Текст книги "Что мы можем знать"

Автор книги: Иэн Расселл Макьюэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

*

В этот раз, после четырех лондонских ночей, возвращение к моему земному прозябанию далось мне легче. Парадоксальным образом этому помог нежданный кризис. Сетовать на судьбу, мою или Перси, было некогда. Накануне вечером они с Питером мирно играли в настольную игру. Это возникло ниоткуда – страшный внезапный выпад, и мой муж сильно ударил мальчика по лицу. Я увидела это сама на следующий день – красное воспаленное пятно у Питера на щеке. Теперь он не приближался к дяде. Рейчел рвалась уехать. Перси дулся у себя в комнате. Он уже забыл о случившемся, но его тень омрачала ему настроение. Он знал, что произошло что-то плохое и что он сам тому виной. Я долго уговаривала его спуститься и извиниться. Меня подстегивало сознание, что в будущем мне не обойтись без Рейчел и Питера. Но Перси лежал навзничь на кровати, закинув руку на глаза и отказываясь двигаться и отвечать. Чемодан Рейчел был уже в машине. Обычно до ее отъезда мы еще часок проводили вместе. На сей раз она скупо роняла слова. С нее хватит, у нее свои проблемы. Когда я бодро обратилась к Питеру, он отвернулся. Теперь они воспринимали нас с Перси как один общий источник боли и унижения.

Когда они уехали, немалая часть вечера ушла у меня на то, чтобы уломать Перси сойти вниз и посмотреть старые записи детских телепрограмм, которые я хранила специально для подобных случаев. Понемногу настроение у него поднялось. Пока он смотрел передачу про живой уголок, я приготовила ужин. Мои попытки обсудить с ним его нападение на племянника ни к чему не привели. Оно исчезло. Вместо этого мы спели несколько песенок и полистали семейный альбом, разговаривая о фотографиях, о наших приключениях в прошлом – то есть говорила только я. Вот Перси с рюкзаком в одной руке и ключами от машины в другой перед гостиницей на берегу реки Ивенлоуд[54]54
  Приток Темзы в Оксфордшире.


[Закрыть]. Вот я на лесной тропинке у поляны с колокольчиками. Вот Перси с улыбкой вручает довольному клиенту готовую скрипку. На каждую фотографию Перси откликался одобрительным хмыканьем. Наш врач уверял меня, что это эффективный способ предотвратить деградацию памяти. Никакого эффекта я не замечала, но продолжала листать страницы: надо было как-то убить время до отхода ко сну.

Когда Перси наконец улегся и заснул, я прочла три имейла от Фрэнсиса, но так устала, что ограничилась в ответ коротким «У нас тут проблемы, завтра напишу». Прежде чем добавить два обычных заключительных слова, я замешкалась. Перси только что получил от меня поцелуй на ночь. Предательство, моя вопиющая неверность были слишком свежи для моей измученной души. Но опустить ритуальную подпись значило бы вызвать недоумение. Так что я собралась с духом и написала: «Люблю тебя».

