Текст книги "Что мы можем знать"

Автор книги: Иэн Расселл Макьюэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

7 июля 2003, 09.53

Душа моя,

Буду завтра в два пополудни. Выходи на заднюю дорожку. За десять минут ничего с ним не случится.

Крепись,

Фрэнсис

Я хорошо помнил эту переписку: я прочел ее и кое-что отметил в ней еще два года тому назад. О том, что произошло на следующий день около дома Вивиен, никаких сведений не осталось, однако вскоре после этого Фрэнсис прислал название частного пансионата для престарелых в десяти милях от Оксфорда, и Вивиен записалась туда на прием. Он старался помочь, хотя убрать Перси с дороги и освободить Вивиен от круглосуточного ухода за ним явно было и в его интересах. В назначенный день Перси отказался ехать, и Вивиен отменила встречу. Должно быть, Фрэнсис обещал ей помощь и с оплатой, но еще до отмены поездки признался по электронной почте, что все его деньги ушли на реконструкцию Амбара.

«Он был чудесным человеком», – написала она Фрэнсису, возможно, в попытке загладить свою недавнюю вспышку ненависти.

Прошлой ночью, когда он спал, я вышла в сад глотнуть свежего воздуху. Увидела темный запертый сарай, его мастерскую, где он уже никогда не будет работать. Мне вспомнился тот день, когда я вошла туда, чтобы прибраться. Незадолго до наших четырех дней вместе. Я развернула тогда скрипку Вьетан-Гварнери, которую он не доделал. Она выглядела готовой – старинной и с потертостями по гладеньким темным краешкам, как будто на ней играло много поколений. И такая легкая-легкая! Она была прекрасна. Я держала ее в руках и думала, каким изумительным мастером он был (только не ревнуй опять), каким сильным, добрым и любящим, и какая это трагедия – для него, а не для меня.

Полезно было снова вспомнить, как угнетали Вивиен горькие мысли о болезни Перси непосредственно перед его смертью. Я прочел все их имейлы той поры. Ни Фрэнсис, ни Вивиен не смогли бы оплатить частный пансионат со своим парком, фонтанами и тому подобным, но он все равно велел ей договориться о встрече.

Когда Перси умер, Вивиен погрузилась в уныние, и их роман, казалось, оборвался. Фрэнсис улетел преподавать в Америку, и распрощались они, похоже, не слишком тепло, поскольку обмен электронными письмами прекратился на много месяцев.

Но я вновь приехал сюда ради того, чтобы изучить переписку между Вивиен и Гарри Киченером после Бессмертного ужина. Я должен был выяснить, получил ли Гарри от Вивиен или Фрэнсиса разрешение увидеть «Корону» или снять с нее копию. Старые вопросы, но при такой уйме материала нужный след легко пропустить. По каталогу период с октября 2014-го начинался со сто десятой коробки в архиве Бланди и с восьмой у Вивиен. Я поставил две эти коробки на стол, снял с них плотно пригнанные крышки и удалил перфорированные контейнеры с химикалиями, предохраняющими документы от порчи.

Это было так, словно я вошел в людную комнату или в сотый раз явился смотреть один и тот же спектакль. Меня обступили все знакомые персонажи, друзья Бланди: Джон Бейл, ветеринар, ботаник Тони Спаффорд, Грэм Шелдрейк, которого Фрэнсис называл fainéant – тунеядцем, и его жена Мэри Шелдрейк, хваленая романистка, забытая со временем, и чета Гейдж, Гарриет с Крисом, волнующиеся за своего ребенка, гончарка Джейн Киченер и Гарри Киченер. Когда-то жизнь, имущество, дружеские и любовные связи этих людей обладали самоочевидной реальностью, тогда как позади и впереди них, в прошлом и будущем, обитали тени. Теперь они сами стали тенями, коллекцией призрачных следов, – их жизнь свелась к словам, которые десятилетиями томились во тьме, погребенные под брикетами абсорбентов в коробках, хранящихся на металлических стеллажах в подвале горной библиотеки. Снова очутившись в их компании, я немного воспрял духом. Но меня иногда беспокоил вопрос, не совершаю ли я предательство, когда пишу о них. Они нуждались во мне, и я хотел, чтобы в обмен на мою заботу они прошептали мне на ухо свои секреты. Их имейлов и дневников было мало. Даже просмотрев все, что осталось от последних лет Фрэнсиса и пережившей его Вивиен, я в лучшем случае добыл бы лишь маленькую часть правды. Только они сами могли сказать мне, что происходило между ними в действительности.

