Текст книги "Что мы можем знать"
Автор книги: Иэн Расселл Макьюэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)
Он сказал, что начнет со стихотворения, которое недавно закончил. Сделал полуминутную паузу, чтобы дождаться полной тишины, и как раз в этом немом зиянии увидел меня. Это случилось в замедленном темпе: рассеянный взгляд его бледно-голубых глаз скользнул по мне и две секунды спустя вернулся. Мне почудилось, что в тот миг, когда наши глаза встретились, он еле заметно кивнул, точно уже соглашался или решался на что-то. Чистая фантазия. Меня удостоили взглядом, только и всего. В моем плане Бланди был всего лишь орудием.
Его уважали за то, что он всегда помнит свои стихи наизусть, но эти он прочел с листка, который достал из внутреннего кармана. В них говорилось о конце любовной связи. Это был сонет шекспировской формы, включая схему рифмовки и завершающее двустишие. Написано было насыщенно и плотно, и воспринимать на слух было нелегко, особенно с первого раза. Очевидно, дань уважения мастеру. В основе лежала идея, что роман или брак, который заканчивается, похож на целую жизнь. Двое влюбленных правильно делают, что расстаются до наступления старческой немощи. После бурной перепалки на рассвете они идут на «взаимную эвтаназию», однако «забыли удушить печаль». Теперь уже поздно поворачивать назад, потому что та жизнь прошла. Печаль – это все, что им осталось. Чтобы попасть в нужный меланхолический тон, стихотворение было слишком грамматически замысловатым. Впрочем, не уверена. Умолкнув, Бланди выпрямился и устремил в зал суровый взгляд, точно требовал от своих слушателей абсолютного понимания, рабского восхищения. У них хватило догадливости не хлопать. А может, они не осмелились. Он походил на пианиста, замершего над клавиатурой с воздетыми руками, пока угасает последний аккорд. Потом он громко выдохнул через нос и начал рассказывать, какие стихи будут следующими. Страшноватый тип, подумала я.
Он прочел еще два стихотворения – оба я знала, не зря готовилась, – и вернулся в кресло ради короткого разговора с Киченером. Вопросы Гарри были так же витиеваты, как сонет Бланди, но за вычетом цветистости и подобострастия сводились к стандартным. Что послужило толчком к созданию этих стихов? Каков здесь баланс между памятью и фантазией? Как и когда Бланди понимает, что стихотворение закончено? Кто его первые читатели? В лаконичных ответах Бланди сквозила усталость. Подобные расспросы ему давно приелись. Кажется, его утомлял и сам Гарри. Критик, поспособствовавший его славе двумя книгами, был полезным идиотом. Киченер нашел себе в литературном мире нерядовую роль: составлять планы «Тернбуллс» по части поэзии и восхвалять человека, которому он завидовал и который вызывал у него личную неприязнь. Бланди с царственной небрежностью не стал отвечать на последний вопрос – о первых читателях. Вместо этого он снова подошел к пюпитру и без всяких предисловий прочел очередное стихотворение. Мы все его знали – «В седле», – и те, что последовали за ним, я знала тоже, но, хотя они мне нравились, у меня были сомнения. Больше стихов, чем я, читали немногие. Некоторые стихи Бланди, особенно длинные, требовали постоянной сосредоточенности. Не видеть строки поэтического произведения на бумаге – это для меня своего рода слепота. Я читательница, а не слушательница. Публика сидела с завороженным видом. Когда люди внимают литературным грандам, атмосфера становится приподнятой, но я гадала, сколько здесь тех, кто, подобно мне, грезит наяву, представляя, что будет делать дальше. В своем воображении я уже видела бумажные тарелки с закусками на фуршете. Тогда наступит время действовать.
Спустя еще час и двадцать минут Киченер объявил, что пришла пора для нескольких вопросов из зала. В воздухе повисло напряжение. Никто не хотел разбивать тишину нечаянной глупостью. Наконец согбенная пожилая дама в первом ряду отважилась спросить, что Бланди думает о Теннисоне.
– А вы что думаете? – отвечал он.