После тех ислингтонских дней для нас с Фрэнсисом все застопорилось. Сказались разные факторы, не связанные между собой. Я не могла к нему выбраться. На мою сестру с Питером, да и без него, я больше не рассчитывала. Помимо истории с пощечиной, у Рейчел были неурядицы с мужем и рак груди. Питер теперь боялся дяди. Работы на стройке затормозились после того, как Висенс вернулся в Эстонию к захворавшей матери. Найти ему замену оказалось трудно. Между Фрэнсисом и архитектором Саймоном возникла размолвка из-за ошибочной оценки прочности стальной балки. Продажа ислингтонского дома сорвалась, и пришлось начать все заново с другим покупателем. Перси больше не направлялся к следующей стадии своей болезни по горизонтальному плато. Он разбил наверху лагерь и не трогался с места. Ничего прогрессирующего в его состоянии не наблюдалось. Он оставался таким, каким был: иногда сердитым, иногда послушным, всегда требовательным, изредка трогательным. Я по-прежнему исключала вариант с казенным домом. Хоть и с трудом, но я справлялась. Мы с Фрэнсисом каждый день писали друг другу и продолжали по меньшей мере дважды в неделю встречаться на дорожке у задней ограды: он неизменно заезжал ко мне по пути на стройку и обратно. Преодолев стыд, я попыталась вовлечь его в круг нашей семейной жизни, и четыре раза он заходил в дом. Я представила его как товарища по колледжу – впрочем, эта моя ложь все равно не имела шансов удержаться в голове Перси дольше, чем остальные. Каждый раз Фрэнсис приносил подарки. Однажды он принес карманный гаджет с экранчиком, на котором можно было крутить диснеевские мультики. Перси очень понравилась эта штучка, хотя он скоро забыл, как она к нему попала. К Фрэнсису он с самого начала относился с подозрением, потом стал грубить ему, и в последний раз вел себя даже слегка агрессивно, так что мы решили отменить эти визиты. Наш эротический горизонт сузился до поцелуев в автомобиле, но в основном мы держались за руки и разговаривали. Возможно, это принесло нам пользу. Я тешилась мыслью, что в результате мы узнали друг друга лучше, чем большинство любовников. Наши свидания всегда были коротки, потому что я не могла надолго оставить Перси одного. Мы не тратили времени на пустую болтовню. Фрэнсис рассказывал о любовных стихотворениях, написанных им после нашего отдыха в Ислингтоне. Он читал их мне в машине в разных вариантах. Я предлагала поправки, и некоторые из них он, к моему удивлению, принимал. Он говорил о бремени славы, о том, что ему не дают ни минуты покоя, о благих делах, в которых грех не поучаствовать, о своих опрометчивых обещаниях, которые «бумерангом лупят меня по лбу». Бегство в тихую долину казалось ему спасением. Он ждал, что там его творчество выйдет на новые просторы, и ему не терпелось начать. Он часто рассуждал о том, какой будет наша совместная жизнь в Амбаре. Под окном кухни поставим глиняные горшки с полезными травами. Заведем кур, чтобы всегда есть на завтрак свежие яйца. Несмотря на гложущее чувство вины, я не удерживалась и подыгрывала ему, отвечая, что с большим удовольствием буду кормить по утрам наших курочек. Эти беседы были упоительной формой эскапизма.

Я поделилась с Фрэнсисом своими планами на книгу, которые вынашивала уже не первый год. Это будет обильно иллюстрированная жизнь Томаса Эйкенхеда – последнего, кого казнили в Британии за богохульство. Он был одаренным шотландским студентом, чьи искренние и красноречивые извинения за то, что он посмел сомневаться в существовании Бога, оказались тщетными перед лицом гранитного авторитета пресвитерианской церкви – и в 1697 году его повесили. В своей книге я собиралась исследовать религиозный и интеллектуальный сумбур конца семнадцатого века. Фрэнсис одобрил мой замысел, хотя никогда не слышал об Эйкенхеде. Для того, чтобы написать такую книгу, сказал он, нет места лучше, чем переоборудованная маслодельня.

Этот период застоя в наших отношениях продолжался несколько месяцев. Однако в других делах подвижки были. Ислингтонский дом продали, но за меньшую цену, чем Фрэнсис рассчитывал. Вся выручка ушла на погашение долгов по Амбару, и Фрэнсис остался фактически без гроша. Когда кончился мой неоплачиваемый отпуск, я уволилась из колледжа. Чтобы справиться с моей нагрузкой, нужен был новый преподаватель с полной занятостью, а не сменяющие друг друга внештатники. Человек, который хотел увести малыша со станционной платформы, оказался виновным еще и в другом преступлении, и его портрет разместили в центральных газетах. Когда я видела его в последний раз, он отправлялся в полицейский участок. На следующий день его вернули оттуда в тюрьму за нарушение правил УДО. По новому приговору ему добавили еще шесть лет. Мы с Перси посетили невролога, и тот сказал, что его пациент «просто молодец», разве что двигаться стал чуть более неуверенно. У него развилась осторожная походка, как будто он не доверял земле у себя под ногами. Помимо этого, почти никаких перемен.

