидеть днем перед телевизором. Она появилась у него недавно. В доме я никуда не могла скрыться от назойливой трескотни, но это было мелкое неудобство. Зато я имела возможность спокойно возиться в саду, зная, что он никуда не денется из своего кресла. Я выдергивала увядшие растения, стряхивала с корней землю и бросала их в тачку. Потом зашла в дом выпить воды на кухне и заглянула к Перси. Он был в состоянии крайнего возбуждения. Его викторину, или что он там смотрел, прервали. На экране реактивный пассажирский самолет вреза́лся в высокое здание, которое я мгновенно узнала, и пробивал его насквозь. Потом смена кадра, и другой самолет раскраивал соседнее здание. Еще один скачок во времени – съемка длиннофокусным объективом из-за Ист-Ривер, и второе здание складывается, как при замедленном воспроизведении. Я застыла от ужаса. В этом здании были сотни, если не тысячи, живых людей. Мы видели их гибель. Потом снова вернулись на Манхэттен. Гигантская туча пыли поднялась и хлынула по переулкам, и от нее бежали люди. И теперь мы видели, как рушится первая башня, и снова вторая. Я не могла говорить. Но при каждом новом шоке, двойном поражении и двойном обвале, Перси вскидывал в воздух кулак и кричал: «Давай!» И: «Здорово!» И: «Еще!» Он повернул ко мне раскрасневшееся лицо, искаженное гримасой восторга. Он пытался прочесть мою реакцию, надеясь, что я разделю его восхищение.
– Тебе не нравится? – крикнул он.
Я выбежала из комнаты и вернулась в сад. Наверное, думала я, сейчас люди по всему свету боятся, что случившееся в Нью-Йорке скоро может случиться где угодно. Я достала свою «Нокию» и позвонила Гарри. Он тоже увидел это с опозданием, и мы обменялись потрясенными восклицаниями. В тот день все вели себя одинаково. Мне хотелось с ним встретиться, но это было исключено. Он уехал по работе в Лондон. Я позвонила сестре, а потом друзьям, и повторила разговор – важная, необходимая поддержка. Из дома донеслись ликующие крики Перси: запись повторяли снова. Оставаясь в саду, я держалась поодаль от его инфантильного скудоумия, от высокой стены тупости, которую воздвигла вокруг него болезнь. Ошеломленные репортеры тараторили в микрофоны, настойчивая пульсирующая музыка твердила, что это новость всемирного масштаба и что история наверняка свернет теперь на другой путь. Но Перси не понимал ничего. Его зловещая радость делала катастрофу еще более чудовищной. Абсурд, но я почувствовала себя опозоренной. В то время как другие обнимали любимых, чтобы утешить их и утешиться самим, мой муж взвизгивал от восторга, как разыгравшийся малыш, или, что вполне можно было вообразить, как организатор этой атаки, любующийся ее результатами откуда-нибудь из горного убежища. Да-да, я понимала, что мозг его умирает, разум скукоживается. Но привычки обыкновенного личного общения умирают медленнее. Пока я не совершала над собой сознательного усилия, мои автоматические реакции на Перси оставались моральными, а не клиническими. В данный момент я не могла не судить своего мужа по его словам и поступкам, как любого другого. За этим следовал гнев на саму себя: как можно было даже на мгновение забыть, что у него особая хворь? Не лихорадка, не рак и не перебои сердечного ритма, а превращение в убогую личность, обладающую – отважусь ли назвать все это? – низким интеллектом, узкими интересами, ограниченной способностью к сочувствию, в человека, не способного адекватно вести себя в обществе и смутно воспринимающего реальность.
Трижды, когда это еще не было слишком сложно, я ходила с Перси в группу поддержки, которой муниципальные власти отвели для встреч комнатку в городской ратуше близ Карфакса[44]44
Площадь в центре Оксфорда.
[Закрыть]. Перси ничего там не говорил, но сидел спокойно и как будто бы следил за общей беседой. Она протекала в дружеской атмосфере, я взяла на заметку несколько советов и пару раз брала слово. Из полутора десятков опекунов две трети были мужчинами. Я не могла согласиться с дамой, которая назвала сидящего рядом мужа «по-детски очаровательным». Ребенок постоянно находится в развитии. Он любопытен от природы, и его мир расширяется. Но я ничего не сказала и только ободряюще улыбнулась, как остальные. По разговорам я поняла, что Перси деградирует в обычном для таких больных темпе. Опекуны подтвердили то, что я начинала подозревать. В какой-то момент страдающие Альцгеймером достигают своеобразного плато. В течение долгого времени их состояние не ухудшается. Год-два или даже три они остаются на том же уровне, ни на шаг не приближаясь к финалу.