Дама распрямила спину и гордо сказала:
– Я считаю, что он был гением, одним из наших величайших поэтов, и никто меня в этом не разубедит.
Бланди со смехом похлопал в ладоши. В этом не было сарказма.
– Я очень рад и совершенно с вами согласен. «Пусть мы не те богатыри, что встарь притягивали землю к небесам»[46]46
«Улисс», перевод Г. Кружкова.
[Закрыть].
Знаменитые строки из моего любимого теннисоновского стихотворения, и притом произнесенные с великодушным смирением. Под общие аплодисменты Бланди сошел со сцены, чтобы пожать даме руку и завести с ней беседу. Таким образом он закруглил вечер, отняв у Киченера эту дежурную привилегию. Красивый финал.
Как гостья ректора я спустилась с другими приглашенными по узкой лестнице в полуподвальный банкетный зал. В просторной комнате собралось человек восемьдесят, хотя я надеялась, что будет только небольшая компания избранных. В многоголосом гуле угадывалось облегчение. Уроки кончились. Больше никакой поэзии. Я разделяла эти чувства. Перед Фрэнсисом Бланди выстроился полукруг из почтительных студентов мужского пола. У одного края длинного стола с напитками я увидела Гарри Киченера – он беседовал со знакомым мне историком. Подойдя к другому краю, я взяла бокал и передвинулась так, чтобы Киченер рано или поздно меня заметил. Потом огляделась в поисках официанта с подносом или маленьких бумажных кулечков с рыбой и картошкой фри. Ко мне подошла коллега из нашего колледжа, специалист по русской литературе, и спросила о Перси. Разговор получился оптимистичный. Несколько лет назад ее муж умер от бокового амиотрофического склероза. Конечно, была и тоска, и опустошенность, сказала она, но лишь поначалу. Противовесом им стала свобода от тяжелого бремени сиделки. Через год после кончины мужа они с подругами арендовали дау, небольшое парусное судно, с местной командой из капитана и трех матросов, и полтора месяца плавали по Дарданеллам, обследуя подвернувшиеся островки. Жарили барбекю на пустынных пляжах. После купания под луной она в свои шестьдесят семь впервые попробовала марихуану, и ей страшно понравилось. Я сказала, что мне стыдно даже думать о подобных радостях. Она усмехнулась и ответила, что не сомневается в моей искренности. Но вы еще молоды, сказала она, и дождетесь своей доли приключений.
Она подняла мне настроение. Я терпеливо выслушала приветственный спич ректора и взвешенный отклик мэтра. Затем стала пробираться сквозь толпу в его сторону. Я арендую свое дау прямо сейчас.
Студенты были полны решимости держать Бланди при себе, но, едва увидев меня, он сказал:
– Ага. Джентльмены, прошу меня извинить.
Они рассеялись, и он проводил их взглядом.
– Славные ребята. Читают больше, чем я в их годы. – Потом он обернулся ко мне, и когда я пожала ему руку и назвала свое имя, обронил: – А, Джон Клэр.
Ободренная, я сказала:
– Не буду говорить вам, как великолепно все было, потому что вы уже достаточно этого наслушались. Лучше я...
Он оборвал меня, подняв ладони и покачав головой. Я не успела польстить ему техническим вопросом.
– Слушайте, Вивиен. Поужинайте со мной.
Вот оно! Дело сделано. По крайней мере, наполовину.
– А как же ректор? – спросила я.
– Я его еще неделю назад предупредил, что сбегу. И потом, ему все равно в Хитроу надо. Просто скажите «да».
– Да.
– Тогда пойдем сразу, если не возражаете. Мне тут надоело.
– А с Гарри Киченером попрощаться не хотите?
Он кивнул.
– Только не давайте никому себя поймать.
Мы обошли зал вдоль стен по широкой дуге, чтобы не наткнуться на его поклонников. Шагая за ним, я быстро прикидывала в уме. Судя по его первому стихотворению, тому самому сонету, один роман у него закончился, а следующий еще не начинался, – стало быть, он свободен. Улизнуть от долгого подписывания книг и ужина с местными шишками и организаторами – святое дело. В его планах я была таким же орудием, как он в моих. Я опережала график по меньшей мере минут на сорок. Все шло чересчур гладко, и мне стоило опасаться подножки – не от поэта, а от судьбы. Кто-то из толпы попытался взять его за локоть, чтобы задержать, но он не остановился. Несмотря на все мои перемещения, я не была уверена, что Киченер меня видел. Если нет, так даже лучше.