Однако кое-что действительно происходило, хотя и медленно. Поначалу мне даже казалось, что из-за вечного стресса я теряю способность здраво смотреть на вещи. Фрэнсис как будто начал относиться ко мне немного по-другому. Обычно тревога нападала на меня глубокой ночью, когда мне следовало бы крепко спать в преддверии раннего подъема: Перси завел привычку вставать ни свет ни заря. Имейлы Фрэнсиса стали более краткими и менее выразительными. На наших свиданиях за домом он выглядел подавленным, говорил суше. Дважды сообщил, что не сможет приехать. Целовал меня только при встрече и на прощание. Словом, вел себя так, как вела бы я сама, если бы нашла кого-то другого. На этом фоне наш проект жизни по ту сторону неименуемого перестал быть приятной фантазией. Он превратился в спасательный трос – разумный, необходимый, крайне желательный.

Мне хотелось вызвать его на откровенность, но едва я оказывалась рядом с ним в машине, как моя решимость пропадала. Я боялась, что мои подозрения подтвердятся; в противном же случае я рисковала рассердить его или даже совсем оттолкнуть. Но как-то под вечер, когда Перси был поглощен телевизионной драмой об овчарках, а по крыше машины барабанил проливной дождь, на глазах превращающий глину дорожки в грязное месиво, Фрэнсис заговорил без понуканий. Он перечислил все по пунктам. Во-первых, он меня любит. Во-вторых, понимает, в каком кошмарном положении я нахожусь. В-третьих, все между нами забуксовало, и для него это тоже очень тяжело. Так что да, он малость пошалил на стороне, и не один раз, и ему кажется, что правильнее будет в этом сознаться. Я не расстроилась и не возмутилась. Я напряженно размышляла. Интрижка, не угрожающая нашей любви, – это лишь первый этап, красноречивое свидетельство того, что ситуация изменилась. Одна из таких интрижек может перерасти во что-то большее, а я тем временем скована по рукам и ногам, не в силах ни противостоять этому, ни подкрепить чем-нибудь нашу связь. Но сказала я только одно: «Понятно».

Снаружи грохотала гроза. Мне почудилось, что он ждет от меня более развернутого ответа, но я ошиблась. Он готовился произнести то, что поначалу смахивало на неизбежное уведомление о разрыве. Он повысил голос, чтобы перекрыть шум ливня.

– Ты и сама уже наверняка все продумала, Вивиен. У нас не хватает смелости обсуждать это. Мы рассчитывали на твою сестру. Теперь ее нет. По твоим словам, Перси пересекает плато. Что произойдет, когда он доберется до края и наступит серьезное ухудшение? Как ты тогда будешь справляться?

– Я же тебе говорила. Патронажная сестра, три раза в день. Это бесплатная служба. Найду кого-нибудь, чтобы и по ночам помогали. Он должен оставаться в привычной обстановке.

– Это может тянуться годами. Дороти Вордсворт была ку-ку двадцать лет, прежде чем умерла. А мы что? Так и будем двадцать лет встречаться у меня в машине?

Я сказала:

– Если хочешь прекратить, прекращай. Я не намерена об этом спорить.

– Не хочу я прекращать. Я тебя люблю. Мы друг друга любим. Нам светит потрясающая совместная жизнь в сказочном уголке. Два шага до рая, а мы не можем протянуть руку. Это ясно мне и должно быть так же ясно тебе.

– В смысле?

Он помедлил и отвел взгляд.

– Надо сдать его в интернат.

Опять эта старая песня. Я заговорила с ним как с ребенком:

– Ты знаешь, что я еще раз там была. И его возила. Я его туда не отдам. И ни в какое подобное место тоже.

– Ты говорила.

– Частный пансионат мне не по карману. Я и по кредиту еле расплачиваюсь. И ты на мели.

– Точно.

Дождь стихал, и я смогла понизить голос.

– И о чем тогда речь?

– О том. – Он тоже понизил голос, но едва ли не до шепота, и медленно произнес: – Мы должны действовать.