В следующие два дня я прочел все с октября 2014-го по октябрь 2016-го и не нашел ничего, то есть ничего нового. Я прочитал все послания Вивиен и Фрэнсиса в адрес Гарри и его – в их. Просмотрел всю переписку между Фрэнсисом и Вивиен, ища в ней имя Гарри. Не обошел своим вниманием ни одну из социальных сетей, в которых они присутствовали. Если Гарри все-таки договорился с Фрэнсисом или Вивиен о том, чтобы прочесть поэму или получить ее копию, это могло произойти только по телефону или при личной встрече. Вивиен и Гарри никогда не переписывались особенно активно, а после того ужина и вовсе на время умолкли. Это было неудивительно. В ту пору ее раздражение на Фрэнсиса обострилось, и она определенно не имела ни малейшего желания общаться с редактором мужа. В Лондон она тогда ездила часто, но виделась там не с Гарри и Джейн, а с Питером.

Под вечер, когда на скалы спускались по-зимнему ранние сумерки, я выходил прогуляться за станцией фуникулера. Меня привела сюда, в горы, не только «Корона». Мне хотелось побыть одному. Нежданный студенческий бунт, срыв нашего курса и вызванные им неловкие объяснения с администрацией, в чьих глазах мы с Роуз теперь выглядели глупцами и неудачниками, – все это охладило наши чувства. Мы не опустились до взаимных упреков, но нас терзали стыд и неуверенность. За одним провалом мог последовать другой. Мы не навлекли бы на себя такого позора, если бы не были так близки, жили отдельно и относились друг к другу объективней. Студенты редко позволяли себе подобные выходки, и о случившемся говорили все кому не лень. Реакция университетского сообщества потрясла нас. Шуточки, издевки, презрение. Представлять, как мы с Роуз пялимся на пустые стулья – куда уж забавнее! Уполномоченный группы, Кевин Говард, стал местным героем. Его маленький спич, прозванный «экзекуцией», как-то умудрились записать, и запись пустили по рукам. Убежденные противники гуманитарных наук оживились. Наш курс «История ИИ» стал очередным примером бессмысленного проекта. Студентам надоел устаревший и исчерпавший себя способ мышления, характерный для гуманитариев вообще. Все темы этих лжеученых лишены необходимой теоретической базы. Их смелые утверждения не поддаются стандартным методам проверки. Публикации не рецензируются коллегами. Ясно, что львиную долю финансирования гуманитарного сектора следует перенаправить на развитие точных наук.

У нас с Роуз уже не было сил обсуждать наше фиаско и его последствия. Мы прятали друг от друга глаза. Когда я сказал, что еду в Бодлианку, она даже не попыталась скрыть облегчение. Теперь я бродил после работы по горным тропам и размышлял о нашем будущем. Проку от этих размышлений было мало. Не разводиться же из-за провалившегося курса! Одна только мысль об этом означала, что наш союз хрупок. Винить другого значило бы то же самое. Но я имел право на недовольство: ведь этот курс придумал не я, а она. Спрашивая себя, люблю ли я ее, я не чувствовал ровным счетом ничего – ни за, ни против. Это уже само по себе было ответом. Тогда следует ли мне бороться за наш брак и продолжать жить с ней? Я мысленно пожимал плечами. Если я съеду, мне предложат «студию» – одну маленькую комнатку с общей ванной в коридоре. Ну и прекрасно. Остаться или съехать – мне было все равно.

