Текст книги "Что мы можем знать"

Автор книги: Иэн Расселл Макьюэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

7

Когда я возвращался из Бодлианки обратно на юг, Ирландское море было неспокойно, и меня сильно укачало. Хорошо, что я догадался приплатить за крошечную отдельную каюту. Там я и пролежал всю дорогу с тазиком у койки, вцепившись обеими руками в поручень, чтобы меня не расплющило о стену. Вспоминая рассказы о несчастных, которых морская болезнь заставила броситься за борт, я убеждал себя, что мне еще не так уж плохо. Наконец мы вошли в более спокойные воды старого эстуария Северна, а затем повернули на восток, к порту Мальборо. Около полудня наш паром достиг причала, и назойливый гул его электромоторов смолк. Мы опоздали на четыре часа. Перебираясь по двум лодкам на твердую землю, я еле держался на ногах.

Мне всегда нравился этот порт. Ему только восемьдесят лет, но выглядит он совсем по-старинному, как декорация к древнему фильму, на фоне которой кишат статисты. В этот день на пристани царили веселый гам и карнавальная суета – моряки, пассажиры, носильщики, торговцы фруктами и горячей снедью и даже уличный музыкант с трубой. От запаха жареной рыбы меня опять слегка замутило. Вдоль берега в три-четыре ряда сгрудились парусные, электрические и гибридные суда. На отдельной площадке за бархатным канатом собралась группа состоятельных пассажиров с чемоданами – они ждали трансфера на корабль побольше, бросивший якорь, наверное, где-нибудь в Суиндонском проливе. Я давно мечтал пересечь Атлантику, но где взять денег? Судя по тому, что я слышал, пассажиры, ступившие на американскую землю, должны немедленно заплатить за охрану местному предводителю. Политическая ситуация там сложная. Многочисленные армии и отколовшиеся от них отряды сражаются за духовное и материальное наследие славного имперского прошлого.

Но сейчас меня это не занимало. В Сноудонии я думал о Роуз и скучал по ней. Отомкнув с помощью карточки замок электровелосипеда с рамой из твердой древесины, я поехал на южный берег острова Мальборо. Вскоре мне полегчало, сильный ветер стих, и я с удовольствием катил по грунтовым дорожкам мимо голых виноградников и редких дубовых рощиц. Двадцать миль до пристани Болл-Хилл я одолел за полтора часа, но потом мне пришлось долго ждать последнего парома, чтобы переправиться через море Уилд в Саут-Даунсскую гавань. Оттуда – еще две мили пешком до кампуса и моей клетушки на одиннадцатом этаже в корпусе нашего факультета. У меня не было сил разбирать вещи, и я сразу плюхнулся в постель.

Несколько лет назад мы прожили вместе год и три месяца, но потом охладели друг к другу и тихо-мирно расстались. Университет выделил мне однокомнатную квартирку в соседнем корпусе. Роуз получила более престижное образование, чем я, и денег у нее уж точно больше. Она из богатой семьи, но стесняется своего наследства и живет на скудное университетское жалованье, как остальные преподаватели, я в том числе. Она мой блестящий молодой соратник и разбирается в литературе первой половины двадцать первого века лучше всех, кого я знаю. В моем проекте по Бланди я без нее как без рук. Мне нужен ее здравый смысл. Но над нами висит неопределенность, в которую мы предпочитаем не вглядываться. После того как я съехал от Роуз, мы остались хорошими друзьями и очень дорожим этой дружбой. У нас были свои романы, мы даже говорили о них и сошлись в том, что нам приятна взаимная откровенность – как между братом и сестрой. Мы словно ждем чего-то. Мы тесно связаны, и что-то должно или разорвать эту связь, или сделать ее еще теснее.