Сказав это, он развел руками. Через несколько секунд до меня дошло. Тогда я рассмеялась, как бездарная актриса в убогом самодеятельном спектакле. Посмотрев ему в глаза, я увидела, что он серьезен. По моим ногам вверх побежали мурашки, по животу разлился холодок. Маленькое пространство салона наполнилось моим собственным дурным запахом – серным, что вполне подходило к случаю.

– Глупо, – сказала я. – Отвратительно. Нет. – И опять: – Фрэнсис, нет!

– Тебе не придется ничего делать, обещаю.

Я снова засмеялась. Меня обуяла такая паника, такой ужас, что мне было трудно перестать.

– Взгляни правде в лицо, – добавил он. – Перси предстоит много страданий.

Во второй раз посреди разговора с Фрэнсисом в машине я потянулась к дверной ручке. Прочь от него – больше я ни о чем не могла думать.

Он положил свою руку на мою, чтобы мне помешать.

– Пожалуйста, выслушай меня до конца. Сейчас у нас или – или. Либо мы действуем, либо расстаемся, как бы мучительно это ни было. Я больше не могу это выносить, и обещаю тебе: если ты согласишься, весь риск я возьму на себя.

Выбравшись из машины, я не стала тратить время на то, чтобы закрыть за собой дверцу. Я проскочила в калитку, заперла ее и кинулась дальше по саду, мимо сарая Перси и в дом.

*

Примерно в четыре утра, во время долгой бессонной ночи, я села в кровати и написала сестре электронное письмо. Не настоящей сестре, которая была больна, а фантому из царящей у меня в голове сумятицы.

Дорогая Рейчел,

Три дня назад Фрэнсис Бланди любезно предложил мне убить Перси, пообещав избавить меня от всякого риска, дабы после этого мы могли поселиться вместе в его деревенском доме. Разумный план? Как по-твоему?

Я не вписала ее имя в адресную строку, опасаясь, что мой палец случайно тронет кнопку отправки. Теперь, когда эта идея воплотилась из моих мыслей в напечатанные буквы, мне стало хорошо видно, как она дика и жестока. Мой шутливый или саркастический тон был самозащитой. Я не хотела оставлять эти слова на экране надолго, опасаясь, что на их месте возникнет что-то вроде зловещего электронного палимпсеста, который я не смогу очистить никакими силами. Проклятое пятно леди Макбет. Снова и снова мои глаза пробегали по строчкам и возвращались к началу. И чем дальше, тем более причастной я становилась. Сейчас написанное выглядело глупым, блеклым и... я поискала нужное слово. Не таким пугающим? Нет. Оно нормализовалось. Слова, которые я напечатала, предлагали простой способ избавления от боли, своего рода рациональную незаконную эвтаназию. Я не могла пойти в полицию. Я уже стала соучастницей преступного замысла. Слишком поздно туда звонить, и я все равно никогда на это не решилась бы.

Поставив курсор за последнюю точку, я нажала на клавишу «назад» и стерла свое письмо слово за словом. Когда оно исчезло, мои мысли растерянно пошатнулись. Я хотела вернуть письмо. Оно уравновешивало меня, концентрировало тему, напоминало мне о том, чего делать нельзя, а следовательно, о том, что делать нужно. Упершись взглядом в экран, я увидела – или мне померещился – еле заметный оттиск слова «разумный». У меня не хватило духу напечатать все снова. Компьютеры взламывают почем зря – как мошенники, так и правительство. Кроме того, по какой-то причине я не могла вспомнить ту слегка юмористическую манеру, в которой изложила суть дела своей сестре.

