Текст книги "Что мы можем знать"

Автор книги: Иэн Расселл Макьюэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 21 страниц)

Фрэнсис и (насколько я поняла) я с упоением гуляем по восхитительным сельским просторам. Вот мы у реки, где он опускает руку в прозрачную воду, достает затаившуюся на каменистом дне большеголовую рыбку, бычка-подкаменщика, показывает ее мне, а затем бережно возвращает обратно. Так невероятно, что я чуть не рассмеялась вслух. В третьем сонете появляется еще один персонаж – фермер, подумала я, или старозаветный крестьянин. Но нет. Эта личность более эфемерна и даже не смертна. Это символ, а потом, в четвертом сонете – один из младших богов, большой, бородатый и добродушный, как Фальстаф или Отец Темза из нашего фольклора. Мы видим его глазами этих Фрэнсиса и Вивиен.

Я огляделась. Половина гостей сидела с закрытыми глазами – похоже, они почти заснули. К тому моменту, когда официантка позвала нас к столу, мы осушили пять бутылок вина – я заметила это, уходя от камина. Каждый из нас выпил еще по два или даже три бокала довольно крепкой смеси джина с тоником. Если Фрэнсис намерен выложить нам полный набор из пятнадцати сонетов, никто из нас не одолеет всю дистанцию. Возможно, нас ждет только джон-донновская семерка. В таком случае к концу кто-нибудь из нас еще не успеет отключиться и сможет растолкать остальных.

Я тоже позволила своим мыслям разбрестись. У меня не было сомнений в том, что поэма прекрасна. Я оценила ее богатый, чистый, емкий язык. Сейчас нам представляли великолепную картину купания героев в реке. На восьмом или девятом сонете Фальстаф появился вновь. Это своего рода Владыка Бесчинства[61]61
  Выборный глава рождественских празднеств в средневековой Англии.


[Закрыть], а также источник плодородия и изобилия, волшебный садовод, отвечающий за природу и все, что в ней движется и произрастает. Должно быть, это мифический Зеленый Человек, подумала я, с лицом и бородой из листьев. В некоторых инкарнациях изо рта у него выбиваются зеленые побеги. Его резное каменное изображение было около паперти нашей местной церкви, построенной еще во времена саксов. Некоторые ученые видят в этом существе мостик между языческим и христианским мирами.

Позже, когда я помогала на кухне бригаде кейтеринга и варила кофе для оставшихся у камина гостей, мне удалось выкроить минутку-другую, чтобы развернуть свиток и почитать поэму с того места, где мое внимание начало рассеиваться. Бородач достает скрипку. Влюбленные подходят ближе, чтобы послушать его «наигрыш небрежный» со сбивающимся ритмом. Но вдруг ему стало плохо, и когда он сжал голову руками и зашатался, меня осенило. До чего же я была глупа! Когда читаешь, все гораздо яснее, чем когда слушаешь. Роскошное купание близ теснины с низвергающимся из нее потоком – так купались мы с Перси в реке Уай. А зеленый великан – не бог, не символ плодородия и не воплощение всей природы, которую мы варварски губим. Огромный бородач со скрипкой – это Перси. Его недомогание – Альцгеймер. Когда он падает наземь, мы, то бишь Фрэнсис и Вивиен Бланди, приближаемся к нему вплотную, но не ради того, чтобы помочь. Фрэнсис поднимает камень и обеими руками обрушивает его Перси на лоб. Женщина не вмешивается.