Ждал ли нас стазис или регресс, будущее все равно выглядело мрачным, и чтобы не свихнуться самой, я все больше полагалась на Гарри. Сперва было нетрудно отбросить прикрытие в виде уроков итальянского и оставлять Перси одного. Когда это стало невозможно, меня выручали визиты сестры с ночевкой по выходным. Мы не говорили об этом, но она знала, куда я езжу. Они с Питером были рады посидеть с Перси и дать мне передышку. Рейчел не упускала случая улизнуть от своего мужа Майкла, деспота и зануды. Раньше ему не нравилась ее работа в авиакомпании, а теперь то, что она слишком много возится с сыном. Ценность моих недолгих визитов на Банбери-роуд сильно выросла. Иногда Рейчел приходилось отменять дежурство из-за собственного нездоровья, или у Перси выпадал особенно тяжелый день, и я не могла его покинуть. Гарри всегда относился к этому с пониманием. Теперь мы встречались нерегулярно, и я вела себя почти так же, как те прилипчивые любовники, которые раньше раздражали меня саму. Я всячески старалась угодить Гарри, задаривала его безделушками, дольше хлопотала у плиты в его квартирке. Мне мерещилось, что он со мной чересчур холоден. Его неизменная готовность прощать отмену свиданий меня настораживала. Мой хронический невроз портил нам обоим удовольствие от встреч. Наши веселые ироничные беседы стали хромать. Я подозревала, что он не хочет меня расстраивать. Даже видя все это, я ничего не могла поделать, и это усиливало мое отчаяние. Мне казалось, что если я его потеряю, то тут же сойду с ума.
Обмен сплетнями между колледжами и внутри них – сложный, хорошо отлаженный процесс. Как-то утром по телефону я услышала от коллеги последние новости. Брак Гарри Киченера на грани краха. Он завел себе любовницу, и Джейн его выгоняет – не в первый раз. В другом разговоре подтвердили то, чего я опасалась. Эта любовница – не я. Она молода и работает редактором в «Тернбуллс». Там все знают об их романе уже около года. Два дня спустя у меня зазвонил мобильник. Уверенная, что это Гарри, я запуталась с кнопками и нечаянно дала отбой. Когда телефон зазвонил снова, Гарри сказал, что он на дорожке у моей задней калитки и хочет со мной увидеться. Перси смотрел телевизор. Я побежала по саду как дура, словно торопилась услышать что-то хорошее. Слухи не всегда бывают верны. Гарри подогнал машину к калитке и стоял у открытой дверцы. Из нее лилось бодрое фортепианное блямканье, и это меня покоробило. Он не стал тратить время на приветствия, хотя, как ни странно, встретил меня улыбкой. Он приехал, сказал он, чтобы сообщить мне то, что мы оба и так знаем.
– Сама понимаешь, моя драгоценная. Всему свой черед. У меня проблемы, у тебя – не то слово. Я решил сказать все раньше, чем ты сама мне скажешь.
Предполагалось, что это меня обезоружит.
– Пожалуйста, выключи радио, – сказала я. Сейчас моей единственной заботой было сохранить достоинство.
Он потянулся в салон.
– Кыш, Фэтс Уоллер.
Внезапная тишина не помогла мне. Я сказала:
– В последнее время я сама не своя.
Признаваясь в этом, я рисковала потерять последнее, что еще скрашивало мою обедневшую жизнь. Но лицом я старалась не выдавать эмоций. Возможно, со стороны оно выглядело каменным.
Он стоял позади открытой дверцы, облокотившись на нее и по-прежнему улыбаясь, будто остановился поболтать о каких-нибудь пустяках с соседкой за забором.
– Согласен. Но давай не забывать: мы провели со взаимным удовольствием весьма продолжительное время.
Моя нижняя губа начинала дрожать. Я втянула ее и сумела выговорить:
– Пожалуй. – Гордость прежде всего.
– И это сошло нам с рук.
– Похоже на то.
Он вышел из-за дверцы и шагнул ко мне.
– Тогда, мое золото... «коль нет надежд, прощальный поцелуй»?
Наша старая игра в цитаты. У меня вырвался жалкий сухой смешок, но каким-то чудом я сумела удержаться от слез.
– «Страсть безмолвно лжет» [45]45
То и другое – из сонета Майкла Дрейтона, современника Шекспира.
[Закрыть], – мой голос не дрогнул.
– Ни разу тебя не поймал, – пробормотал он, прежде чем слегка коснулся моих губ своими.
– Мне пора к Перси.
Он кивнул и повернулся к машине, а я вошла обратно в калитку с твердым намерением не провожать его взглядом.
