Текст книги "Что мы можем знать"

Автор книги: Иэн Расселл Макьюэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

Они, по выражению Бланди, «недурно провели время» в отеле «Рэндолф». Версия Вивиен звучала теплее, но столь же сдержанно. Она написала о «прекрасном общении» и о том, что ее «покорила беседа». Тактично выждав три дня, он отправил ей дружелюбное послание, в котором выразил надежду «как-нибудь наткнуться на нее снова». Она тоже поблагодарила его после вежливой паузы, упомянув о «хронически больном муже» – в этих словах сквозит не только желание сообщить о своих трудных житейских обстоятельствах, но и намек на свою доступность.

Вернуться к «хедингтонскому небытию» оказалось нелегко. До того дня, когда Рейчел могла снова вырваться из тисков своих собственных проблем, чтобы в очередной раз посидеть с Перси, оставался еще целый месяц. «Хочется выть», – писала Вивиен. Она невольно рявкала на Перси, затем терзалась отвращением к себе и спешила загладить вину. Однажды днем, когда он сидел перед телевизором, она заперла дверь и съездила на такси в местный дом престарелых, где ей устроили краткую ознакомительную экскурсию. Она уложилась в час, и Перси не заметил ее отсутствия. На Вивиен произвели тяжелое впечатление добродушный, но изнуренный персонал, переполненная общая комната, дешевый телевизор, работающий круглые сутки, и «вездесущая вонь дрянной стряпни, которой не удается заглушить иные запахи». Большинство обитателей было в худшем состоянии, чем Перси. Совсем упав духом, она написала Рейчел: «Я никогда не отдам его в такое место». Существовали интернаты и получше – за городом, среди зелени, с прудами, фонтанами, ласкающей слух классической музыкой, но у Вивиен не было денег.

Мы не знаем, что именно предшествовало знаменитому «котсуолдскому побегу». После первого осторожного обмена письмами дело пошло живее. Можно предположить, что стороны провели телефонные переговоры или вновь обменялись письмами, в дальнейшем уничтоженными или утерянными. Мы знаем, что пансионат для лиц, нуждающихся в медицинском уходе, посоветовала Рейчел. Он находился в более приятном месте, за Оксфордской кольцевой в районе Каули. Ни одному из биографов не удалось точно определить, где именно. Но Вивиен отвезла туда Перси на автобусе, устроила его там на пятидневный срок, после чего Фрэнсис забрал ее на такси и они отправились в долгую и дорогую поездку к гостинице, расположенной где-то в южной части Котсуолд-Хилс. Одни полагают, что это был «Лебедь» то ли в Суинбруке, то ли в Байбери, другие стоят за «Ягненка» или «Кораблик» в Берфорде. До наших времен, разумеется, ни одна из них не уцелела, да это и неважно. Важно то, что по прошествии этих пяти дней Фрэнсис принялся сочинять всем известный любовный цикл, опубликованный позже в его сборнике «Пиршество», и что возвращение Вивиен в маленький домик в Хедингтоне далось ей с еще бо́льшим трудом, чем предыдущее.

11

Позвольте мне повторить. Большинство наших студентов, слушателей курса по истории и литературе, ни капли не интересуются прошлым и безразличны к тем наслоениям художественной прозы и поэзии, из которых складывается наше прекрасное наследие. Они идут в гуманитарии, потому что у них нет способностей к технике и математике. Мы бедные родственники, и нам достается далеко не лучший материал. Наши кабинеты в плачевном состоянии. У многих протекает потолок. Платят нам вдвое меньше, чем нашим коллегам-естественникам. Мы утешаем себя тем, что находимся в более тесном, чем они, контакте с бездонным невежеством молодого поколения, этим духом нашего времени. Но, как отмечает наш декан Торстен Шмидт в своей ежегодной приветственной речи перед новоиспеченными первокурсниками, в их распоряжение поступают огромные горы неисследованного цифрового материала. Каждая песня, каждая ложь, случайная мысль, оперная постановка, угроза расправы, дебош панк-группы – здесь всё, более ста двадцати лет коллективного человеческого сознания, изучай не хочу. И панорама, добавляет он, придерживаясь все тех же альпийских метафор, простирается от микробиологии флоры до горных пиков на линии горизонта.