Всего каких-нибудь пять лет назад мы сочли бы провальным любой прием, закончившийся раньше полуночи. Мэри и Грэм Шелдрейки отправились в постель сразу после ужина – как недавно сообщила мне Джейн, чтобы укрепить свой зашатавшийся брак. Остальные вернулись к камину пить приготовленный мной кофе. Вечер иссяк. Длинная малопонятная поэма убила его. Прихлебывая из чашек, гости роняли: «блестяще... изумительно, Фрэнсис... просто невероятно». Молчали только мы с Гарри. Он все посматривал в мою сторону. Я хотела крикнуть ему: не сейчас, не здесь! Вместо этого я отвела взгляд. Они с Джейн отбыли следующими, вместе с Крисом и Гарриет. Я встала, чтобы обняться с ними, но провожать их до машины пошел один Фрэнсис. Я тут же слегка пожалела об этом, потому что Гарри выглядел нехорошо. Люди из кейтеринговой фирмы отнесли в свой фургон корзины с посудой и вернулись, чтобы попрощаться и получить чаевые. Мы сидели, зевая и изредка перебрасываясь словечком-другим, потом собрались уходить и Джон с Тони. На сей раз я тоже вышла провожать. Мы с Фрэнсисом посмотрели, как удаляются их задние фонари, потом я отвернулась, но идти домой не спешила. Ясно было, что наедине с ним придется говорить о поэме, а я еще не знала, что мне думать.

Фрэнсис вошел в дом прямо за мной по пятам. Мне повезло: он буркнул «спокойной ночи» и двинулся к своему кабинету. Я помедлила, ожидая, что оттуда раздастся стук клавиш, но ничего не услышала. Тогда я пошла на кухню, свернула и завязала пергамент и пересекла комнату, чтобы потушить камин и собрать грязные кофейные чашки. По привычке взбила подушки. Я уже выключала свет, когда услышала сзади легкий шум и обернулась. Фрэнсис был на кухне, слабо освещенной одной тусклой лампочкой над рабочей поверхностью. Его голова и плечи находились в тени. Нас разделяла приличная дистанция. Стояла тишина. Он ждал, что я заговорю, но я была твердо намерена молчать.

Наконец он сказал:

– Я видел, как ты ее читала.

– Да.

– И?

Я откликнулась не сразу.

– Очень красиво.

– Но?

Меня затащили в разговор, которого мне хотелось избежать. Я ответила со вздохом:

– Это фальшивка. Прекрасная фальшивка.

– Продолжай.

– Ты ничего не знаешь о природе. Не веришь, будто ей что-то угрожает.

– Да?

– Опускать руку в воду, поднимать камень, чтобы показать мне рыбу? Лесные прогулки, пикник на лугу, бутылка вина, непринужденная беседа? Такие и сякие бабочки? Смешно.

Я себя накручивала. Он был спокоен. Когда он ступил чуть ближе, я увидела на свету его лицо.

– Что еще? – спросил он.

Я уже не сдерживалась.

– Если не можешь помалкивать, иди в полицейский участок. Но меня не трогай. Как ты тогда обещал в машине. Помнишь? «Весь риск возьму на себя». И смотри, что вышло в итоге. Ты сам сказал на Аморгосе: если я пойду ко дну, ты пойдешь со мной. А в моей подарочной поэме забыл меня пошантажировать?

Я решила остановиться. Продолжение сулило ссору между злодеями. Я участвовала в преступлении и не хотела, чтобы меня разоблачили. Мотив вряд ли благородный, да и другие темы я не рвалась поднимать. Я была слишком уязвима и не могла доверять себе. Меня мутило от сознания своей вины. Мы уставились друг на друга через комнату. Он стоял, свободно опустив руки, его белая грива, не стриженная в последние три месяца, волной уходила назад над огромным лбом. Он напомнил мне того, кем я восхищалась в Шелдонском театре, – грозную фигуру, пронзающую публику свирепым взглядом. Свет лампочки падал сверху, и его выступающие скулы отбрасывали тени. Губы были слегка поджаты. Я не представляла, что будет дальше.

Он заговорил с грустью:

– Я написал тебе поэму о двух самых важных вещах в твоей жизни – о любви и природе. Всем известно, что я не люблю бродить по лесам и полям. Я не знаю названий цветов, и мне на них чихать. Ты знаешь, что я не умею плавать, никогда не венчался в церкви. Я не люблю пикники. Деревья, тропинки, весь этот мир, кишащий нечеловеческой жизнью, – все это твое, а не мое, так что я взялся его изучать. Ты сама сказала: я домосед. Если я не пишу, то думаю об этом. Или читаю. Вот и все, что я делаю.