Как-то вечером, после ужина в библиотечной столовой, я провел пару часов с Ларсом Корбелом. Он больше интересовался политикой, чем я. Его тревожило состояние различных гражданских комитетов, которые управляют страной на местном и общенациональном уровне. Он считал, что выборы в них отравлены коррупцией и дурным влиянием. Его поражала моя политическая наивность. Несмотря на все глобальные перипетии, сказал Корбел, за сто тридцать лет наша система толком не изменилась. Те же верхние два процента, с хорошим образованием, высокой квалификацией, трудолюбивые, знакомятся со своими супругами в элитных заведениях и обеспечивают лучшие школы и медицинское обслуживание своему потомству, которому со временем передают нажитое и поддерживают таким образом стабильность своей группы. Эта группа отрезана от нас, всех остальных, и достаточно велика и разнообразна по составу, чтобы ее члены даже не мыслили в таких категориях. Они захватили возвышенность Пеннинской гряды, превратив ее в крупный дорогостоящий жилой район. Они почти не отдают себе отчета в том, насколько плотно все контролируют. «Во имя справедливости» они устроили в гражданских комитетах засилье недоучек, бросивших школу. Малообразованные легче поддаются тонкому манипулированию. Простые люди верят слухам, более склонны к предрассудкам, неуместному гневу и необъективным суждениям. Ими нетрудно управлять. Коли уж отбор необходим, сказал Ларс, его следовало бы организовать наоборот. Высшее образование должно быть необходимым условием для приема в гражданский комитет. У нас еще довольно свободомыслящих, способных задавать неудобные вопросы. Элита превозносит мудрость простого народа и прячется за нее. Но недоучки принимают катастрофические решения.

– Например?

– Легализовать сигареты.

– Никотин? Правда, что ли?

– Закон выйдет в следующем году. Где вы были, Томас? Его выращивают в парниках на юго-западе, где царит беззаконие. У бюрократии нет ресурсов на борьбу с контрабандистами и дилерами, а казне нужны налоговые поступления. Комитет просто обвели вокруг пальца.

– Откуда вы знаете?

– Это всем известно!

Конспирология. У Ларса явно были свои причуды. Я спросил:

– А вы его пробовали?

– Табак? Один раз затянешься – и подсел. Потом умираешь от рака.

– Зачем недоучкам за это голосовать?

Ларс обжег меня взглядом.

– Администрация добивается того, чего хочет.

Я не спросил его, откуда он это взял, поскольку догадывался, что услышу в ответ очередное «это всем известно». Может, я и поспорил бы с ним насчет гражданских комитетов, но не располагал для этого достаточной информацией и не следил за событиями. Я никогда за ними не слежу – это моя старая беда. Мне интересней прошлое. Поэтому я перевел разговор на более надежную почву, и мы с удовольствием обсудили «Комос» Мильтона.

Наутро Ларс уезжал. Я подождал его в вестибюле. Ко мне подошла незнакомая библиотекарша с конвертиком в руке. Она сказала, что это записка от ее коллеги Дональда Драммонда, и извинилась за то, что не передала ее раньше. Я сунул конвертик в карман плаща. Очевидно, Драммонд извинялся за свое отсутствие. Я никому не желал худого, но без него мне было проще. Тут появился Ларс, и мы вместе пошли на станцию. Там мы постояли в сторонке и посмотрели, как бак под вагончиком наполняют из специального пруда с маленьким водопадиком. Я не напоминал о вчерашнем разговоре. Мне надоело слушать, какой я наивный. Лучше уж попрощаться коротко и любезно. Перед посадкой мы обменялись контактами и рукопожатием. Когда вагончик тронулся, я помахал ему вслед и пошел обратно.

Я думал поработать еще только ради очистки совести. На новые открытия я не рассчитывал, но через час, открыв коробку 98 из архива Бланди, наткнулся на запись в блокноте, датированную 2001 годом, – похоже, это были заметки к какому-то стихотворению, которого я не опознал. Впрямую к моей текущей задаче она не относилась, но заинтересовала меня, и я сделал фото.