Он отошел от стола с напитками всего на несколько шагов. Разговаривал с какой-то незнакомой пожилой парой. Когда мы подходили, я постаралась держаться поближе к Бланди, чтобы сразу внести ясность. Я получила свою награду. Гарри увидел нас, и его рот невольно приоткрылся – только разомкнулись губы, но он тут же овладел собой и сложил их в любезную улыбку.
– Маэстро. Вы всех покорили.
– При вашей поддержке, Гарри. Вы всегда надежны, как бетон. Мы сейчас сматываемся, так что...
– Позвольте вас представить. Это Чарльз и Эдна Гроувнор, которые подумывают одолжить Эшмолу[47]47
Эшмолеанский музей искусства и археологии (музей Эшмола) – общедоступный музей в Оксфорде, старейший в мире.
[Закрыть] своего Виллема Кальфа.
– Ах, этот золотой век, – сказал Бланди, обмениваясь с ними рукопожатиями. – Настанет ли еще один, и заметим ли мы его? – И добавил: – А это моя приятельница, Вивиен Грин.
Пожимая руку бывшему любовнику, я услышала свой голос: «Очень приятно». Его рука в моей была вялой, прохладной и немного липкой. Сильная встряска? Хорошо бы. Завершение я предоставила Бланди. Он просто поднял ладонь, кивнул на прощанье и обнял меня за плечи, разворачивая к выходу. Когда мы протискивались по стеночке обратно, за его рукав цеплялось множество просительных рук, но он был неумолим. «Извините, Миша, надо бежать. Дайте знать, как все пройдет». Еще несколько отраженных атак – и мы наконец оказались на Брод-стрит в условном одиночестве.
*
«Рэндолф» находился совсем недалеко, но по пути туда Бланди успел трижды коротко поговорить по телефону – он звонил или ему звонили. Слегка обиженная, я каждый раз немного отставала. После третьего звонка он остановился и, сгорбившись над своим мобильником, пробормотал: «Отключу эту хреновину». В конце концов я отключила его сама и одновременно попыталась показать как. Бесполезно. «Все эти нынешние штучки-дрючки для меня сущее мучение». Потом он принялся запальчиво распинаться о том, что мероприятия вроде сегодняшнего – это чистая потеря времени. Подстегнутый передовыми технологиями, он загонял себя в дурное настроение.
– Утомительная дорога, тяжелая работа, гонорара нет. Считают, что делают тебе одолжение, оплачивая гостиницу.
– Зачем тогда соглашаться?
– Вот и я думаю. Еще пару раз, и баста.
Тут-то, перед самым входом в отель, он и сказал мне, что нашел покупателя своего лондонского дома и обустраивает себе новое жилье за городом, в пятидесяти милях к западу от Оксфорда. «Новая жизнь!» Пока он говорил, мы направлялись не в ресторан, а по лестнице в его номер на втором этаже. Я ничего не сказала и просто вошла за ним. Организаторы по крайней мере не пожалели денег на его комфорт. Мы очутились в удобной комнате с ковром кричащей расцветки. На круглом полированном столике были цветы, бутылка вина, баночка фаршированных оливок, соленые орешки-ассорти, ваза с фруктами и открытка с изящным каллиграфическим приветствием от администрации отеля. Я устроилась на мягком диване с орешками, пока Бланди открывал оливки, откупоривал вино и описывал свое загородное убежище. Амбар невообразимых размеров. Вокруг сплошная сельская идиллия. Его архитектор – гений. Когда в моей руке оказался пузатый бокал, он поднял трубку гостиничного телефона и попросил еду в номер. Как вам морской язык, осведомился он через плечо. Затем трубка вернулась на место, и мы чокнулись. Перспектива новой жизни и заказ ужина подняли ему настроение, а следом поднялось и мое. Теперь, отомстив Гарри, я размышляла, насколько дальше стоит заходить. Ужин – да, потому что я с утра ничего не ела. Но я уже заметила вычурную кровать со столбиками и драпировкой под средневековье, наслушалась поэтического брюзжания и планов по дорогостоящей перестройке амбара и прикидывала, как бы мне безболезненно смыться после жареной рыбы и тирамису.