Мы начали преподавать в этом университете, когда Роуз было немного за двадцать, а мне тридцать два, и нам поручили вместе вести курс «Политика и литература эпохи Наводнения». Это была тяжелая работа. Наша группа состояла из хмурых второкурсников, не самых смышленых. План на семестр мы с Роуз набросали во время каникул. Вместо того чтобы сразу хвататься за изучение переменчивых глобальных альянсов, битв за ресурсы и родившейся в этой сумятице литературы, мы решили сначала дать им общую картину – рассказать о ядерной войне, влагообороте и Деструкции. Пригласили на занятие пару специалистов, наших добрых знакомых, – один был профессор-политолог, другой с кафедры землеведения. В течение двух часов наши студенты лишь изредка хмыкали или неохотно роняли что-нибудь односложное. Они не желали слушать и думать о враждебном море. Это заранее нагоняло на них тоску. Они живут на островах. И что? За круглым столом в расслабленных позах томились четырнадцать молодых ребят. Они выросли с последствиями нашей глупости, их деды и бабки прожужжали им об этом все уши. Прошлое населено идиотами. Эка важность! Хватит толочь воду в ступе. Они пришли на наш курс, потому что он обязательный. Но жизнь давно ушла вперед. В те дни их воодушевляло двадцатиминутное соло на двухструнной бас-гитаре. Или модные фиолетово-зеленые льняные штаны унисекс, сидящие низко на бедрах, с большой жестяной пряжкой.

В тот вечер мы с Роуз встретились, чтобы проанализировать наш провал. Мы были еще неопытны и принимали все близко к сердцу. Нам словно велели преподавать мертвый язык. Мы решили, что нет смысла снова звать специалистов. Только краснеть лишний раз. Надо хорошенько все обдумать и справиться самим. И вот на следующем семинаре мы начали с нуля, принялись по ложечке скармливать им краткую историю изменений уровня моря. Мы говорили весело, нараспев, как с дошколятами. Отпускали шуточки. Показывали цветные анимации, простые и понятные. Двадцатое и двадцать первое столетия, подъем уровня моря на два миллиметра ежегодно, в основном из-за антропогенного (мы объяснили, что это такое) потепления. Нагреваясь, вода расширяется – уровень моря растет еще быстрее. Пресноводные озера пересыхают из-за чрезмерной эксплуатации людьми, и забранная вода возвращается в океан в виде дождя и снега – дополнительный рост. Таяние льдов, эффект альбедо (объяснили) – еще больше тепла, еще выше уровень моря. Но самое главное – ядерная политика середины двадцать первого века и роковая концепция ограниченной ядерной войны, потом сбой управления российской межконтинентальной ракетой, запущенной по югу США, она падает в Атлантику, после чего на Европу, Западную Африку и побережье Северной Америки обрушиваются гигантские цунами, возникают подозрения, что этот страшный взрыв был спланирован, требующие мести патриоты оказывают политическое давление, кризис развивается, и наконец люди в панике заключают мир... Мы рассказали, как появились новые внутренние моря и как они росли вместе с количеством атмосферных осадков. Земля под ними сжималась и оседала, так что они не усыхали путем естественного дренажа, а сохраняли стабильность, как ледниковые озера. Исчезли десятки крупных городов (мы показали старые фотографии Глазго, Нью-Йорка и Лагоса), не говоря уж о мелких. Глобальная экономика и системы сбыта рухнули. Рынки и сообщества стали изолированными и самодостаточными, как в раннем средневековье. Уцелевшие научные институты, банки данных и семян, музеи, библиотеки и университеты перебрались в холмы и горы. База знаний и коллективная память в основном сохранились, так же как и интернет, позднее поддерживаемый Нигерией – о ее расцвете мы тоже рассказали. Тяжелой промышленности и использованию ископаемого топлива пришел конец. После обмена ядерными ударами на Ближнем Востоке в верхние слои атмосферы поднялись облака так называемой «военной пыли», и средняя глобальная температура снизилась. К тому времени, как поверженная Германия вошла в состав Великой России, население Земли из-за цунами, войн, голода и эпидемий сократилось до без малого четырех миллиардов. На фоне столь грандиозных бедствий мировая литература произвела на свет образчики самых горестных сетований, самой пронзительной ностальгии и самого красноречивого гнева – и все эти шедевры, пообещали мы, нам предстоит изучить вместе.