Потеря как таковая. В чистом виде. Если ты наконец найдешь эту вещь (скорее нет), она не будет отвечать твоим ожиданиям. Всегда вне досягаемости – вот принцип. Так начинаются религии – с погони за невыразимым, и живут дальше, когда их боги становятся потерянными богами. Где Тор? Где Юпитер? А наш Бог? (См. «Погоню за тысячелетним царством» Нормана Кона. Предсказывают, что Бог вернется, и страстно этого ждут.) Если ты любишь природу, на ум тоже приходит потеря. Потерянный рай. Изгнание неизбежно. Детство – потерянная страна. Дети на пике своего счастья разыгрывают для взрослых наблюдателей трагическое пророчество: это ненадолго. Потеря – основа существования. Все плохое тоже теряется. Все мучители, все болезни. Потерянные цивилизации, потерянные идеалы, потерянные симфонии, компьютерные файлы, Эдемы, зонтики, любови, пейзажи, ключи, бумажники, ручки, кошки, невинность, печали, таланты, родители, мозги, очки для чтения – все уплывает прочь бесконечным потоком карнавального мусора.

За полчаса до обеда я почувствовал, что с меня хватит. Между Вивиен и Гарри не было ничего, кроме редких и неинтересных имейлов. ГИИ заморочил мне голову. Я решил уехать днем раньше. Стоило бы позвонить Роуз, предупредить ее, но я знал, что любой разговор между нами выйдет неловким. Я быстро собрался, провел необходимые заключительные операции с библиотекарем своего отдела, и в два часа уже и сам спускался на фуникулере к послеполуденному парому.

Направляясь на юг вдоль уэльского побережья, мы счастливо избежали опасности. Через пять часов борьбы со встречным ветром, который вынуждал нас ползти еле-еле, капитан вышел и сказал пассажирам, что надвигается шторм и что ради безопасности нам, возможно, придется где-нибудь его переждать. Море было скорее неспокойным, чем бурным, и все мы продремали ночь на твердых скамьях, не страдая от морской болезни. Утром и впрямь начался шторм, но к тому времени до относительно безопасного эстуария Северна оставалось всего несколько миль. Скоро мы уже скользили между опорами и угрюмыми полуразрушенными башенками старого подвесного моста. Затем повернули на восток и миновали выросшие слева от нас холмы – Котсуолд-Хилс. Пришвартоваться в порту Мальборо нам удалось не раньше шести вечера. Все прокатные велосипеды разобрали, и мне пришлось думать, идти ли до пристани Болл-Хилл по острову Мальборо двадцать миль пешком или ждать, пока кто-нибудь вернет велосипед. Я устал от путешествия по воде и решил подождать. Это был правильный выбор, поскольку в семь тридцать я уже сидел в седле, а в десять поднялся на последний паром, идущий в Саут-Даунсскую гавань.

Когда я прошел на сильном ветру последние несколько миль до кампуса, был уже час ночи. Я продрог и совсем выдохся. Роуз, вероятно, спала. Я подумал, что не стану будить ее и посплю на диване в гостиной. Добравшись наконец до нашей двери и потянувшись к рюкзаку за ключом, я смутно почувствовал неладное. Этому не стоило удивляться: я возвращался в напряженную атмосферу. Мне пришла в голову дикая фантазия, что Роуз покончила с собой и ее тело несколько дней пролежало на полу. Моя вина! Я тихо повернул ключ. Внутри горела одна лампа – у низкого столика около дивана. На столике была пустая бутылка и два бокала с остатками красного вина. Диван напоминал неубранную постель. Две его подушки валялись на полу. Дверь в спальню была закрыта. Когда я ступил в комнату и входная дверь за мной захлопнулась со щелчком, раздался приглушенный голос Роуз. «Черт!» В ночной тишине слово прозвучало отчетливо. Затем – скрип кровати. Мгновение спустя дверь распахнулась, и передо мной возникла она в халате – моя жена, взъерошенная и прекрасная, мягко прикрывшая за собой дверь спальни, где остался ее любовник.

В данных обстоятельствах любая первая реплика не могла не прозвучать глупо.

– Ты рано вернулся, – без выражения сказала она.

Это было произнесено как упрек. Помолчав, я ответил:

– У тебя гость.

Она шагнула вперед, подняла подушки и отнесла бокалы с бутылкой в раковину на кухне, уничтожая улики, приводя все в нормальный вид. По крайней мере, двигаясь в этом направлении. Подойдя ко мне, остановилась и обеими руками пригладила волосы, растрепанные в случке, которую я прервал.

– Мне очень жаль, Том.

Я ждал.

– Поговорим утром. Ты можешь поспать на...

– Выгони его.

– Нет.