Я сказала:

– Ты же сам знаешь, что это чепуха.

– Просто выслушай меня. Чтобы делать то, что делаю я, мне надо быть одному. Я знаю, что уделял тебе слишком мало внимания. Думал как-то исправить это стихами. А насчет климата, хоть он, может, и ни при чем, ты мою точку зрения знаешь. Там, в поэме, точно не я, а стало быть, и не ты. Это не портрет нашего брака, это не обо мне и не о тебе. Это для тебя. Там говорится о твоих заботах и интересах, а не о моих. Это подарок, и больше ничего.

– Это признание. Я не просила, чтобы меня втягивали.

Он отвел глаза. В тишине до нас донесся негодующий крик сыча.

Наконец он сказал:

– Я думаю об этом каждый день. Меня не отпускает то, что я сделал... оно меня мучает, и я не могу помешать ему проникнуть в то, что я пишу. Из-за этого я замкнулся, как ты заметила. Я очень, очень сожалею об этом. Мои слова не дают никакого представления о том, что я чувствую. Меня терзают воспоминания, как им и положено. Всего через несколько месяцев на меня свалились большие деньги. Надо было подождать. Я устроил бы Перси в такое место, которое понравилось бы и ему, и тебе. То, что я сказал на Аморгосе, было отвратительно. Мне следовало извиниться за это давным-давно, но я совершенно забыл о том разговоре. Все, что я могу, – это извиниться теперь. Напрасно ты думаешь, что моя поэма подвергает тебя риску. Там нет ничего такого, на чем можно было бы выстроить обвинение. – Он помолчал несколько секунд. – Я искренне тебя люблю, Вивиен. И мне жаль, что я – если сформулировать это максимально мягко – оказался не слишком хорошим мужем. Тебе придется поверить мне на слово: ты держишь в руках единственный экземпляр поэмы. Надеюсь, что благодаря этому она когда-нибудь станет тебе по-настоящему дорога. А сейчас я устал, страшно устал – как обычно, выпил чересчур много, и мне нужно лечь спать. Утром, если захочешь, продолжим этот разговор. Доброй ночи. И еще раз: с днем рождения.

Как глубокий старик, он прошаркал из круга света в тень и исчез, точно привидение. Не знаю зачем, но я окликнула его по имени. Больше он не появился.

Я взяла свиток, заперла за собой Амбар и перешла через лужайку в маслодельню. Ее я тоже заперла, переднюю дверь и заднюю, – не от мужа и не от злоумышленников, а чтобы изолировать себя от закончившегося вечера. Меня удивило, что на часах еще только четверть двенадцатого. Я затопила свою дровяную печку, налила в стакан воды и села лицом к огню. Сначала термостойкое стекло покрывала сажа, потом пламя слизнуло ее, и стекло очистилось, точно мысль, которая обрела ясность. Помню, как я подумала, что с утра надо будет первым делом взяться за дневник и записать туда то, что можно. Меня тронули слова Фрэнсиса. Я настроилась на схватку, ждала, что мы поссоримся. Он любил меня – в это я верила. Он и сам не сомневался в своей искренности. Но я знала его так же хорошо, как он меня. Разумеется, он не посвящал каждую минуту своей жизни тому, чтобы писать, читать или думать. Такое не под силу никому. Несмотря на свое брюзжание, он продолжал демонстрировать себя на сцене, в интервью и на литературных фестивалях от Тронхейма до Сиднея. Ему нравилось выступать и общаться с друзьями, да почему бы и нет? Он любил хорошие рестораны. Ухлестывал за женщинами, и не мне было его за это винить. Если он пренебрегал нашим браком, то не по необходимости, а в результате свободного выбора. То, что я сейчас услышала, было представлением, театральным действом, прекрасно разыгранным. А освещение, одна маленькая лампочка, усилило эффект. И все же он меня тронул. Пожалуй, я могла бы принять его извинения. Когда-то я его любила, и эта любовь еще не заглохла совсем.