Неделя прошла как в тумане. Я не могла думать ни о чем другом, одурела от недосыпа, и Перси раздражал меня больше обычного. Фрэнсису я не писала и не получала от него никаких вестей. Он ждал моего решения. Я подозревала, что даже затягивать с ответом значит бросать на себя тень. Насколько мне было известно, юридическое понятие соучастия довольно размыто. Мне следовало соблюдать осторожность. Но я, как идиотка, скучала по Фрэнсису. Месяцы разговоров в машине сблизили нас сильнее. Он стал моим лучшим другом, единственным, кому я могла излить душу, братом, которого я никогда не имела в лице Сэма. Можно было написать ему и уклончиво предложить встретиться. Но я терпела, потому что в то же время боялась его, боялась, что он сумеет подбить меня на нечто безумное и омерзительное. У меня родилась теория, что в его «мы должны действовать» нашла выражение сексуальная фрустрация. Если бы только мы добрались до постели! Я открыла в нем эту неожиданную жилку покорства, даже безропотности, при интимном общении – свойство, в котором он ни за что не признался бы. Да и зачем, пока мы сохраняли физическую близость и это оставалось нашим невысказанным секретом? Где-то я читала, что у Хемингуэя в поздние годы были сексуальные фантазии, в которых он представлял себя девочкой в белом платьице с оборками. Так его одевали в детстве. Но с охотничьим ружьем или удочкой для морской рыбалки в руках он ощущал себя хозяином положения. Так же и Фрэнсис – за рулем своей машины, полностью одетый и на безопасной дистанции от эротики, он безотчетно стремился мной командовать. Если бы нам удалось вернуться к нашим любовным играм, это помогло бы более или менее восстановить равновесие. Тогда из нас получилась бы здравомыслящая пара. Временами мне приходило на ум, что если бы мы с ним жили без секса, он бы меня подавил.

Но Рейчел, которая наконец собралась приехать снова, в очередной раз угодила в больницу. Питер написал элегантным почерком сочувственную записку; похоже, он забыл о пощечине. Он приедет, как только его матери станет лучше. Среди моих подруг-преподавательниц не было ни одной, кому я решилась бы доверить Перси на ночь. Все его друзья-музыканты постепенно исчезли с горизонта. Мы вновь остались вдвоем, но уже не в том смысле, что раньше. Хоть я и отвергла предложение Фрэнсиса, оно все равно маячило между Перси и мной, почти невидимое, как шлифованное стекло. Мне было страшно и стыдно, потом меня пронзало внезапной нежностью, точно электрическим разрядом, или, иногда, охватывало странное чувство отчужденности, как будто он уже ушел – я не могу подобрать другого слова – и вместо него я видела живое воспоминание. Мне приходилось уединяться, чтобы взять себя в руки.

Моя унылая рутина была прервана грустным событием – но оно хотя бы дало мне повод куда-то съездить и с кем-то пообщаться. Моя дорогая подруга Марта Маклиш, блестящая исследовательница современной французской литературы, мирно скончалась у себя дома. Она продержалась дольше, чем предсказывали врачи, и за это время, прикованная к постели, часто превозмогая боль, написала несколько прекрасных работ и закончила свои переводы малоизвестных эссе Симоны де Бовуар. До болезни Перси я часто навещала ее – мы разговаривали часами и даже смеялись над какими-то старыми приключениями. Теперь он и я отправились в путь вместе – автобусом до Оксфордского вокзала, поездом до поселка Марты и на такси до сельской церкви. Перси боялся, что мы опять едем в гостиницу, и мне пришлось несколько раз его успокаивать. Если не считать этих эпизодов, он всю дорогу спокойно смотрел в окно.

Перед церковью собралось много университетских знакомых – они стояли кучками среди могил, дожидаясь, пока их пустят внутрь. Меня тронуло то, что почти половину пришедших составляли французы. Публика была неверующая, но солидарная в своей готовности претерпеть положенное. Если кто-нибудь из наших друзей-атеистов умирал, не оставив инструкций – а это случалось нередко, – церковный ритуал исполнялся по умолчанию, и совесть живых безбожников оставалась чиста. Мы дружно повторяли хором неправдоподобные слова знакомых гимнов и слушали, как обаятельный священник возглашает о вечном блаженстве в загробной жизни, которую сейчас начинает Марта. Как горячо нам хотелось ему верить! Но даже смотреть на человека, который как будто бы и впрямь искренне считал, что это ждет всех нас, было утешительно. Перси вел себя на удивление хорошо. Он вставал и садился одновременно со всеми остальными, подпевал нам и даже знал кое-какие слова. Они застряли у него в памяти давным-давно и еще не потерялись. Родные Марты попросили четверых из нас выступить перед собравшимися. Я поднялась на резную дубовую кафедру первой и сказала о мужестве покойной, о ее любви к озорным шуткам и блестящих научных достижениях. Пока говорили остальные, в том числе двенадцатилетняя внучка, которая держалась с большим самообладанием, я задумалась о своем.