– Тогда я сам.

Когда я тронулся к спальне, она встала у меня на пути.

– Ладно. Ладно. Только без драки.

– Ее не будет, если он сейчас же исчезнет.

Она ушла внутрь, с шумом закрыв за собой дверь. Я бросил рюкзак на пол и сел. Из спальни доносились голоса – в основном ее, с односложными вкраплениями мужского. Даже в моем взвинченном состоянии я не мог унять любопытство. В нашем коридоре был специалист по Джейн Остин, которого, по слухам, привечали многие обитательницы преподавательского общежития. Другая возможность: когда мы с Роуз ходили в один из технических корпусов, там был рослый блондин, разработчик ИИ. Роуз долго с ним разговаривала. Он порвал бы меня на клочки за две секунды.

Дверь открылась, и моя жена вышла первой.

– Он уходит, хорошо?

Она повернула руки ладонями вниз и словно придавила ими что-то невидимое, показывая, что обстановка разряжена, или желая ее разрядить. Жалкая попытка. За ней показался любовник. Я узнал его сразу и оторопел. Кевин Говард с идеально гладким личиком и губками, созданными для поцелуев! Я встал – посторонний подумал бы, что из уважения. Возможно, так оно и было. Каков, однако! Его лучший друг, даже его мать, не поверили бы, что ему по плечу такая женщина, как Роуз. Было время, когда и сама Роуз в это не поверила бы. Не глядя на меня, он поспешил к двери. Роуз предусмотрительно держалась между нами. Как только он скрылся, она прошла мимо, тоже стараясь не смотреть в мою сторону, и заперлась в спальне. Квартиру окутала тишина. Я снял плащ и ботинки, нашел в шкафу одеяло, растянулся навзничь на диване и стал ждать, когда уймется сердце и придет сон.

19

Теперь я делил ванную со специалистом по двору папы Иннокентия III, его реформам, крестовым походам и духовной власти над европейскими правителями начала тринадцатого века. Когда мы с Сирилом Бейкером случайно встречались на лестничной площадке и останавливались поболтать, он вскоре переводил беседу на этот двор. Он говорил о его сложной структуре и интригах с восторженно-недоуменным видом. Предлагал дать мне почитать разные книги о нем, в том числе свою. Однажды он сказал, что был бы полностью доволен жизнью, если бы перестал наконец жалеть о том, что ему не выпало жить в ту пору.

Сирил тщательно следил за чистотой сантехники и кафельного пола в нашей ванной. Он протирал тряпочкой стены, хромированные краны и лейку душа, и посыпал унитаз хлоркой при любом удобном случае. Свои туалетные принадлежности и полотенце он каждый раз приносил с собой и уносил обратно, не оставляя после себя никаких следов. Я никогда не был неряхой, но тут и мне пришлось подтянуться. В Бодлианке я ни разу не получал номера с отдельными удобствами и потому крайне сочувственно относился к идее асептического коммунального пространства, полностью избавленного от признаков чужого присутствия. Я хотел быть один, хотел очиститься от всякой скверны, путаницы, связей и обвинений, особенно Роуз и своих собственных. Безразличие, охватившее меня в горах Сноудонии, сгустилось и отвердело в непоколебимую отрешенность затворника. Слова «нравится» и «не нравится» потеряли смысл. Моя комнатка, похожая на монашескую келью, меня устраивала. Ее загромождали коробки с одеждой, книгами и записями – они стояли вдоль стен штабелями почти до потолка. Больше коробок, чем в архивах Фрэнсиса и Вивиен, вместе взятых. Та часть моей жизни, которая не заключалась в них, парила где-то в оцифрованном виде, отрезанная от всего и вся, как я сам.

Моей единственной привязкой к миру была работа. Я никуда не продвигался, не делал открытий и ничего не писал. Погружение – вот все, чего я хотел. Плавать в сумраке невосстановимого прошлого среди знакомых затонувших судов и их обломков было достаточно. Сосредоточившись на перечитывании, я бесцельно просматривал сотни имейлов Перси Грина, начиная с 1990-х годов и позже. Технические характеристики и цены скрипок, любовные послания к Вивиен, планы на вечер и выходные, блюда, которые он намеревался для нее приготовить. Он хорошо знал итальянскую кухню, питал пристрастие к «добротным столовым винам Миди[36]36
  Винодельческая область во Франции.