На этой ранней стадии новички еще настроены скептически. Им не верится, что люди, жившие до Наводнения, всего каких-то сто лет назад, были хоть чуточку похожи на них. Эти древние были темными, бессовестными и агрессивными, и вдобавок плохо соображали. Как заметил один из студентов поумнее, они могли бы найти себе и более полезное занятие, чем копить деньги и затевать войны. За этим брезжит, хотя никогда не высказывается вслух, мнение, что они заслужили те многомиллионные потери, которые понесли по своей вине. Только к середине второго курса большинство наших ребят начинает потихоньку понимать, что взрослые и дети, обитавшие на нашей планете в относительно далеком и очень далеком прошлом, были для себя тогда такими же реальными, как сейчас мы. До тех пор студенты не видят особой разницы между десятым и двадцатым веками, между Тридцатилетней войной и Третьей китайско-американской войной. Или между Марком Антонием и Марк Твеном. Наши юноши и девушки глубоко презирают прошлое за то, что в нем еще не создали тех фармацевтических средств, которые они с таким удовольствием потребляют, хотя никто из них не сумел бы объяснить принципы их действия. Как заметил кто-то еще давным-давно, все мы невинные дети в густом лесу наших умных изобретений.

То, что приводит наших студентов к зачаткам зрелого понимания истории и способности ценить сделанные в прошлом открытия, – это не что иное как детали. Будничная жизнь, к примеру, молодой женщины-врача середины двадцать первого века, рассказанная через ее цифровой трафик в течение недели: доставка детей в садик, борьба с трудноизлечимыми болезнями, общение с капризными пациентами и бестолковыми или одаренными коллегами, низкое жалованье, постоянный стресс, поток новостей о тревожных политических событиях, встречи с подругами, любовь или охлаждение к мужу, оплата счетов, стриминг новой музыки, запись к дантисту, планы на выходные, заказ продуктов – и так далее, картина из бесчисленных мазков разного цвета, как пейзаж Сёра, чьи работы мы показываем и объясняем, – может подтолкнуть даже самого толстокожего из наших студентов к приятию того, что самые огромные промежутки времени не в силах повлиять на человеческую природу. А если заменить эту женщину на восемнадцатилетнюю девчонку с ее вечным душевным сумбуром, огорчениями и восторгами, есть шанс добиться еще большего успеха. Но этот успех не гарантирован. Некоторым студентам не нравится видеть свои собственные отражения. За несколько лет мы провели шесть исследований на конкретных примерах. Четверо из наших объектов были ничем не примечательны, двое снискали глобальную славу в забытой молодежной культуре конца двадцатого века. Объединяло этих людей лишь изобилие следов, сохранивших подробности их повседневного существования. До изобретения Всемирной паутины, а затем электронной почты и социальных сетей даже Сэмюэл Пипс[22]22
  Современник Ньютона, автор знаменитого дневника.


[Закрыть] не обрушивал на своих читателей такую лавину рутинных мелочей, с какой нам пришлось справляться при изучении этих шести судеб.

После того как магия деталей срабатывает и прошлое в глазах студентов населяется реальными людьми, у ребят понемногу просыпается интерес и к тому, что эти люди напридумали на бумаге или экране. Позже, в свой черед, еще и к тому, отчего некоторым из них удавалось придумывать лучше, чем другим. Тогда – вырастая из чувства истории при помощи старомодных инструментов сравнения и анализа – начинаются литературные исследования. А потом – долгожданная финальная стадия, способность оценить воображение, вырвавшееся за пределы эпох и обстоятельств на сияющие просторы вневременного эстетического наслаждения и глубокой связи с любым человеческим существом. По крайней мере, такова теория. Иногда все получается.