Всякий раз, когда я попадала на местную железнодорожную станцию по пути к дому Марты, ко мне возвращались трудные воспоминания о Кристофере. Я не испытывала тогдашнего страха и не слишком думала о внезапном невероятном вмешательстве полиции. Я вспоминала тот миг, когда вышла из поезда и впервые увидела одинокого малыша в конце платформы, рядом с красным предупредительным знаком, который запрещал пассажирам спускаться по бетонному пандусу к рельсам. В моей памяти все кругом было гигантским, нависающим над его крохотной фигуркой, когда он стоял спиной ко мне и смотрел на далекое черное пятно туннеля, где исчезла его мать. Он страстно хотел, чтобы к нему вернулась главная любовь его жизни. Ему было невдомек, что она сама чувствует себя потерянной и беспомощной перед лицом своих реальных и воображаемых проблем. Теперь, в церкви, и каждый раз на станции мне отчаянно хотелось утешить брошенного мальчика, привлечь его к себе, обнять и попросить у него прощения. Никто из дружелюбных незнакомцев вокруг не догадывался, что женщина, втиснутая на переднюю скамью перед самым алтарем, оплакивает не Марту, а другую свою утрату – девочку, которая могла бы стать ее лучшей подругой. Сейчас ей было бы двадцать с небольшим, а значит, она только вступила бы на порог своей захватывающей взрослой жизни. Мальчуган на платформе был ее грустным посланцем, ее братом, явившимся, чтобы заставить меня вновь поплатиться за то, что я натворила.

Через два дня после похорон случилось то, что я в своем сумеречном состоянии восприняла как дополнительную кару. Перси обильно обкакался во сне. Больше половины ночи я отмывала его и возилась с постелью. В четыре утра он твердо решил встать, одеться и получить горячий завтрак. Он хотел позвонить кому-то, хотя не мог сообразить, кому. Он настаивал, чтобы мы с ним вышли на прогулку. Ему хотелось того, другого и третьего сразу, отчего он запутался и расстроился. После этого весь его суточный распорядок полетел к чертям, и мой, уже и без того хлипкий, отправился следом. Постепенно установился новый режим. В семь-восемь вечера Перси уже спал, а между двумя и тремя пополуночи просыпался и требовал, чтобы его одели. Однажды я собиралась встать с ним вместе, но нечаянно заснула, и под утро меня разбудили полицейские, которые привели его домой. В другой раз его привели местные волонтеры. За ночь мне удавалось поспать часа два-три, и я все время дремала на ходу, иногда с трудом соображая, что́ из окружающего меня реально. На периферии зрения плавали галлюцинации – предметы, люди, пейзажи. Явь перемежалась обрывками сновидений. Мое сердце часто пропускало удар, затем бухало так, что я невольно хваталась за грудь. Находясь на ногах, я могла совсем отключиться на несколько секунд. Практика показала, что мне легче подчиняться любому требованию Перси. Если он расталкивал меня в три часа ночи и говорил, что хочет гулять, то встать и пойти с ним было меньшим испытанием, чем в пять утра поить чаем поисково-спасательную команду.