Все наши студенты заснули к концу урока или только большинство? В тот вечер мы с Роуз вернулись к ней домой и напились. Тогда мы были еще очень молоды, и в отчаянии я решил, что моя карьера загублена. Придется найти что-нибудь другое. Роуз была того же мнения. Но нас выручил черный юмор. В какой-то момент, уже за полночь, она сказала:

– Знаешь что, Том, пойду-ка я на пляж и повешусь рядом со спасательной станцией. – Она не двинулась с места.

– Давай, – сказал я.

И она спросила:

– Составишь компанию?

Мы посмеялись над собой и поцеловались, и я уже никуда не ушел.

8

Разновидностей тишины на свете ничуть не меньше, чем разновидностей речи или мысли. Или внимания. После того как Фрэнсис произнес последнее слово заключительной строки финального сонета, вокруг стола повисли десять разных молчаний. Молчание поэта было самым простым. В своем дневнике Фрэнсис отметил, что «вернулся на землю, в настоящее, к себе самому – к тому, о ком я на двадцать минут забыл». Он ощущал приятное утомление и опустошенность. Ему больше нечего было сказать и не хотелось никого слушать. Он завершил дело. В тишине он свернул пергамент, обмотал его ленточкой и завязал ее двумя аккуратными бантиками. Возможно, ему вспомнилась при этом строчка из его раннего стихотворения о казнях гарротой в пору гражданской войны в Испании: «с привычной ловкостью, словно шнурок ботинка...» Он обогнул спинку стула жены, наклонился и вручил ей подарок вместе с поцелуем. Она прижала свиток к себе и шепнула: «Спасибо. Спасибо, милый».

Когда Фрэнсис на непослушных ногах шагал к своему месту – в мыслях у него уже пузырился бокал шампанского, – послышался звук, похожий на сдавленное рыдание. Источником была Гарриет: отняв руку от влажного лица, она улыбнулась друзьям робкой полуулыбкой и нерешительно хлопнула в ладоши – раз, потом другой. К ней с облегчением присоединились все остальные, включая Вивиен; рукоплескания нарастали, сопровождаясь негромкими «потрясающе» и «великолепно». Проще похлопать, чем сказать что-нибудь толковое. Выслушать пятнадцать сонетов в сжатом стиле Бланди после такого количества выпитого оказалось тяжелым испытанием. Борьба с приступами дремоты была неизбежна. Однако все хорошо понимали, что стали свидетелями важного исторического события, – и все как один пришли в восхищение от новой поэмы. Последующее основано по большей части на дневниках, имейлах, постах в соцсетях, горстке бумажных писем и некоторых разумных предположениях.

Гарри Киченер поднялся, взял шампанское, наполнил бокал поэту и двинулся с бутылью вокруг стола. Когда всем было налито, Фрэнсис предложил выпить за Вивиен. Затем Гарри предложил выпить за Фрэнсиса и его «Корону». Тишина, воцарившаяся после ее прочтения и мгновенно забытая, длилась примерно полминуты – так Вивиен позже написала сестре по электронной почте. Теперь все бросились шумно провозглашать тосты за поэму, в которой опознали венок сонетов только Вивиен и Гарри. Как объяснила Гарриет Крису по пути домой, к заждавшейся их Джесс, ее слезы были вызваны чудесной музыкой слов, гимном взаимопониманию в любви и воспеванием изобильной природы. «Столько тепла, – сказала она, сидя за рулем, – и так щедро, так нежно и мудро! И за всем этим маячит смерть. Я чувствовала, как меня окатывают эти волны, и мне хотелось закричать от восторга и ужаса одновременно. А когда все кончилось, я стиснула зубы, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость».