Вести семинары «с девяностого по тридцатый» в группах наших магистрантов стало для нас лучшей наградой. Перефразируя Диккенса, эти сорок лет были лучшими и худшими из всех времен. «Весна надежд... зима отчаяния»[23]23
  Переиначенная и прямая цитаты из зачина «Повести о двух городах» Диккенса.


[Закрыть]. Я предпочитаю обсуждать со студентами период после 2015 года, когда социальные медиа начинали проникать в личную жизнь, когда волны глупых, злонамеренных или фантастических слухов начинали определять природу не только политики, но и человеческого разумения. Завораживающие процессы! Это выглядело так, будто легковерные средневековые толпы прорвались в современность, хлынули не в тот театр и на сцену с декорациями не той пьесы. В беспорядочной давке расплескивались грязные правительственные секреты, обворовывались детские годы, затаптывались славные репутации и выныривали наверх громкоголосые дураки. Тем временем сочинялись хорошие стихи, и в 2016 году у взбалмошной безалаберной пары в английском городе Стокпорте родилась будущая великая романистка Мейбл Фиск. Наконец-то цивилизация произвела на свет гения, по силе воображения равного Шекспиру. В 2023-м кембриджская группа исследователей сделала первые убедительные шаги на пути создания лекарства от Альцгеймера и других подобных болезней. Слишком поздно для Перси Грина.

12

Литературному произведению, как маленькому ребенку, порой нужно много времени, чтобы достичь полностью независимой жизни. А иногда жизни у него не бывает вообще. Из дневниковых записей Бланди и его имейлов Гарри Киченеру мы знаем, что поэт остался доволен своим чтением «Короны для Вивиен» и высоко оценил собственное достижение. «Моя КдВ работает», – отметил он в дневнике и подчеркнул эти слова дважды. Если Бланди и помнил свою поэму наизусть, у нас нет свидетельств, что он снова записал ее после того, как уничтожил все предыдущие варианты. Многие ученые ездили в Сноудонию до меня, чтобы найти какой-нибудь ее черновик или наброски, но не нашли ровным счетом ничего. Похоже, Фрэнсис выполнил свой план. Вивиен должен был достаться единственный экземпляр. Фрэнсис тепло откликнулся на экстатический панегирик Гарри, и тема биографии больше не поднималась.

В середине девяностых Гарри и Джейн купили домик в северо-западном уголке Шотландии, близ прибрежного поселка Гленуиг и недалеко от озера Лох-Мойдарт. Они часто живали там и любили эти края настолько, что после смерти Гарри от сердечного приступа в 2016 году его бумаги отправились в Университет высокогорья и островов в Инвернессе. Через пару лет открылся филиал этого университета в Форт-Уильяме, и архив Киченера переехал туда. В 2039-м, всего за три года до Наводнения, его снова перевезли, теперь уже в новый Арднамерханский университет, приютившийся на безопасной высоте у горы Рошвен всего в нескольких милях от старого поселка Гленуиг, к тому времени затопленного. В архиве Гарри нет документов в электронной форме, а его бумаги недоступны онлайн. Шотландских ученых-гуманитариев не интересует Г. Киченер – английский дачник, который ни разу, ни в прозе, ни в стихах, даже вскользь не упомянул о местных проблемах, а также об истории, ландшафте и литературе Шотландии. Несмотря на растущую славу «Короны», ни один серьезный исследователь так и не потрудился заглянуть в этот архив. Затем Наводнение и социальный хаос изолировали АУ на дальнем северо-западе, и для бландиведов с юга путешествие туда стало чересчур рискованным.

По моим предположениям, в бумагах Киченера должен был отыскаться кое-какой ценный материал – возможно, даже черновик «Короны». Будь Арднамерханский полуостров не дальше Сноудонии или хотя бы Пеннин, я съездил бы туда давным-давно. Но от нас до УА шестьсот миль. Нужен паспорт, оформление которого занимает не один месяц. Сорок лет назад паром ходил на север напрямую по открытому морю, но сейчас этих рейсов уже нет. Так называемый внутренний маршрут требует частых и непредсказуемых пересадок, отчего вся экспедиция становится долгой и дорогой. В районе Архипелага Озерного края полно предательских мелей и мощных течений, а если верить слухам, попадаются и гибельные водовороты. Говорят, что из любой укромной бухточки, которых там не счесть, может вылететь банда грабителей на мощном катере и лишить тебя не только багажа, но и жизни. Пока не доберешься до бурного Моря Центрального пояса[24]24
  Сейчас это самая густонаселенная часть Шотландии.