Я поступила глупо, возобновив переписку с Фрэнсисом, отправляя ему тоскливые отчеты, которые были одновременно горькими жалобами на судьбу, мольбами о помощи и выплесками отчаяния. Он отвечал с нежным сочувствием. По крайней мере, мы снова общались. Когда он попросил меня договориться о посещении одного частного пансионата в двадцати милях от Хедингтона, я решила, что он неожиданно разжился деньгами, и согласилась. Попросить о помощи Рейчел я не могла, так как ее только что прооперировали. Я послала ей фрукты, цветы и добрые пожелания. Мне было непонятно, что́ происходит с Перси: спускается ли он наконец по склону, или сорвался с обрыва, или просто временно угодил в яму на ровной поверхности. Впрочем, это не имело значения. Главным было держаться. Я находила опору в повседневных обязанностях. Мы все еще ходили вместе за покупками. Я стирала, готовила, убирала комнаты. Мне казалось, что я сумею привыкнуть к новому режиму сна и бодрствования, заданному Перси. Но уже к раннему вечеру я приходила во взвинченное, лихорадочное состояние, заснуть в котором было немыслимо, и мне оставалось только вновь писать Фрэнсису.

Я не могу вспомнить, сколько продолжался этот бредовый период. Мне чудилось, что он растянулся на долгие месяцы, и тут помогли дневники. Записей мало, но даты ясны. Он занял сорок три дня. Все границы размылись – между намерением и памятью о совершенном действии, между выдумкой и знанием, надеждой и обретением, и наконец, как я полагаю, между добром и злом. Наступил день, на который нам назначили визит в пансионат, но Перси наотрез отказался даже приближаться к «еще одной гостинице». Мне не хватило упорства на то, чтобы уговорить или заставить его. Я позвонила туда, чтобы извиниться, и теплый голос регистраторши чуть не довел меня до слез. Когда я сказала Фрэнсису, что мы пропустили встречу, это, похоже, не произвело на него никакого впечатления.

Неделю спустя, примерно в десять вечера, я была на кухне – сидела за откидным пластиковым столиком, который служил нам для чайных и кофейных принадлежностей. Перси спал. Полчаса назад я поднималась наверх проверить его. Теперь я не читала и даже не думала – просто сидела в своем обычном отупении, слишком возбужденная, чтобы ложиться в постель, слишком измотанная, чтобы писать очередной мейл или браться за груду кастрюль и тарелок рядом с раковиной. Если бы я и услышала, как открылась калитка позади дома, то все равно не пошевелилась бы. Мое безразличие было глубоким. Но когда кто-то постучал в стекло задней двери, я вздрогнула, обернулась и увидела в темноте смутные очертания лица. Когда я впустила Фрэнсиса, мы не обнялись. На нем были кожаные перчатки и черная широкополая шляпа, которую он никогда раньше при мне не надевал. Он выглядел нездоровым – бледный с иссиня-зеленоватым оттенком. Возможно, просто небрит. На плече у него висела матерчатая сумка. Это было странно, однако я не удивилась его появлению.

– Что ты делаешь? – глупо спросила я.

– Где он?

– Спит. Куда ты идешь?

– Оставайся здесь.

Я должна была мгновенно понять, куда он идет и что собирается сделать. Но меня одолел ступор, какая-то растительная заторможенность. Прежде чем я сумела двинуться с места, прошло больше чем полминуты. Я старалась поспешить, но мои ноги отяжелели и отказывались слушаться. Я словно брела по пояс в патоке. Как объяснить мое поведение? Если в голове моей было так пусто, зачем я тогда встала, почему старалась спешить? Я знала: приближается то, что я обязана предотвратить. Никто не поверит, что я знала и в то же время не знала, или предпочитала не знать. Логика испарилась. Я кое-как выбралась из кухни и уже в коридоре, по дороге к лестнице, услышала голоса. Фрэнсис обращался к Перси, и тот позвал меня по имени, хотя без всякой тревоги. Когда я достигла подножия лестницы, Перси летел по ней вниз головой, протянув ко мне руки, разинув рот в беззвучном ужасе падения над последним прямым отрезком. Вместо того чтобы попытаться поймать его, я инстинктивно отскочила. Его голова со стуком ударилась об пол, и он обмяк на плитке лицом вниз. Фрэнсис торопливо сбежал вслед за ним. Не успела я шевельнуться или заговорить, как он опустился на колени рядом с головой Перси, и у меня мелькнула мысль, что он хочет ему помочь. Неужели у меня и вправду возникла такая мысль? Он вынул из своей сумки не набор неотложной помощи, а квадратный молоток с короткой ручкой, похожий на киянку, только металлический. И я осмелилась удивиться. Другой рукой он сгреб Перси за волосы и рывком поднял ему голову. Я выкрикнула имя Фрэнсиса, но не шелохнулась. Он с силой опустил молоток на лоб, или в лоб, Перси. Раздался низкий приглушенный хряск, но с легким и более высоким призвуком, как будто порвалась тонкая ажурная ткань.