[Закрыть]», терпеть не мог плохих ножей и принес в ее квартиру на севере Оксфорда свои. В молодости он играл в регби и выступал форвардом второй линии за серьезную любительскую команду, пока не порвал связку в колене. Он обожал пешие походы, в том числе по сильно пересеченной местности, умел все починить, справлялся с проводкой и сантехникой. Среди друзей Вивиен такой мастер на все руки был редкостью и пользовался большим уважением, как Крис Гейдж у четы Бланди. Иногда Перси выручал их в экстренных случаях. Круг Вивиен складывался в основном из ученых, состоявших в браке с другими учеными. Перси бросил школу в шестнадцать лет. Чтение и разговоры о книгах действовали ему на нервы. В качестве отдыха от кропотливой возни со скрипками он играл на пятиструнном банджо в джазовой группе под названием «Хотфит», которая по уикендам развлекала публику в одном из пабов восточного Оксфорда классическими номерами Джелли Ролла Мортона. Манера его игры, с ленцой, но аккуратная, напоминала стиль Джонни Сент Сира, и он умел непринужденно применять весьма необычные увеличенные аккорды. Местные знатоки особенно ценили его соло в «Доктор Джаз».

Паб, где выступала группа Перси, находился на Каули-роуд, довольно далеко от обычных маршрутов Вивиен. Как-то теплым воскресным вечером ее привела туда знакомая супружеская пара, арабист и испанистка. Вивиен никогда не интересовалась джазом, тем более традиционным новоорлеанским, но когда она сидела за пинтой горького пива, то болтая с друзьями, то слушая, ее постепенно заворожили жизнерадостная круговерть трубы, тромбона и кларнета, слоновья поступь эуфониума, а больше всего – прерывистое синкопированное треньканье банджо. Она сама немного играла на пианино, и сноровка музыканта, использующего по четыре разных, но связанных аккорда в каждом такте, произвела на нее впечатление. Она смотрела, как его левая рука мечется вверх и вниз по ладам, любовалась игрой мускулов на оголенном предплечье и, конечно, разглядывала его лицо, «самое эротичное в человеке, если не считать ума. Ах, неужели это первый побег немолодой женщины из своего тела?»

Ее дневники отражают и словно предсказывают ее путь к нему. Он ни разу не взглянул на свои руки. Его внимание было обращено к публике, хотя «порой он награждал мимолетной улыбкой и благодарным кивком кого-нибудь из партнеров». У него «большое славное лицо», «уверенный и дружелюбный вид». Он смотрел в зал «с легким вызовом, точно говорил: надеюсь, вам так же весело, как и мне». Он заметил ее взгляд, на мгновение встретился с ней глазами и улыбнулся, не размыкая губ. Тем временем «его пальцы продолжали играть точно сами по себе, хотя иногда он наклонял голову, будто прислушиваясь». В следующее воскресенье она вернулась туда одна и подошла к нему у стойки в перерыве между сетами. Не успела она открыть рот, как он сказал:

– Снова вы. Очень приятно.

Он купил ей выпить, они поболтали, и она приходила послушать группу еще четыре воскресенья подряд, пока у них не состоялось наконец «первое свидание, и я нервничаю». После него она сказала себе: «Берегись. Хороший секс может обернуться твоей погибелью». И в другом месте: «чтобы такой великан был таким нежным, таким чутким в постели!» Она влюбилась, сообщила она дневнику. Его письмо: «Я хотел бы написать, что люблю тебя, тысячу раз, но мне пора на автобус, так что придется обойтись этим». На штемпеле стоит 17 октября. Она отметила, что он пригласил ее посмотреть его мастерскую, сырой подвал в Джерико. «На стене вырос какой-то дикий желтый гриб, а он не желает его убирать. Слишком близко к каналу. Не место для скрипичного мастера». Она подыскала ему квартирку на первом этаже эдвардианского террасного дома в северной части Оксфорда, в Саммертауне, и оплатила аренду из своего преподавательского жалованья. Через три месяца Перси получил с опозданием деньги за одну скрипку и в тот же день продал другую. Он вернул ей долг. Тем вечером они отметили удачу праздничным ужином с бутылкой хорошего вина и «решили пожениться. Это решение приняла я. П. был так рад и ошеломлен, что не возразил». На следующий день Вивиен записала: «Если бы я управляла банком любви, то назвала бы основным активом П. доброту. Большой и добрый. Как удачно!»