Крис кивнул и сказал: «Ага». Поэзия нагоняла на него тоску. Классическая музыка тоже. Его угнетали их глубокомыслие, торжественность и самодовольство. Он подозревал, что люди через силу изображают восхищение, чтобы не показаться необразованными дураками. Давным-давно он поделился своей догадкой с Гарриет. Она отвергла ее так гневно и презрительно, что с тех пор он зарекся поднимать эту тему. Те, кто составлял его обычный круг общения, – мастеровые, сборщики мебели и технические администраторы – никогда не обсуждали между собой струнные квартеты и стихотворные циклы. Крису ничего не оставалось, кроме как стоически держать свои подозрения при себе. Но сегодня вечером его внимание зацепилось за произнесенное Фрэнсисом слово «просцениум», и он принялся соображать, как организовать перевозку кулис из детского театра в восточном Оксфорде в другой такой же близ Карлайла. Эту сложную финансово-логистическую задачу требовалось решить так или иначе. Ни у того, ни у другого театра не было денег. В фургончик, который Крис мог раздобыть почти даром, кулисы не влезали. В качестве ответной услуги за старое одолжение можно было стрельнуть грузовик и отвезти все самому. Тогда придется еще и за бензин платить. Гарриет, конечно, одобрит. Он и не заметил, как Фрэнсис дочитал поэму до конца и наступила тишина. Обратно в комнату его вернул сдавленный всхлип Гарриет. Он с готовностью присоединился к аплодисментам и первым пробормотал «великолепно».

Грэму Шелдрейку хватило концентрации минут на пять. Как гость он чувствовал себя обязанным уделить хозяину максимум внимания. По крайней мере, на вид. Но после появления внушительной отцовской фигуры, вслед за которым прозвучал некий важный пассаж, что-то насчет трещины, его мысли начали разбредаться. Кажется, трещину дала его жизнь. Если их браку конец... или все-таки нет? С усилием выдернув себя из провала неведомо сколько минут спустя, он обнаружил, что безнадежно потерял нить. Фрэнсис стоял перед церковью, тогда как еще совсем недавно собирался искупаться в речке вместе с Вивиен, если это была она. Ну... в таком случае, если развод и впрямь неминуем, ему совсем не обязательно возобновлять отношения с Джун. Да она и сама не захочет... директор гольф-клуба, чу́дная женщина, только малость... но и Мэри, возможно, не станет возражать против такого эпизодического, ни к чему не обязывающего... У камина трудно было угадать ее настроение.

Наконец он вернулся за стол, в тревожную тишину. Чтение кончилось, и все сидели вокруг, как манекены. Несмотря на свои богемные повадки, Грэм обладал острым чувством социальной ответственности. Кто-то должен что-то сказать ради старого друга, подумал он. Зря, что ли, они с Вивиен столько хлопотали? Прием, как всегда, вышел отличный, да еще и переночевать оставляют. В отчаянии у Грэма едва не вырвалось, что ему особенно понравился эпизод с церковью. Но вдруг это был обычный дом? Или паб? А еще там была трещина – но в чем? Не в браке же. Речь могла идти о трагическом разрыве между хворью и здоровьем. Или между юностью и зрелостью... Когда умница Гарриет зааплодировала, он готов был перегнуться через стол и расцеловать ее.

За много лет до этого вечера Тони Спаффорд составил указатель полевых цветов, упоминаемых в шекспировских пьесах и стихах. Его уже давно не переиздавали. Статьи в нем сопровождались простыми рисунками, хоть и прекрасно выполненными. Сейчас в книжных магазинах продавались за полцены справочники на ту же тему с цветными иллюстрациями. В отличие от них, спаффордский был по-научному основателен, поэтому ботаники и шекспироведы предпочитали его, но их было слишком мало, чтобы повлиять на продажи. В оксфордском домике, где Тони жил вместе с Джоном, до сих пор стояло на полке с десяток экземпляров, и он иногда вручал один из них со своей подписью какому-нибудь высокоуважаемому коллеге. Когда во втором сонете Фрэнсиса промелькнула жимолость, Тони вспомнил шекспировский «полог ароматный»[12]12
  «...И жимолость свой полог ароматный/ Сплела с душистой розою мускатной» – «Сон в летнюю ночь» (пер. Т. Щепкиной-Куперник).