Но вечер естественным образом сменил направление. Мой хозяин вежливо уселся на твердый стул напротив и стал расспрашивать меня обо мне. Я объяснила, что взяла долгий отпуск от преподавания ради ухода за мужем. Мать Бланди тоже страдала Альцгеймером, и хотя его сестра Джейн с ее первым мужем взяли на себя основную часть ежедневных хлопот, самую тяжелую нагрузку, эта беда сильно затронула и его. Затяжной кошмар, согласились мы, и еще неизвестно, что хуже – быть пациентом или любящим опекуном. Мы обсудили неожиданные капризы, дезориентацию, трагический распад личности. Я пожаловалась на то, как съежился и продолжает съеживаться мой мир. Мы с Перси томились в одной тюрьме, разве что в разных камерах. Бланди сказал, что его сестра чувствовала себя так же. Дважды к их матери возвращалась ясность сознания – она полностью становилась собой, с искренним интересом расспрашивала о семье, без труда вспоминая имена близких. Потом, через несколько минут, снова отключалась. По словам Бланди, она походила на утопающую, которая всплывает на поверхность за последним глотком воздуха. Я сказала, что если бы с Перси произошло что-то подобное, я испугалась бы. Это как встреча с призраком. Нет, возразил Бланди. Он присутствовал при втором прояснении. Оно случилось за два дня до того, как мать умерла. Она позвала его и Джейн к себе и хорошо понимала, кто они. Поблагодарила их и шепотом попрощалась с ними. Это было чудо, и это было прекрасно. Если бы мне тоже довелось пережить такие минуты, я оценила бы их по достоинству, уверенно заявил он. С точки зрения науки это тайна. Очевидно, воспоминания у больных где-то сохраняются, но им недоступны. Некоторые ученые полагают, что в этом феномене кроется ключ к эффективным методам лечения. Я вспомнила потерянное утро Перси и сказала, что не могу не думать о нем как о первом симптоме, хотя врачи с этим не согласны. По мнению Бланди, нечто, подобное амнезии Перси, – наш общий удел. Из своей жизни мы не помним почти ничего.
Принесли ужин, и мы пересели за стол в другом конце комнаты. Разговор перешел на деменцию и безумие вообще. Лет в двадцать с хвостиком, сказала я, мне верилось, что в безумии есть нечто искупительное и творческое. В ту пору я близко наблюдала в семьях своих знакомых постарше трагедии их детей, одаренных подростков, у которых развивались паранойя, шизофрения, галллюцинаторные расстройства – пугающие и саморазрушительные недуги, горе для них самих и для их близких. Это излечило меня от романтических представлений о связи безумия с созидательным началом, и как раз тогда я увлеклась творчеством Джона Клэра. Самое известное его стихотворение было написано в Нортгемптонском доме для умалишенных. Бланди любил цитировать стихи не меньше, чем его зять и я. Он пробормотал грустные гипнотические строки: «Я есмь – но что я есмь, не знаю; слово/ Забыто, как я сам для всех забыт;/ Я есмь самоуправец бестолковый/ И самоед – ловец своих обид»[48]48
«Я есмь», перевод Г. Кружкова.
[Закрыть]. Я сказала, что нет оснований считать Клэра непонятой жертвой депрессии. В последний период жизни он страдал серьезным помешательством. Объявил себя Шекспиром. Но я готова согласиться с тем, что его и несколько других выдающихся личностей, включая Ван Гога, можно считать исключениями из того правила, что психотические состояния – ужасные расстройства, обычно не порождающие ничего мудрого и хорошего.