[Закрыть], о безопасности нечего и думать. Но после того как пересечешь его и уютный Нью-Глазго останется позади, те же угрозы возникнут снова, особенно когда твое судно обогнет дикий остров Раннох. Подобные перспективы выглядят малопривлекательными для кабинетного ученого. Когда я сказал это Роуз, она ответила, что опасности преувеличены и поездка пойдет мне на пользу. Это стало у нас дежурной шуткой. Она обвиняла меня в трусости. Я ее – в том, что она хочет моей смерти.

Но здесь мне необходимо сделать отступление, чтобы порассуждать о предмете, чрезвычайно меня волнующем, о привычном чувстве, которое я больше не в силах сдерживать. Стоит напечатать слова «Озерный край»... Еще подростком я горячо увлекся поэзией Вордсворта, дневниками его сестры Дороти и их юношеской дружбой с Кольриджем. Я влюбился в их простой Голубиный домик[25]25
  Там, в графстве Уэстморленд, Вордсворт с сестрой жили в 1799-1808 гг.


[Закрыть]. Они стали моими – эти девятьсот квадратных миль гор и озер, эти «деревья, камни и ручьи»[26]26
  Строка из стихотворения Вордсворта «Дремотой был мой дух пленен» (A Slumber Did My Spirit Seal) в переводе С. Сухарева.


[Закрыть]. Давно ушедшие под воду, они остаются знакомой территорией, бесконечно свободной, и я почти могу убедить себя в том, что помню их по собственным прогулкам. Она приходит без предупреждения, как пощечина, – ностальгия, хотя это слово едва ли годится для мест, которых я никогда не видел. Но где-то глубоко у меня в груди свербит эта странная смесь радости и боли – тоска, восторг, грусть. Думаю, меня поймет каждый, кто любит долгие века нашей литературы.

И это не только Озера. Я пишу названия тех мест – волшебный Суиндон! – и душа моя сразу наполняется сладкой печалью. А каково было бы очутиться там тогда, когда клубника и апельсины зимой никого не удивляли! Достаточно всего лишь назвать дату – 2010. Жить в ту кипучую и насыщенную возможностями пору, когда море держалось на почтительном расстоянии и вы могли идти в любую сторону сколько угодно, не рискуя промочить ноги! Когда можно было увидеть и услышать настоящего Фрэнсиса Бланди в славном городе Хаддерсфилде – в 1994-м, в городской ратуше! Этой тоске по тому, чего вы никогда не знали, но утратили, необходимо свое имя – отличное от ностальгии, которая означает тоску по известному. Это не то чтобы болезнь, но и пользы от нее нет. Смесь муки и радости эмоционально разрушительна, она мешает сосредоточиться. По воле случая я знаком с одним из ее изысканнейших описаний. Я прочел его еще в свою бытность аспирантом и запомнил накрепко.

Тогда мне было двадцать два года, и я выбирал тему для диссертации. Меня попросили сделать на семинаре небольшой доклад об искусстве биографии. Роясь в библиотеке, я наткнулся на книгу некоего Ричарда Холмса. Я знал его как выдающегося биографа конца двадцатого и начала двадцать первого столетий – на тот период пришелся расцвет биографического жанра. Но мне не была знакома эта его ранняя книга, «Следы», с подзаголовком «Приключения биографа-романтика».

Я снял с полки столетнюю книгу в твердом переплете, взяв ее так, как меня учили. Столько книг утрачено! На обложке была репродукция картины Ханса Тома. Я посмотрел, кто это. Художник девятнадцатого и начала двадцатого века, автор идиллических пасторальных сцен, не затронутый модернистскими течениями в искусстве и ценимый – в чем едва ли стоило его винить – Адольфом Гитлером. Обложку украшал «Путник»[27]27
  Точнее – «Путник в Шварцвальде».