*
Эта лаконичная отставка совпала со сдвигом в состоянии Перси. Он все еще пересекал свое плато, так что речь шла не столько об ухудшении, сколько о едва заметном обострении прежних симптомов. Его повторяющиеся вопросы и реплики становились все чаще и невыразительнее, словно утомляли уже и его самого. Когда он ходил следом за мной по дому, то становился вплотную и нависал громадой – живое напоминание о том, как стиснуты мои дни. Приступы гнева или растерянности случались не чаще, но сопровождались бо́льшим шумом. Он хотел держать меня за руку. Сначала это было трогательно, но он цеплялся за меня в неудобные моменты – например, когда я готовила обед или убирала постель. Стоило мне отнять руку, как он принимался хныкать. Все эти мелочи раздражали меня, но я изо всех сил старалась этого не выдавать. Взамен я принималась есть себя поедом. У меня хватало причин для отвращения к себе, и чтобы пустить их в ход, мне не нужен был сумасшедший муж.
Меня бесило то, как я стояла там такая добренькая и воспитанная, тихая и послушная, угодливо посмеиваясь, пока Киченер рисовался вовсю. Так преисполнилась решимости не изображать из себя жертву, что стала ею. Гарри выбросил меня как тряпку, а я даже не пикнула. Он уже давно переключился на свою молоденькую редактрису, но и со мной не рвал, пока его не прижало. Как бессовестно он обманывал меня весь последний год! То, что я сама обманывала Перси, его не оправдывало. Без этого мы с Гарри в принципе не могли бы обойтись. Тогда, у калитки, я подумала, что плохо его развлекала. Сама виновата! Я дала ему себя поцеловать. Подыграла с этой дурацкой цитатой из Дрейтона. Нельзя было терпеть его безобразную пошлую манеру. Ночью я не спала, оттачивая краткие замечания, которыми следовало его срезать. Когда Гарри заявил, что «это сошло нам с рук», могла я хотя бы сказать: «Я слышала, Джейн тебя выставила»?
Наш разговор на заднем дворе занял от силы пару минут, но я чувствовала себя глубоко униженной. Меня передергивало при одном воспоминании об этой картине: я стою на краю, или на берегу, лужи в домашних тапочках и мешковатой плисовой юбке, а он в глаженом пиджаке и крахмальной белой сорочке вальяжно опирается на свою машину, этакий денди по дороге в «Тернбуллс», и на шее у него галстук, который я же и подарила ему месяц назад. После всего, что между нами было, как он смел вышвырнуть меня за считаные секунды? Мне так надоело злиться на себя саму, что я с облегчением переключилась на Гарри. Я его ненавидела. На следующем этапе мне захотелось как следует ему отплатить. Шло время, но моя решимость не слабела. Наоборот, она крепла с каждой неделей. Я узнала о себе кое-что новое. Оказывается, я способна таить в душе серьезную обиду – это удивляло меня, зато удерживало от жалости к себе и депрессии. Я задумалась над тем, что́ мне сделать в реальном мире, чтобы изгнать из своих мыслей его оскорбительные ухмылки.
Ответ пришел в форме краткого рукописного послания моей подруги Шелли, с которой я когда-то работала. Сейчас она устраивала литературные встречи и приглашала меня на вечер в Шелдонском театре. Поэт Фрэнсис Бланди будет читать свои произведения и обсуждать их со своим зятем и другом – редактором, критиком и поэтом Гарольдом Киченером. Нас с Бланди как-то уже знакомили на одной конференции. Я помнила воинственный пятиминутный диспут о поэтических переводах. У меня было две недели на подготовку – достаточно, чтобы договориться об увольнительной с Рейчел и Питером.
Перси все раньше становился сонливым под конец дня. Наверное, его плато потихоньку шло под уклон. Поздними вечерами я с удовольствием читала стихи Бланди. Мне по-прежнему не составляло труда запоминать рифмованные строчки. Я выяснила что могла о его личной жизни, многочисленных романах, некрасивом разводе и поэтах, которых он ценил и о которых говорил свысока. Радость, бурлившую во мне в эти дни подготовки, трудно объяснить или оправдать. Порой я просто не узнавала себя. Я еще никогда не ждала возможности отомстить с таким нетерпением. Благодаря цели, пусть даже столь низкой, моя жизнь с человеком, в чьем мозгу расплодились какие-то загадочные «амилоидные бляшки» и «тау-агрегаты», стала почти сносной. Расстаться с этими микроскопическими агрессорами хотя бы на несколько часов было счастьем. Ранним вечером знаменательного дня я помахала на прощанье мужу, сестре и племяннику, села в такси и отправилась на Брод-стрит. В моей сумке лежали зубная щетка и смена нижнего белья.