Бланди сказал, что в девятнадцать лет у него была несчастная любовь. Он сбежал на северное побережье Норфолка, снял там летний домик. Раньше он никогда не употреблял наркотики, но тут раздобыл пять таблеток ЛСД. Его предупредили, что для «большого трипа» хватит одной, и разумнее начать с четвертинки или восьмой части. Плохо соображая, что делает, он проглотил все пять. Не прошло и часа, как он «угодил прямо в ад»; затем ему стало еще хуже, и это продолжалось не просто несколько часов, а больше года. И даже потом он не оправился окончательно. Иногда, совершенно внезапно, те переживания возвращались к нему, и его снова охватывал мучительный страх. После того первого часа все, на что он смотрел, – облака, которые он видел через окно, потолочные балки, темный камин, – несло в себе смертельную угрозу, адресованную лично ему. Куст под окном зловеще качался на ветру, браня его жестами за то, что он не покончил с собой. Руки перестали его слушаться. Они все время норовили заползти по груди вверх, и он знал, что если не остановит их, то они непременно его задушат. Он не осмеливался выйти из дома за помощью. Снаружи, бесстыдно кривляясь, его поджидали деревья. Он скрючился на полу в гостиной, зажав руки между коленей, дрожа и онемев от ужаса, и вдруг в дверь постучали. Он услышал скрип, потом тяжелые шаги – и прямо в комнату, слегка пошатываясь на задних ногах, вошла гигантская сине-зеленая ящерица с окровавленной пастью. Она устремила на него взгляд, полный отвращения, и выругалась на языке, которого он не понимал. Было ясно, что сейчас его съедят живьем. Он кричал без умолку, покуда страшная тварь не отступила. Теперь и она ждала его в саду. Позже он узнал, что это приходила уборщица из поселка.
Ящерица рассмешила меня, и я не могла остановиться. Дело было не в нервах. Я по-настоящему веселилась. К счастью, засмеялся и он. Я испугалась, что вот-вот описаюсь, а потому встала и пошла по направлению его указующего перста в ванную. Там я опомнилась и сполоснула лицо холодной водой. Глянула в зеркало, и мне понравилось, как молодо я выгляжу. Я и чувствовала себя молодой. По моим подсчетам, я не смеялась уже два года.
Когда я вернулась на свое место, Бланди сказал:
– Полтора года я лечился. На год прервал учебу в колледже. Потрясение было сильнейшее. Но по крайней мере эта нелепая унизительная история дала мне понять, что такое безумие, что такое психотические параноидальные галлюцинации. Целая вселенная, предметы и люди, посылает тебе сигналы, полные угроз и ненависти. Во всем мерещится жуткий смысл. Ты видишь схемы, полные темных намерений, там, где нет ни схем, ни намерений, ни темноты. Ты трепещешь перед миром. Из этого не может выйти хорошего искусства. Поэтому я благословляю душевное здоровье, и мне плевать на определения. Мы знаем, что мы здоровы, когда можем нормально рассуждать и адекватно вести себя в реальном мире, общем для всех нас. А релятивизм пусть катится к черту.
Явилась обслуга, чтобы сменить тарелки и подать десерт. Я заметила, как мало выпито. Мы разговаривали уже больше полутора часов, а бутылка еще оставалась полной на две трети.
Когда официанты ушли, я сказала:
– Но можно быть психически здоровым и плохим.
– Конечно. Здравомыслящие люди способны причинить огромный вред.
– Это узкая дорожка. Больше похоже на канат. Легко сорваться.
Бланди наконец взялся за вино, но плеснул в свой пустой бокал едва ли на дюйм, а потом протянул бутылку мне. Будто разыгрывая шахматную защиту, я налила столько же.
– Тут я не уверен, Вивиен, – сказал он. – Есть много способов сохранять здравомыслие. – Мы помолчали. – Но мне нравится ваш канат. Хорошее или великое искусство может родиться, когда художнику кажется, что он вот-вот сорвется, или когда он уже знаком с безумием, но все еще понимает, что́ реально. Как Блейк.
– Или Сильвия Плат.
Он снова помолчал. Я ждала возражений, но он сказал:
– Во второй половине двадцатого века нет лучшего сборника стихов, чем «Ариэль». У нее были свои тяжкие потрясения, но только рациональный ум мог найти такой поэтический способ выразить их, всю эту красоту и ужас, насилие...