[Закрыть] и рисунок Клифтона Дарка. А потом, по мере появления в поэме все большего количества лесных, полевых и приречных растений, иногда с чудесным и при этом точным описанием, профессор вдруг вспомнил, что Фрэнсис ничего не смыслит в ботанике. Тони был опытным читателем и умел отличить выдуманного рассказчика от самого поэта. Иногда они сливаются и снова разъединяются в одном и том же стихотворении, но могут ли они расходиться так категорически с начала до конца и при этом оставаться эмоционально честными? Однажды в присутствии Тони Фрэнсис назвал лютик одуванчиком, а когда его поправили, буркнул: «Один черт». Когда Вивиен была в отлучке, комнатным растениям приходилось тяжко. Некоторые увядали и погибали.

Значит, это был прием – впечатляющий и, возможно, законный. Поэт надел роскошную маску. Его притворная искушенность словно порождалась самим ритмом стиха, легко укладываясь в строки наряду с мелодическим изяществом и тонкой наблюдательностью исследователя. Имелась неуклюже-символичная фигура Властелина Природы, предназначенная к умерщвлению, но помимо нее это были песни, проникнутые трогательной сопричастностью. Однако Тони не мог избавиться от невеликодушной мысли: все это обман, фальшивка. Фрэнсис не любит того, что так любовно воспевает его поэма. Или во всем виноват тот дух убийственного разрушения, которым будто пропитана его поэма? Профессор знал все цветы из первых пяти сонетов и никогда не сумел бы живописать их так ярко. С этим проще было бы смириться, если бы в лицедействе Бланди ощущалась толика равнодушия, но его стихи дышали глубокой нежностью к живой ткани этого мира. Нет, личное знакомство с автором только вредит. Точно облака, набегающие на полную луну, размышления Тони затмили цепочку сонетов с шестого по четырнадцатый. Пятнадцатый он выслушал, но уже не мог отринуть предубежденность. Когда чтение кончилось, он продолжал сидеть молча, как и остальные. Поэма была по-своему совершенна, в этом он не сомневался, но душу его упорно точил червячок некоего темного чувства, в котором он с началом аплодисментов опознал презрение. Тем громче он захлопал сам.

Как только ее брат начал читать и в общем разговоре временно наступил перерыв, Джейн Киченер с головой погрузилась в самоедство, осложненное привычной с детства ревностью к брату. Мало того, что она расстроилась из-за разбитого Мэри салатника – теперь ей вдобавок было стыдно за свой неприличный выкрик. Она понимала, что в их вполне светской компании бранное слово никого не могло всерьез покоробить, но оно покоробило ее – и, как она полагала, ее брата тоже.

Но у Джейн имелись и более глубокие причины для стыда. По меркам того времени они с братом получили довольно суровое воспитание. Их родители были ревностными англиканами, приверженцами Высокой церкви[13]13
  Направление, стремящееся к сохранению традиционного католического богослужения.


[Закрыть]. От Фрэнсиса, двумя годами старше, все эти часы, потраченные впустую в воскресной школе, и дополнительные уроки по Библии отскочили как от стенки горох. Лет в шестнадцать и Джейн полностью распрощалась с родительской верой, но с наступлением зрелости вынуждена была признать, что ее сформировало прошлое и что с этим уже ничего не поделаешь. Оставалось только принять себя какой есть. Она не считала себя верующей, но не могла ни читать, ни слушать атеистов, а от грубых выражений ее передергивало.