[Закрыть]. Человек с сумкой через плечо, в соломенной шляпе и с тростью шагает в гору по каменистой дороге вдоль речки. По обочинам растет только трава, а у деревьев поодаль чахлый и нездоровый вид – предвестие грядущего упадка лесов.

Я одолел эту книгу в читалке за два дня. Она великолепна, и помимо всего прочего в ней есть описание похода по Севеннам на юге Франции, который восемнадцатилетний Холмс совершил по стопам своего героя – своего «друга» – Роберта Льюиса Стивенсона, проделавшего тот же путь за сто лет до него. «Путешествие с осликом по Севеннам» было библией Холмса. Он останавливался в тех же деревнях, что и Стивенсон, старался придерживаться в точности того же маршрута по старым проселкам и спал, как его герой, à la belle étoile – под открытым небом. При этом он то и дело сверялся с книгой Стивенсона, которую захватил с собой. В начале 1960-х годов в цитадели La France Profonde[28]28
  Глубинная Франция.


[Закрыть] еще сохранялись остатки старого французского крестьянства. По пути Холмс болтал с местными жителями, мешая свой школьный французский с их гнусавым южным выговором, сознавая, что французский Стивенсона был почти безупречен. Оба прошли двести двадцать километров за двенадцать дней. Холмс все время следил за темпами своего продвижения и знал, опережает он Стивенсона в каждый конкретный день или отстает от него. Чаще всего ему приходилось поторапливаться, чтобы поспеть за быстрым шагом своего героя. А еще Холмс постоянно и навязчиво ощущал его присутствие, его жизнерадостность и упорство, его манеру смотреть и записывать и даже детали его снаряжения, включая блокнот в восемьдесят страниц. Отчасти это был двенадцатидневный практикум по искусству письма.

Однажды вечером после грозы, застигшей его в пути, Холмс пересек по мосту реку Алье и вошел в городок Лангонь. Городок произвел на него приятное впечатление: средневековый рынок, церковь одиннадцатого века. Но Холмса – измотанного, стершего себе ноги – мучила неотвязная мысль, смесь галлюцинации и надежды: скоро сюда придет Стивенсон. Молодой человек вернулся обратно на мост и стоял там долгое время, пока не начали сгущаться сумерки. Он снял шляпу, готовясь к вежливому приветствию. Прохожие бросали на него недоуменные взгляды. Над рекой стали проноситься летучие мыши. И тут он заметил ярдах в пятидесяти ниже по течению, на фоне угасающего западного неба, старый разрушенный мост, ведущий в город, – тот самый мост, которым, очевидно, и воспользовался когда-то его драгоценный Стивенсон. Холмс был в отчаянии и едва сдержал слезы. «Я не мог последовать за ним, не мог с ним встретиться. Его мост развалился; нельзя было дотянуться до него сквозь время, о чем печально и красноречиво свидетельствовали эти руины».