Я приехала вовремя. Во дворе перед театром уже собиралась длинная очередь. Я не стала вставать в нее и сразу вошла внутрь. Помощники Шелли были знакомы мне по публичным лекциям, которые я устраивала в прошлом. Меня проводили в зал и предложили самой выбрать место. Я остановила выбор на стуле у прохода в четвертом ряду, прямо по центру, чтобы оказаться в поле зрения Киченера и Бланди. Через десять минут впустили публику. Предполагалось, что будет аншлаг, и зал заполнялся быстро. В толпе мелькнули несколько моих коллег, но если они тоже меня заметили, то притворились, что не замечают. Я поняла их и не обиделась. Они знали, что состояние Перси могло только ухудшиться. Им пришлось бы портить себе настроение вежливыми вопросами, а такие разговоры трудно закончить. Да и у меня не было никакого желания обсуждать то, о чем мне сегодня вечером больше всего хотелось забыть. Гул голосов вокруг меня нарастал, а я сидела в уютном одиночестве. Разве могла я объяснить кому-нибудь, как радостно очутиться вдали от дома и обязанностей сиделки на культурном событии, где мне предстоит сыграть свою роль! С виду обычная зрительница, я явилась сюда карать и вершить правосудие. Впервые за два с половиной года маленькая чаша моего самоуважения, в котором я когда-то не испытывала недостатка, вновь наполнилась до краев.
Шелли вышла на сцену со стандартным приветствием, включающим инструкции на случай пожара, анонсы будущих встреч и благодарность спонсорам. Она постаралась вымучить из себя несколько жалких шуток, и аудитория великодушно наградила ее смешками. Несмотря на запинки, ее речь была искренней и произвела хорошее впечатление. Мистер Бланди не будет подписывать книги по окончании беседы, однако на столе в вестибюле уже лежат подписанные экземпляры. Тем лучше, подумала я.
По кивку организатора из-за кулис под громкие аплодисменты и выкрики появились двое. Все, что раньше восхищало меня в Гарри, теперь вызывало отвращение. Его высокий рост и сутулость, растрепанные седые волосы, деланная, слегка ироническая полуулыбка, с которой он ждал, пока сядет гость, прежде чем самому опуститься в кресло, шутливо поморщась. Оттуда он завел свой помпезный и слащавый панегирик. Я одна знала, как завидует он своему порфироносному шурину. Как-то в постели Гарри прочел мне свою пародию на стиль Бланди, которую не осмелился опубликовать. В ней имитировался типичный для его прославленного родственника анализ мимолетной житейской ситуации. Я сказала, что вышло забавно, не в бровь, а в глаз, и так далее. С учетом того, чем мы собирались заняться, мне больше ничего не оставалось. Но для приличной пародии в стихах Гарри было слишком много горечи, слишком много страсти. Мне вспомнились слова Дуайта Макдональда – что-то насчет того, что хороший пародист не выходит на охоту с автоматом. Не презрение, а невысказанное восхищение – вот его самый эффективный мотив. А строфы Гарри очернила зависть.
Он продолжал расточать фальшивые комплименты в своей обычной небрежной манере, а я тем временем вглядывалась ему в лицо, в глаза. Казалось, он меня не замечает, хотя я нарочно выдвинула свой стул в проход на несколько дюймов. Когда Киченер закончил и Бланди встал, чтобы подойти к пюпитру, публика взорвалась. Весьма не по-шелдонски. Такого шквала народной любви этот театр не видел с 1907 года, когда Марк Твен получал здесь почетную степень. Зрителей помоложе наверняка заставляли зубрить стихи Бланди в школе, и теперь они, по всей вероятности, сменили свое тогдашнее отношение к ним на более благосклонное. Как многие знаменитости, он казался меньше, чем на известных фотографиях, и лучше, подумалось мне: лицо четкой лепки и величавое в том духе, в каком это свойственно орлам. Сидя или стоя в небрежной позе, он выглядел так, будто набрал полные легкие воздуху перед жарким спором. Он был крепко сбит и мускулист. В его присутствии вы не рискнули бы высказать какое-нибудь из расхожих новомодных мнений. Он начал с того, что поблагодарил Гарри и сказал, что ему приятно вновь очутиться в этом здании. В последний раз он приходил сюда послушать Филипа Ларкина, чье выступление, как выяснилось, никто не планировал. Когда юному Бланди сказали об этом у дверей, он ушел разочарованный, поскольку не имел никакого желания присутствовать на лекции о военной стратегии генерала Филиппа Леклерка. «Должно быть, накануне вечером я ослышался. Видать, многовато выпил». Раздался смех и редкие всплески аплодисментов.