Пока у этого доброго великана не началось снижение когнитивных способностей, история ничего не знала о его недостатках. Близкий друг Перси, доктор и трубач из «Хотфит», сказал на его похоронах: «Какие бы естественные вещества ни выплескивались время от времени в наш мозг, превращая нас в довольных и приятных в общении людей, – эндорфины, серотонин, неважно, – у Перси их было так много, что он мог бы каждый день снабжать ими целый небольшой городок. Одна его дневная порция подарила бы любому из нас столько счастья, сколько обычному человеку выпадает за всю жизнь. Считайте это достоинством или генетической удачей, но нам повезло, что мы были с ним рядом». Такие преувеличения, слегка шутливые, считаются на похоронах почти обязательными. Вивиен была ближе к правде, когда написала спустя три недели после свадьбы: «Самое чудесное, что на каком-то подспудном уровне он просто тихо радуется тому, что существует. Несмотря ни на какие трудности, эта основа непоколебима. А потому она становится и моей».

Все недолгие годы до того, как болезнь нанесла свой удар, Вивиен упивалась их любовью и восхищалась характером Перси, который, по ее мнению, и сделал их союз таким счастливым. В четвертой тетради, когда они уже обжились в хедингтонском доме, она записала:

Книги нагоняют на него скуку, а склеивание скрипки из кусочков дерева не интересует меня. Таким образом, открывается гигантский простор для всего остального. Кажется, мы с ним прошли все тропинки от нашего дома до южной окраины Котсуолд-Хилс. Он может с первого взгляда определить любую птицу и бабочку. Ужасно обрадовался, когда ему в один день попались махаон и люцина. Я знаю названия полевых цветов. У нас обмен! Он обожает музыку во всех видах и расширяет мой кругозор за пределы Баха и проч. Я ему читаю. Он с удовольствием слушает, особенно стихи. Но ему нравится слушать, а не читать самому. В прошлом месяце он признался, что у него слабость к красным носкам. Я прочла ему тот непомерно знаменитый стишок, «Красную тачку»[37]37
  Стихотворение американского поэта Уильяма Карлоса Уильямса:
  как много
  зависит
  от красной
  тачки
  от капель дождя
  на колесах
  и белых цыплят
  у сарая (пер. Г. Кружкова)


[Закрыть]. Он попросил еще раз. Он понял его, потому что любит вещи на вид и на ощупь, любит их за то, как они работают и что они делают с нами и для нас. Он прямо-таки видит эту тачку, какая она красная и какие цыплята белые. Я процитировала строчку из другого стихотворения Уильямса, название которого забыла: «Нет идей вне вещей». Теперь он то и дело ее повторяет – например, бормочет себе под нос после завтрака, когда целует меня и идет к себе в сарай работать.

Три года спустя она вернулась к этой записи и добавила на полях: «В любви мы забываем о том, что мы тоже вещи, которые могут сломаться или пропасть». Пока на нее не навалилось бремя ухода за мужем, она ни разу не пожаловалась в дневниках на свой брак и не выказала по его поводу никаких сомнений. О смерти Перси и заключении коронерского суда по ее поводу сообщили две местные газеты; в обеих упоминалось, что скорой помощи пришлось ждать чересчур долго. Эти вырезки хранились в бумагах Вивиен, но истерлись со временем – должно быть, их затрепали многочисленные исследователи. Лет восемьдесят тому назад какой-то библиотекарь заменил оригиналы на распечатанные копии, приложив к ним объяснительную записку. Дело попало к коронеру, поскольку были сомнения насчет того, чем вызвана смерть – повреждением мозга в результате травмы или потерей крови и опозданием скорой. В одной заметке говорилось, что смерть Перси была констатирована по прибытии в Больницу Джона Рэдклиффа. Он страдал от нарушений координации, вследствие чего споткнулся и упал с лестницы. По итогам медицинской экспертизы коронер заключил, что такой крупный человек, как Перси, должен был удариться о плиточный пол с большой силой. Скорее всего, когда Вивиен прибежала из кухни, он уже умирал.