– Там не все мрачно, – возразила я. – «Любовь тебя завела, как золотые часы»[49]49
«Утренняя песня», перевод А. Сергеева.
[Закрыть]. – Следуя его примеру, я заставила себя обратиться к нему по имени. Вышло не слишком естественно. – Скажите, Фрэнсис, ваши очень набожные родители были безумны?
– Хороший вопрос.
Он размышлял, пока мы ели сахаристый десерт, и тут беседа приняла новый оборот и мы до глубокой ночи говорили о наших семьях, этом глубоком колодце, неуловимой истории, которая даже после стольких лет по-прежнему требует переписывания. Мы много раз обсуждали эту тему, Рейчел и я. Собирали воедино наше возмущение, гнев и раскаяние. Нашему брату – избалованному паршивцу, жалкому наркоману, который сумел очухаться и жил теперь душа в душу с приятным талантливым человеком, – тоже досталось как следует. Возможно, когда-нибудь, просто ради того, чтобы освободиться, мы отбросим свою обиду на родителей, и ее место займет сентиментальная благодарность. Я уже признавала, что они меня спасли. По части разговоров о семье я была профи, но ждала, чтобы поэт начал первым.
И он начал. Объяснил, что его родители были люди порядочные, любящие и заботливые, и если не считать строгого англиканства, детство у него вышло счастливое, хоть и на фоне послевоенной скудости. Подростком он разочаровался в родительских убеждениях. Отказался от подготовки к конфирмации и перестал ходить в церковь. Были споры и огорчение, особенно со стороны матери. В конце концов и она смирилась, уверенная, что, став постарше, он вернется в паству. К шестнадцати он понял, что этого не произойдет никогда. Он хотел быть экзистенциалистом, а потом социалистом и антиимпериалистом, а еще позже битником, еще потом, недолго, ученым и, наконец, свободомыслящим поэтом. Джейн пришлось сложнее. На два года младше его, она была близка к матери. Ее бунт, случившийся ближе к двадцати, дорого обошелся обеим. Что такое религия – разновидность массового наваждения или даже легкого психоза? Когда-то давно он так думал, но потом изменил свое мнение. Среди верующих слишком много умных и вполне дееспособных людей. Так что сейчас он считает, что это какая-то глубоко укорененная в человеческой природе потребность, тысячелетиями передающаяся от поколения к поколению, – подыскивать естественным явлениям сверхъестественные объяснения. Но «нынче гром уже не Божий гнев».
Это была строка из его раннего стихотворения. Я примерно помнила следующую, но боялась ошибиться. У нас наметился новый поворот: мне хотелось, чтобы он меня похвалил. По крайней мере, название я знала.
– «Галилей», – сказала я.
Он почти улыбнулся.
– Теперь ваша очередь.
Я отпустила вожжи. Отец высокого полета, считавший, что дочерей не стоит ничему учить, покорная мать, не желающая иметь свое мнение о чем бы то ни было, брат, обреченный на неудачу отцовскими ожиданиями, и мы, девочки, благодаря родительскому пренебрежению сумевшие получить приличное образование, но выросшие с гложущей пустотой внутри, которая много лет не давала нам покоя. Я говорила о своей семье с такой откровенностью, какую раньше позволяла себе только с Рейчел. Я даже позаимствовала у нее несколько формулировок и высказывалась от лица обеих. По собственному почину я перепрыгнула на свою позднюю юность и привычку заводить себе парней, которым было на меня наплевать. Предположила, что компенсировала таким образом недостаток отцовского равнодушия. После университета пошли мужчины, такие же ужасные, в тумане моей торговли недвижимостью и бессмысленных вечеринок. Описывая наш домик в Кларкенуэлле, я заговорила медленнее и услышала, как мой голос зазвучал глухо и монотонно. Тут я уже не была профи.
Бланди перебил меня.
– Если не хочешь о чем-то рассказывать, то не надо.