Как раз это чувство я и пытаюсь описать. Застывшая в ожидании фигура на современном мосту – это я. Рухнувший мост ниже по течению и человек, переходящий по нему реку сто лет назад, представляют прошлое, из которого я тоже исключен, прошлое, которое отсюда выглядит цельным и драгоценным – эпохой, когда основные проблемы человечества еще можно было решить. Когда слишком немногие понимали, насколько чудесны их миры, естественный и рукотворный. Как профессионал я потратил всю жизнь на то, чтобы близко узнать людей, с которыми никогда не смогу встретиться, людей, которые существовали в действительности и потому гораздо реальнее для меня, чем герои какого-нибудь романа. Я старался обнять то, до чего «нельзя дотянуться сквозь время». К примеру, мне кажется, что я мог бы влюбиться в Вивиен Бланди. Наверное, именно ее я ждал бы в сумерках, когда над рекой шныряют летучие мыши. Возможно, я даже захотел бы на ней жениться. У меня вызывают восхищение и любовь ее живой ум и придирчивая рефлексия, ее честность, образованность, ее нежная забота о Перси, хотя внутренне она и рвалась на свободу. Холмс тоже мог бы стать моим дорогим другом, так же как Стивенсон – его. Эту страстную тоску и горечь стоящего на новом мосту чувствую и я, читая об их беззаботных прогулках по великолепным, хотя и труднопроходимым землям. Мне больно думать, что в утраченном мире, который я так хорошо изучил, существование подобных мест еще никого не удивляло. Район Севенн теперь всего лишь очередная группа лесистых и гористых молчаливых островов – пожалуй, прекрасных в своем роде, если не знать, что было здесь раньше. Уже много лет, со времен войны с Францией, соваться туда не стоит, особенно с учетом враждебности местного населения. Но даже не будь этих рисков, я никогда бы не отважился на такую поездку. Я не выдержал бы близости молодых Стивенсона и Холмса, мыслей об их веселых неутомимых призраках, бодро шагающих по каменистым тропам где-то под днищем моей лодки.

Но вернемся к «Короне» Бланди и ее путешествию к независимой жизни. Стратегическая цель состоит в том, чтобы выявить разницу, глубокий раскол между поэмой в ее истинном виде и ее образом, сложившимся в культуре. Задача, возможно, невыполнимая. Мы начинаем с обрывков. В имейле, полученном Бланди на Рождество 2014 года, Киченер развивает мысли из своего октябрьского рукописного послания.

Я никак не могу решить, что в ней следует видеть в первую очередь: венец, который ты возложил на голову Вивиен в честь вашего любовного союза; или восхваление чудес природы – не только оплакивание того, что мы так безрассудно погубили, но и пылкое напоминание о том, что еще здесь и требует нашей любви; или долгий печальный зов горна, возвращающий нас к себе и нашему неизбежному концу, который мы должны встретить спокойно и с благодарностью за то, что нам выпала удача существовать. Когда ты читал в тот вечер, мне показалось, что прощальный тон доминирует, и это меня тронуло. Но теперь я уже не так уверен.

Имелся ли у Гарри свой экземпляр поэмы, когда он писал это письмо? Мы не знаем. Как и у Вивиен с Фрэнсисом, у него была хорошая память на стихи, да и во время чтения он мог делать заметки. Если Киченер и просил у Фрэнсиса или Вивиен разрешения взглянуть на поэму или снять с нее копию – а ему, конечно, очень хотелось ее прочесть, – то он высказал эту просьбу или в личной беседе, или по телефону. Но в бумагах обоих супругов, включая их дневники, а также в их электронной и обычной переписке нет на нее ни единого намека. Гарри писал Фрэнсису в декабре, когда ему оставалось жить всего лишь чуть больше года, причем четыре последних месяца он провел в своем гленуигском домике. Полные скорби и отчаяния письма Джейн дают нам понять, что пребывание в глуши, вдали от качественной медицинской помощи, сократило его дни. В январе 2015 года Гарри написал в «Таймс литерари сапплмент»[29]29
  Еженедельное литературное приложение к газете «Таймс».


[Закрыть] – фактически это и положило начало одиссее «Короны», которая заняла куда больше двадцати лет, понадобившихся греческому герою, и до сих пор не завершилась. Поводом для письма послужила обзорная статья об искусстве чтения стихов вслух и его меняющихся стилях. В этом письме Гарри вкратце рассказал о том, как Бланди прочел «неопубликованную поэму, цикл сонетов, в кругу своих друзей и близких». Там же он вскользь сравнил это событие с «Бессмертным ужином» Китса и Вордсворта.