Она ушла в себя и не общалась ни с кем, кроме своей сестры Рейчел. Редкие дневниковые записи по большей части сводятся к горькому самобичеванию. Ей следовало быть с Перси добрее, мягче и терпеливее, следовало выработать в себе отстраненность при уходе за ним, следовало помнить об их прежней любви, следовало прислушаться к совету социальной работницы и устроить для Перси спальное место внизу, в гостиной. Связь с Фрэнсисом могла стать еще одним поводом для угрызений совести, но о ней Вивиен не упоминает. Через семь месяцев от него пришел короткий мейл – вероятно, в ответ на телефонный звонок: «Ок, вечером поговорим». Возобновление романа или акт дружеской поддержки? Об этом записей нет.

Вивиен попросила сестру приехать, чтобы помочь очистить мастерскую Перси и продать по интернету его инструменты. Несмотря на слабое здоровье, Рейчел откликнулась немедленно. Два банджо Перси ушли по высокой цене. Сестры избавились и от остальных его вещей. «Халат в ванной сохраняет контуры его тела. Как больно на него смотреть... Кожаный ремешок часов повторяет форму его запястья. Со всем этим надо расстаться... На прошлой неделе приехали из Красного креста, все забрали, но облегчения нет. Неумолимый гул его отсутствия только усилился».

В этот период дневники Бланди еще больше обычного сосредоточены на его работе, стихах, которые он тогда писал, и подготовке к семинарам и лекциям в Принстоне. Первым доказательством воссоединения Фрэнсиса и Вивиен служит их совместный отдых в мае 2004-го. Вивиен уже оправилась настолько, что купила себе первый цифровой фотоаппарат. Об их приготовлениях к поездке записей не имеется. На снимках из ее архива мы видим их в южной Европе – а точнее, как давно определили исследователи, на греческом острове под названием Аморгос. Паромная переправа туда занимала восемь часов. Шансы встретить знакомых были сведены к минимуму. На самой лучшей фотографии, снятой крупным планом – возможно, попросили официанта, – они сидят бок о бок, но без физического контакта. Ни пожатия рук, ни дружеского приобнимания за плечи. Вивиен мужественно улыбается. Поэт выглядит напряженным.

Я вспомнил, где нахожусь, встал, потянулся и обвел взглядом свою келью. Жизнь моя съежилась, карьера увяла. Публикация введения к моей «биографии» утраченной поэмы вызвала мало интереса. Мой брак развалился. В лице Роуз я потерял лучшего друга, лучшую соратницу, лучшую возлюбленную, и опустился на скальное ложе равнодушия. Какой-то злой дух явился ночью с ложечкой для мороженого, зачерпнул из моего мозга эмоции самых темных сортов – ярость, унижение, жалость к себе, отчаяние – и унес их с собой. Вернись они все вместе, и я буду раздавлен. В любой день, говорил я себе, ты можешь снова начать чувствовать. Берегись. Но два месяца прошли без изменений. Я вел все те же занятия, включая тринадцатый по счету семинар с первокурсниками по стихотворению Уайета «Бегут меня те, что искали встречи». Я действовал точно во сне, объясняя устройство королевской строфы и зачитывая их попытки расшифровать эти классические стихи: «Раньше девчонки со мной трахались, а теперь они на меня плюют», – и т.д. После двух шумных ссор я был вежлив и холоден с Роуз, когда работа сводила нас вместе. Нам обоим не хотелось разговаривать. Во время первого скандала, весьма бурного, я мог не выдвигать обвинений. Достаточно было произнести его имя. В нашей постели! Она разумно бросилась в контратаку. Я был эмоционально мертв, отстранен, закрыт для нее, глух к ее нуждам. Мое безразличие стало причиной ее предательства. Мне просто не повезло: угодил не в то столетие. Я хоть понимаю, какой заразной бывает хандра? Единственная, кто меня волнует, – это Вивиен Бланди. Туше!