Сейчас Джейн вновь блуждала по исхоженному вдоль и поперек лабиринту любви к брату и обиды на него – западне, из которой она так и не сумела выбраться. Лазурная миска, сделанная для брата и его невесты, была одним из лучших ее творений. Она будто светилась. Легкая асимметрия лишь добавляла ей обаяния, капельку человеческого тепла. Но тогда, получив ее в подарок на свадьбу, он не разглядел этого. Их совместное детство было отравлено неравноправием. Сестра помогала брату во всем, что его интересовало: строила с ним шалаши, собирала камни для его визгливой шлифовальной машинки, притворялась пылкой болельщицей его любимой футбольной команды. Но ни одно из ее собственных увлечений – бег, музыка, художественная лепка, резьба по дереву, – ни разу не вызвало у него даже любопытства. Он просто не видел, что она делает – в том числе вместе с ним и для него. Даже книги, когда-то ее страсть, во взрослой жизни перекочевали к нему. Он украл их у нее.

То, что она радовалась его таланту и успехам, было продолжением их детских отношений. Фрэнсис никогда не заглядывал к ней в мастерскую, не спрашивал о ее работе, а когда она отправила ему газетную статью о своей выставке, даже не потрудился ее прочесть. К ним на ужин он приходил только ради того, чтобы поговорить с Гарри о своих делах. Джейн терпеть не могла, когда ее представляли незнакомым как сестру Фрэнсиса Бланди. А теперь ей полагалось благоговейно выслушать его последний шедевр и присоединиться к хору льстивых дифирамбов – все то же самоотречение, навязанное ей с пяти лет от роду.

Она хорошо себя знала. Ее досада всплыла, потому что у нее не было выбора: она любила брата и тосковала по его ответной любви. Когда-то она призналась в своих чувствах Гарри. Он прикинулся, что не понял. «Просто объясни это ему!» Но он и сам втайне боготворил Фрэнсиса и негодовал на него.

Сидя за столом, она снова включилась в происходящее. Какой-то старик почему-то лежал ничком в густой росистой траве у подножья водопада – или каменной лестницы? Джейн захотелось показать, что она тоже способна на маленький бунт. Наконец чтение завершилось. Наступила тишина, но Джейн была твердо намерена не нарушать ее. Когда Гарри провозгласил тост за Фрэнсиса, она поднесла бокал к губам, но пить не стала.

Фрэнсис еще не дочитал первый сонет, а Джон Бейл уже вернулся мыслями к покалеченной змее и тому, как тронула его пожилая пара, которая принесла ее к нему в кабинет под конец рабочего дня. Они знали, что это уж, и не боялись, что он их укусит. Но когда женщина хотела вынуть его из картонной коробки, Джон остановил ее руку своей. Пациента с повреждением позвоночника опасно перемещать. Хотя животное было в сознании, он подумал, что оно умрет и что лучше будет усыпить его, когда люди уйдут. Но перед уходом они сказали, что завтра зайдут проведать свою змею. Джона подкупила такая вера в него. Он отрезал у коробки стенки – держать ассистента ему было еще не по карману – и перенес картонное дно со змеей в операционную. Это была крупная Natrix helvetica, больше трех футов в длину, – вероятно, самка. В свете хирургических ламп отчетливый черно-желтый воротничок и черные полоски на боках выглядели неестественно яркими. Когда Джон проводил первый осмотр, змея, казалось, не спускала с него глаз, черных зрачков с оранжевой радужкой. Повреждения были в двух местах – оба, на счастье, ближе к хвосту и не такие уж серьезные. Ее переехал велосипед, а не машина. Змеи обладают впечатляющей способностью к восстановлению аксонов и нейрогенезу из особых клеток в позвоночнике. Этот процесс запускает иммунная система. Джон ввел обезболивающее и седатив, позвонил Тони предупредить, что задержится, тщательно вымыл и продезинфицировал руки и принялся за работу. Предстояло по возможности восстановить с помощью специального цемента сломанные позвонки, хрупкие, как перышки, а потом заштопать раны.