У вашего покорного слуги, которому выпала честь присутствовать на том вечере, сложилось мнение, доныне не поколебленное, что это великая поэма. Судя по ее дерзновенности и размаху, именно она станет главным памятником, воздвигнутым Бланди самому себе. Ее сочтут бесценным даром, поразительнейшим плодом сердечного тепла, тонкого понимания природы во всей ее многоликости и технического мастерства. Все мы были глубоко тронуты, и когда отзвучали последние жизнеутверждающие строки, никто не мог вымолвить ни слова. В тот памятный октябрьский вечер, столь же эпохальный в своем роде, как и знаменитый ужин у Хейдона в 1817-м, чтение про себя и в одиночестве ни за что не вызвало бы у нас такого прилива эмоций. Как отмечает в своей статье Джим Крейгмор, ни один поэт в наши дни не читает с такой сдержанной силой и проникновенностью, как Бланди. Нашему молодому поколению стыдливо бормочущих менестрелей стоит отнестись к искусству декламирования стихов более серьезно.

Никакого дальнейшего обмена письмами не последовало и никто не проявил настоятельного желания прочесть поэму, о которой шла речь. По-видимому, все, кого это интересовало, разделяли уверенность Киченера в том, что она вот-вот будет напечатана. Скоро «Корона» выйдет в свет – ее включат в очередной сборник Бланди, – а покуда литературная жизнь ползла своим обычным черепашьим шагом. Минули год и три месяца. В каком-то безвестном блоге появился чей-то пост о Бессмертном ужине с цитатой из письма Киченера, опубликованного в приложении к «Таймс»: «...столь же эпохальный в своем роде...». Впервые были использованы слова «Второй Бессмертный ужин». Имя автора поста раскрыть не удалось. Проверка электронных папок входящих писем Фрэнсиса и Вивиен показывает, что о поэме их спрашивали четыре раза. Ни тот ни другая не ответили – либо по взаимному соглашению, либо отдельно и по очень разным причинам. Гарри к тому времени уже умер. О Джейн Киченер литературный мир ничего не знал. Она осталась на севере и, найдя в окрестностях неплохую глину, основала Смирисарскую гончарню, которая позже принесла ей локальную известность. Прошел еще год, и наконец один молодой репортер, только что нанятый в «Таймс» и горящий желанием произвести впечатление, начал копать. И вновь Вивиен с Фрэнсисом отказались говорить с ним и даже отвечать на его запросы. Его статья вышла под заголовком «Бесценный дар Фрэнсиса Бланди».

Поэма готовилась ко взлету, но ее час еще не пробил. В ту пору Гарриет Гейдж была уже матерью троих детей-погодков и по-прежнему жила с Крисом на Обсерватори-стрит. Ее карьера свободной журналистки естественным образом пошла на спад. Но тут она встрепенулась. Дала репортеру из «Таймс» интервью на тему «я была на Втором Бессмертном ужине» в продолжение его статьи. Это в свой черед повлекло за собой заказ конкурирующей газеты, «Гардиан», на развернутый материал того же характера, и Гарриет блестяще справилась с задачей.

Память – это губка. Она впитывает сведения из других мест и времен, а после разом выжимает их из себя в нужный момент. Ее ненадежность стала одним из открытий психологии двадцатого века. Но это не помешало людям по-прежнему полагаться на свою память и верить в чужие воспоминания, если они их устраивали. Память Гарриет впитала ее обстоятельства и убеждения. Молодая мать уже покинула круг Бланди, но не потому, что ее оттуда изгнали. Она обожала своих детей, была поглощена их воспитанием, ей больше нечего было надеть, и она обнаружила, что материнство лишило ее амбиций и уверенности в себе за пределами дома. У нее не хватало ни времени, ни сил на то, чтобы «держать руку на пульсе», читать книги и газеты – стоило попробовать, и она тут же засыпала. Перспектива провести вечер в Амбаре за изощренными горячими дискуссиями пугала ее. Ей нечего было там сказать, и Фрэнсис не проявил бы понимания к ее образу жизни. Она разочаровала бы и Вивиен, питавшую большие надежды на ее будущее. Гарриет не хотелось отвечать на ее сочувственные вопросы.