Но вместе с тем я ненавидела его, и не только за молоток. Он был вор. Я не сказала ему этого, боясь, что на имени Перси у меня перехватит горло. Для своей поэмы Фрэнсис украл мои лучшие, самые драгоценные времена с Перси, вставил себя в наши беззаботные скитания по живописным местам, в наш восторг перед природой и страсть к ее называнию, в наше любопытство, наше удовольствие от купания в реках, наши простые привалы в лугах и лесах. Чтобы прибавить своей поэме силы, Фрэнсис натянул на себя кожу Перси. Хотя раньше я и любила Фрэнсиса до какой-то степени, Перси я любила – и продолжаю любить – гораздо больше. Не знаю, как можно простить поэму, ритуально воспроизводящую убийство, посредством которого Фрэнсис пытается заменить Перси.

Несмотря на то, что сказал Фрэнсис, я знала, что его поэма может возбудить подозрения. Какой-нибудь смышленый чиновник разглядит сквозь компактный стиль Фрэнсиса Бланди нашу тайну. Мир полагает, что в момент смерти Перси с ним в доме находилась только я одна. Если он упал не сам, столкнуть его с лестницы не мог никто, кроме меня. Рассказать правду при жизни у меня не хватает смелости, но я хочу, чтобы она стала известна, и потому изложила здесь факты вместе с их подоплекой. Мое пассивное соучастие – это факт. Мое вероломное прошлое – тоже. Если уж я должна исповедаться, то сделаю это по своим правилам. Никакого поэтического тумана, никаких символических фигур, никаких зашифрованных смыслов. Я надеялась достичь той ясности, которую предлагал для тяжких времен Альбер Камю. Наверное, многие удивились бы, услышав это от меня, но бывают случаи, когда проза должна затмить поэзию. Приговор ясен. Фрэнсис и я заслуживаем, чтобы нас повесили, желательно на одной виселице, по очереди – причем меня первую.

Мне снова захотелось пить. Я пересекла комнату и, наполняя из-под крана стакан, краем глаза уловила на лужайке за окном какое-то движение. Я потушила свет и увидела в дымчатом сиянии ущербной луны лису, исчезающую в тени живой изгороди. Как удачно, что мы позабыли свою давнюю мечту завести кур!

Ночь выдалась зябкая. Прежде чем сесть, я подбросила в огонь еще несколько поленьев, повернула ручку вытяжки на максимум и оставила стеклянную дверцу широко открытой. Потом как следует глотнула из стакана и устроилась ждать, пока разгорятся новые дрова. В кирпичной кладке на одном углу маслодельни была неровность или незамазанный шов, из-за чего при ветре определенной скорости возникал мелодичный звук. Чуть сильнее, чуть слабее – и тихий голос флейты исчезал. Я услышала его теперь – эту ноту неизменной частоты, которая появлялась и пропадала вместе с колебаниями силы ветра. Я смежила глаза и впервые за много месяцев или даже лет почувствовала себя открытой и безмятежной, свободной от трещин и напряжений, порождаемых противоречивыми свойствами моей натуры. В этом состоянии я вспомнила, какое это счастье – быть живой, просто быть. Так легко было бы не появиться на свет, так легко забыть об этом среди мелочей повседневной жизни и так необходимо время от времени вспоминать. Этому я научилась у Перси.

Свиток лежал у меня на коленях, и мои пальцы словно задумали что-то свое. Пока я грезила, они теребили бантик, который я недавно завязала в Амбаре. Они потянули за кончик ленты, распустили узел, свиток вспух и развернулся. Я выпрямилась. Конечно, я знала, чего хочу. Перед моими глазами был последний сонет – корона, венец поэмы. Я отдавала Фрэнсису должное: чтобы взять первые строки всех предыдущих сонетов, сложить их в строгой последовательности и получить простой и глубокий смысл, требовалось незаурядное техническое мастерство. Заключительный сонет предсказывал неизбежную финальную разлуку и имел тон спокойного и торжественного напутствия. Но было в нем и мягкое приглашение. Фрэнсис обращался ко мне. Согласно поэме, мы стареем, жить нам осталось недолго, и сейчас самое главное для нас – это еще раз пройти вместе по нашему дому, этой земле, и, прежде чем мы расстанемся навеки, напомнить себе о захватывающей красоте всего живого и о том, как прочно мы с ним связаны. Поэт вызывал дух Дарвина: «Есть величие в этом взгляде на жизнь». В силу нашей физической природы, продолжал Фрэнсис, мы связаны также с неодушевленными камнями, воздухом и водой.