Что я должна была сделать? Запереть парадную дверь и французские окна в кухне, вызвать полицию, удерживать Фрэнсиса в доме, пока они не приедут? Я не подумала ни о чем – даже о том, что меня примут за соучастницу и что деваться мне некуда. Я могла только смотреть. Фрэнсис сунул молоток в черный пластиковый пакет и спрятал в сумку. Потом наклонился над Перси и повернул его лицом в лужу крови, которая быстро растекалась двумя длинными ручейками. С трудом встал, переступил через кровь и подошел ко мне. Его била дрожь.

– Он мертв. Слушай. Вивиен, ты слушаешь? Посмотри на меня. Ты должна стереть все мейлы, мне, от меня, ясно? И любые копии, если есть. Еще у тебя мои письма. Уничтожь их. Ты слышишь? Не выходи со мной на связь. Дай мне пять минут, потом звони в скорую. Не в полицию! Ты все поняла? Запри заднюю калитку и дверь на кухне. И помни, все будет хорошо.

По его виду было не похоже, что он в это верит, и моего ответа он ждать не стал. Он пошел в кухню. Там что-то грохнуло. Он наткнулся на столик и сшиб тарелку. Я услышала, как открылось и закрылось французское окно. Я по-прежнему стояла там же, в десяти футах от места, где лежал бедный Перси. Мне надо было подойти к нему, но я струсила и не смогла: а вдруг он и правда мертв? А вдруг еще жив? В мозгу у меня вертелась одна мысль: как я, тупая пособница, узнаю, что прошло пять минут? Откуда мы считаем? Я не могла понять, что́ показывают мои наручные часы: мне казалось, что они надеты вверх ногами. Я замерла, не сводя глаз с Перси. Я надеялась, что он пошевелится, смертельно боялась этого, пыталась вспомнить другие инструкции, которые дал мне Фрэнсис. Когда я снова взглянула на часы, мне почудилось, что их стрелки повернулись в обратном направлении.

*

Мы не общались семь месяцев. Мои терзания – ужас, отчаяние и ненависть к себе, слезы перед сестрой, сочувствующими друзьями и незнакомцами – были восприняты всеми, включая полицейских, врачей и местного репортера, как проявление естественной скорби женщины, которую постигло страшное горе. Притворяться не требовалось. Я плакала и худела, ни от кого не таясь, и люди видели во мне благородную вдову, верную жену, которая пожертвовала всем – карьерой, обществом, комфортом – ради ухода за несчастным больным мужем. Кое-что из этого было правдой, и я пряталась, съежившись за валуном моей показной добродетели. По ночам я лежала, парализованная своим отвратительным двуличием, но об этом никому знать не следовало. Я любила Перси и хотела, чтобы он был жив, и вместе с тем хотела избавиться от домашней каторги, чтобы жить в райской зеленой долине со своим любовником. Нет, не совсем так. Я любила Фрэнсиса и зеленую долину, но никогда не пошла бы ради них на убийство. Мой роман с ним был секретом полишинеля, известным части коллег и, конечно, Гарри Киченеру. Никто не думал, что это может иметь отношение к трагедии с Перси. Никто не пришел ко мне домой, чтобы залезть в мой компьютер и поискать в нем следы стертых имейлов, адресованных знаменитому поэту или полученных от него. Ни один проницательный коп не явился, чтобы извлечь из камина обгоревшие клочки писем Фрэнсиса Бланди.