Помимо обычных утомительных хлопот, у Гарриет был один интерес, который неотступно глодал и язвил ее. Он никогда не нагонял на нее сон, и его острота порой становилась почти невыносимой. В те годы на людей уже надвигалась Деструкция – хотя этого термина она еще не знала. Несмотря на все международные конгрессы и обещания политиков, безумие продолжалось. Гарриет была членом двух организаций и иногда выкраивала минутку, чтобы написать несколько строк для их журналов и сайтов. Когда Крис мог посидеть с детьми – он вечно пропадал на работе, – она встречалась с единомышленниками из местного оксфордского отделения и ходила на демонстрации. Чужое равнодушие приводило ее в ярость. Поэма Бланди – вернее, ее память об этой поэме – стала губкой, впитавшей в себя тревоги Гарриет о будущем, которое должны были унаследовать ее дети и все дети вообще. После ее знакомства с «Короной» прошло уже три года. Четкие воспоминания о сложном и обширном произведении, воспринятом к тому же на слух, а не на глаз, поблекли у всех, кто тогда был в Амбаре. Из-за убеждений Гарриет и, возможно, родительской усталости поэма особенно хорошо впиталась в ее память. Заново вспыхнувшее журналистское честолюбие тоже внесло свой вклад. Одна из центральных газет предоставила ей площадь для большой статьи, и у нее была миссия.

Дети имели обыкновение просыпаться в разное время. Восьмимесячного младенца она до сих пор кормила грудью. Вдохновленная, «как будто на взводе», она всю ночь писала урывками за кухонным столом, ловя моменты, когда спали все трое. Утром Крис остался дома и взял на себя детей, а она продолжала работать в спальне, низко склонившись над своим ноутбуком на неубранной постели. Закончив, она спустилась вниз, распечатала черновик, покормила грудничка, опять поднялась наверх, чтобы отредактировать текст и добавить в него то, что сообразила задним числом, внесла эти изменения в компьютер, опять распечатала, еще раз пробежалась по страницам с карандашом, внесла – и отправила. Статья в две с половиной тысячи слов была готова за полтора дня. Не прошло и двадцати минут, как редактор откликнулся своим имейлом – довольный, даже в восторге. Это вызвало у Гарриет новый душевный подъем. Должно быть, повлияло и то, что она не выспалась. Она «обняла и расцеловала мужа и исполнила в кухне танец живота, так что Тодд с Джеком вопили и хохотали».

Гарриет понимала: это лучшее, что ей удалось написать за всю жизнь. Вряд ли она знала, что примерно в это время Фрэнсис был уже серьезно болен. Она полагалась на тот словесный портрет, который стал результатом их первой встречи. Октябрьскому вечеру 2014 года она добавила драматизма, сообщив, что гости «едва сдерживали нетерпение»; похоже, что никому, кроме нее, это не запомнилось. Когда великий поэт развернул пергамент и начал читать, все замерли, точно завороженные. Боялись даже вздохнуть. Их мысли больше им не принадлежали. Эти слова, образы, эта неземная музыка беспощадной правды подхватили слушателей и унесли их в волшебный мир грез. Гарриет приняла Фрэнсиса в союзники. Его поэма превратилась в j’accuse[30]30
  Я обвиняю (франц.) – так называлась статья Золя, обвиняющая французское правительство в антисемитизме в связи с делом Дрейфуса.


[Закрыть], брошенное в лицо тем, кто, по ее выражению, «поджаривает природу на медленном огне». Она прославляла любовь – к людям, ко всему живому – и предсказывала ее победу над разрушительными силами, которые слепы к земной красоте и ценят лишь власть и деньги. Amor vincit omnia. Гарриет описала «чудесное мгновенье», когда поэт вручил пергамент своей жене. Но сенсационным зарядом статьи, тем журналистским крючком, на который попались другие газетчики, телеведущие, блогеры и пользователи социальных сетей, были ее заключительные вопросы: где эта поэма и почему спустя три года ее так и не опубликовали? Почему Бланди о ней не говорит? Кто еще ее читал? Уж не пошел ли кто-нибудь на подкуп, чтобы утаить этот шедевр от публики?