Чудо, решила я тем вечером 2014 года, состоит в том, что поэт сумел облечь эти идеи в плавные гармоничные строки наперекор своей внутренней сути и вызвать ту магию безличного и всеобщего, которая одухотворяет все великое искусство. Но это чудо было еще и ложью. Фрэнсис не просто приглашал меня на прогулку. Это был призыв к путешествию, которое самого Фрэнсиса – человека, а не поэта, – никогда не манило, хотя он знал, что Перси совершил бы его вместе со мной. Если бы «Короне для Вивиен», лучшей поэме Фрэнсиса Бланди, суждена была долгая жизнь, ею восхищались бы многие поколения. Я в этом не сомневалась. Вырванная из своего контекста, поэма стала бы идеальной.

Но если этот шедевр канет в забвение, никто не вспомнит о нем, и тысячи научных статей останутся ненаписанными. Убийство будет отомщено – пусть его соучастницей, – и Фрэнсис больше никогда не украдет у меня Перси. Уцелеет лишь это – мой простой отчет, который, возможно, когда-нибудь найдут. Я скатала пергамент, связала его и подняла на ладони – такой легкий, такой весомый. Потом наклонилась и ощутила, как жар, дохнувший мне в лицо, словно притягивает меня к себе. Я распрямила ладонь, отпустив свиток. Яркая вспышка – и дело было сделано.

Гленуиг,

июль 2020 г.

Примечание

«Исповедь Вивиен Бланди» под редакцией и с комментариями профессора Томаса Меткафа, с введением Роуз Черч, гиббоновского профессора истории (оба из Саут-Даунсского университета), и предисловием доктора Дональда Драммонда, старшего архивиста Бодлианской библиотеки, опубликована в 2125 году издательством Саут-Даунсского университета.

Примечание автора

Прошу любопытных читателей иметь в виду, что никакие материалы, относящиеся к этой книге, нигде не закопаны.

Благодарности

Эта книга обязана своим происхождением и существованием великолепной, тонкой и технически совершенной поэме Джона Фуллера «Марстон-Медоуз: Корона для Прю» (Marston Meadows: A Corona for Prue), гимну долгой любви и природе на фоне раздумий о нашей бренности. Она была впервые опубликована в литературном приложении к газете «Таймс» 9 июля 2021 года и вошла в авторский сборник «Марстон-Медоуз» (Marston Meadows, Chatto & Windus, 2025). Я глубоко признателен Тимоти Гартон Эшу, который рассказал мне об этой поэме и, как часто бывало раньше, не пожалел мудрых советов, прочтя черновик моей книги. Я благодарен Ричарду Холмсу за эпиграф, из которого родилось мое название, и любезное разрешение кратко изложить суть отдельных пассажей из «Следов» (Footsteps), его размышлений об искусстве биографа. Крейг Рейн сделал несколько ценных замечаний. Спасибо Стюарту Бранду и Long Now Foundation за множество серьезных мыслей о нашем долге перед будущим. Фрэнсис Купер, работавшая тогда в Бодлианской библиотеке, помогла мне разобраться в том, каким образом законсервировать документ, если хочешь, чтобы он много лет пролежал неповрежденным в сырой земле. Особой благодарности заслуживает Дэвид Милнер за свое тщательное редактирование и распутывание многочисленных хронологических узлов. Как всегда, Анналена Макафи внимательно читала рукопись, давала профессиональные советы и оказывала мне душевную поддержку в тех масштабах, на какие только может надеяться писатель, да и любой другой человек, кем бы он ни был.