Его тон и вид были нарочито нейтральны, однако я постаралась найти в них готовность к принятию, нужную мне, чтобы раскрепоститься. И рассказала ему худшую историю в своей жизни. Я не утаила ничего, как тем утром в саду с Перси. Только без слез. Я стремилась избежать любых фальшивых нот, и хотя у меня иногда слегка перехватывало дыхание и это мешало говорить, мне, кажется, удалось обнажить свой позор с максимальной ясностью. Я откровенно описала и свое пьянство, и мертвую Диану в лужице рвоты, и невыносимую тактичность коронера. Не я первая убедилась в том, что незнакомцу легче доверить интимную тайну. Дальше – больше. Неоценимая помощь Рейчел, долгое пребывание в лоне семьи, моя жестокая неблагодарность по отношению к родителям, отчаянный побег в оксфордскую аспирантуру, где я похоронила свою скорбь в страданиях Джона Клэра.
Официант принес кофе. Бланди предложил мне перебраться с чашкой на диван, пока он рассчитывается. За моей спиной зазвенела сгружаемая на тележку посуда. Я чувствовала приятное опустошение. Нас снова оставили одних. Бланди присел рядом со мной, и я предположила, что теперь, после разговора по душам, начнется наша совместная ночь. Мне было скорее все равно, чем невтерпеж. Я уже слышала его шутливое: «Итак...». И действительно, Бланди потянулся к моей руке.
– Портье вызывает тебе такси. – Наверное, он увидел в моем лице намек на удивление, поскольку добавил: – Еще встретимся и поговорим. Обязательно.
Я кивнула.
– Мне тоже хотелось бы.
Сидя бок о бок, мы чинно обменялись почтовыми и электронными адресами и телефонными номерами. Позвонил портье с сообщением, что такси ждет. Бланди проводил меня до лестницы. Мы не поцеловались. Он снова взял меня за руку, чуть пожал, я ответила тем же – и все.
Когда я переступила порог своего дома и сняла туфли, было четверть третьего. Неся сумку с сухой зубной щеткой и чистым бельем, я поднялась по крутой лесенке наверх. По дороге я аккуратно переступила через три скрипучие ступеньки: если бы Перси проснулся, ему бы что-нибудь понадобилось, и это добавило бы в мой вечер ложку дегтя. Но сон ко мне не шел. Я улыбалась в темноте, представляя себе, как бедная уборщица – по всей видимости, с накрашенным ртом – изумленно смотрит на парнишку, который свернулся калачиком на ковре и визжит что есть мочи.
Я изменила мужу – опять, и на сей раз более серьезно. Если бы мы с Бланди всю ночь кувыркались в постели, это не стало бы с моей стороны бо́льшим предательством. Я открыла чужому человеку самое сокровенное, корень моего стыда, секрет, который мой муж не сумел удержать. Теперь Бланди стал мне так же близок, как моя сестра. Еще вчера я не помнила, что можно смеяться, слушать и говорить так, как это получалось у меня сегодня. Была и другая мысль, сложней остальных. Она касалась просчета, который заслуживал серьезного беспокойства. Решив наказать Гарри Киченера, я обнаружила в недрах своей натуры малоприятную тягу к мщению. Это огорчило меня, но, что было еще важнее, я позволила себя обольстить. И я ничего не могла поделать. Меня соблазнили беседой, как Дездемону, когда она «внимала жадно» речам Отелло. По сравнению с Киченером Бланди принадлежал к другому классу, к разновидности людей с более тонким и изощренным внутренним устройством. Как я уже однажды отмечала, ум – самое эротичное, что в нас есть. Мне нужен был ум Бланди точно так же, как порой был нужен секс. Я уже соскучилась по свободному течению нашей беседы, по ее эмоциональной непосредственности и простоте. Я нуждалась во внимании Бланди, в его проницательности. Мне необходимо было снова его увидеть. Даже в наше время приличия требовали, чтобы я ждала вестей от него, а не искала его сама. А он мог и не появиться. Знаменитости вечно куда-то спешат. При этой мысли сердце мое сжалось в тревоге, и я не спала еще два часа.
*
Возмущенное письмо от Гарри Киченера пришло позже, чем я ожидала, – почти через две недели после вечера в Шелдонском театре. К тому времени случилось уже много разных событий, и оно принесло мне мало удовлетворения. Гарри писал о моей «мелочной мстительности, которая удивила и разочаровала меня», и напоминал, что мы с ним совершеннолетние, завершившие нашу связь по обоюдному согласию. «Мы ответственны за это в равной мере». Наблюдая за моими «глупыми маневрами» в тот вечер, он якобы пожалел, что вообще со мной знаком. Гарри изъяснялся чересчур высокопарно, и это испортило весь эффект. Без лоска своей обычной небрежной иронии он превратился в занудного нытика. У него не хватило мужества признать, что он уязвлен. Эта единственная страничка с напечатанным текстом смахивала на памятку из подросткового прошлого – на такой листок могла бы наткнуться взрослая женщина, некогда бойкая девчонка, разбирая на чердаке коробку с пылкими письмами забытых поклонников. Я вложила его обратно в конверт и сунула в книгу, которую читала.
Вернее, пыталась читать. Тридцать страниц в неделю. После моего визита в отель «Рэндолф» положение дел у меня дома еще более осложнилось. Словно что-то подозревая, Перси перестал ложиться рано и теперь редко засыпал до полуночи. Из-за этого мне не удавалось выкроить из целого дня ни кусочка для себя самой, если только по телевизору под вечер не показывали что-нибудь такое, от чего он не расстраивался и не возбуждался. Через три дня пришло теплое письмо от Фрэнсиса Бланди. Он хотел знать, где и когда мы встретимся. Мне стоило огромного труда снова уломать Рейчел. Она только что побывала в больнице. В ответ на мои уговоры она героически согласилась приехать еще на один вечер, но могла добраться до Хедингтона не раньше восьми.
Тот же отель и маленький номер, за который Фрэнсис теперь заплатил сам. На сей раз беседа была воркованием, предваряющим секс. Наутро, уже дома, я заподозрила, что влюбилась. Я все рассказала Рейчел по телефону. Услышав от меня, что я уже «совсем очумела» от ухода за Перси, она посоветовала на несколько дней отдать его в дом престарелых. Мне претила сама мысль об этом, но я все-таки решила опять наведаться в местное заведение, куда принимали не только немощных стариков, но и больных с деменцией. Перси пришлось взять с собой. Я сказала ему, что мы едем смотреть гостиницу. Он поверил, но в автобус сел с неохотой. Дом был разделен на два «крыла», и сначала приветливая сестра-филиппинка повела нас в отделение деменции. С Перси она обращалась ласково, но он не желал оттаивать.
Она хорошо знала своих подопечных. На огромном телевизоре в общем зале показывали документальный фильм про северных оленей. Перед ним, на обшарпанных стульях с высокими спинками, сидело с десяток обитателей. Кое-кто дремал. Мы заглянули в пустую комнату, которая могла бы достаться Перси. Восемь унылых футов на десять. Окошечко с видом на стену и припаркованный автомобиль. В главной части, для пожилых в относительно здравом рассудке, нас сопровождала молодая полька, тоже приветливая и энергичная. Такой же большой телевизор с оленями и около тридцати зрителей. На пробковой доске висело расписание на неделю: бинго (два раза), хоровое пение, фокусник. Два жильца, с которыми я поговорила, оба мужчины, по всей видимости, приняли меня за какое-то официальное лицо и держались с почтительной настороженностью. Украдкой я прозондировала глубины своего интеллектуального снобизма. Старики туповаты, робки и культурно недоразвиты, терпеливы к снисходительности и трепещут перед властью. Все это тянет страну вниз. Многие из здешних обитателей участвовали в последней войне и сталкивались с опасностью, смертью и героизмом в таких дозах, какие и не снились моему поколению. Кому-то, возможно, выпало тяжелое детство в период Великой Депрессии. Где же их чувство собственного достоинства? Я не спросила, есть ли здесь хотя бы маленькая библиотечка помимо одной сосновой полки с порыжевшими детективами. Было ясно, что́ мне ответят. Я предпочла бы скорее увидеть Перси мертвым, чем оставить его здесь. Я не могла обречь его на эту убогую комнатку, бинго и хоровое пение даже на три дня. Даже ради любви поэта.