Он трудился два часа, охваченный привычным азартом, как всегда, когда задача спасти очередное животное словно концентрировала в себе все самое важное в его жизни: поддерживать на плаву свою хилую практику, сохранять драгоценную близость с Тони – их встречу он считал сумасшедшим везением – и по мере сил помогать младшему брату, страдающему рассеянным склерозом. Сейчас три этих компонента его существования сосредоточились в теле змеи, а следовательно, ее требовалось исцелить полностью. Метафорическое мышление такого рода стимулировало его, и это часто срабатывало. Пожилые супруги, Сэм и Джеки Брайант, на следующий день и правда зашли узнать, как дела, а через неделю забрали пациентку в устланном травой аквариуме к себе домой, чтобы она окончательно поправилась. Джон проинструктировал их относительно корма и всего остального. Диета из дождевых червей вполне годилась. Через месяц они вернулись и вместе – ветеринар и его клиенты – поехали после работы в Уайтем-Вудс. Он выбрал тихий уголок подальше от основных дорожек и поближе к пруду. Минут десять змея лежала неподвижно, потом медленно скользнула в кусты. Когда ее хвост наконец исчез из виду, у всех троих вырвался ликующий возглас. На обратном пути они заехали в «Форель», паб на берегу Темзы, и отметили событие кружечкой пива.

Во время аперитива перед ужином Джона задели смешки друзей, вызванные сообщением, что он оперировал змею. У рептилий столько же прав на здоровье, сколько и у людей. Когда Фрэнсис, дочитав поэму, сворачивал пергамент и снова перевязывал его ленточкой, Джон вернулся мыслями к той паре, Сэму и Джеки. Он был машинистом на пенсии, она – медсестрой у стоматолога, тоже пенсионеркой. Теперь они раз в неделю приходили помогать ему бесплатно: кормили оставшихся на его попечении животных, мыли, убирали, подстригали лужайку и пололи клумбы в палисаднике. Они, как и он, были неравнодушны к окружающему миру, и это их связывало. Здесь таился урок. Если ты способен посочувствовать раненому существу, настолько биологически далекому от тебя, как змея, то наладятся и другие, более близкие тебе человеческие дела. Вздрогнув от неожиданного шума, Джон присоединился к аплодисментам.

Когда Фрэнсис добрался до конца третьего сонета, Мэри Шелдрейк – у нее поэма сразу вызвала восхищение – подумала, как бывало с ней и раньше, что незаменимой разновидностью литературы остается именно поэзия, а не роман. Стихи, произнесенные или записанные, так же стары, как литература, а может быть, и сама речь; их корни уходят в песню, в ритмы повседневной жизни и человеческого тела, в жажду поймать преходящее мгновение и восславить любовь. Она признавала это не из великодушия, а скрепя сердце. Не зря поэзию ставят во главу угла. Мэри нередко сиживала на подиуме с другими романистами, повторяя обычные экстравагантные тезисы в защиту своего искусства, но понимала, что книгу жизни пишут поэты. Роман – это всего лишь пена последних веков. Его развитие объясняется необходимостью удовлетворить запросы умных состоятельных женщин, лишенных доступа к систематическому образованию и нормальной работе. Не случайно как раз этим словом, «работа», Джейн Остин и другие называли бесконечное и бессмысленное вышивание, за которым женщины проводили долгие часы, заодно перемывая косточки соседям. Именно так, считала Мэри, сложился жанр романа как облагороженной разновидности сплетен. Любовь, браки, измены, битвы за наследство – все эти стандартные кумушкины темы. Только модернизму удалось наконец встряхнуть роман (Мэри не питала никакого почтения к Толстому и Джордж Элиот) и побудить его ставить перед собой более дерзкие и высокие цели.

Такие раздумья часто провоцировали у Мэри нелестные выводы о себе самой. Пригнувшись в длинной тени модернизма, она легко и плавно неслась по волнам в широком кильватере Вирджинии Вулф. Стиль Шелдрейк, оказавшийся на удивление прибыльным, отличала такая непроницаемая бесцветность, что читатели, в том числе и специалисты, ошибочно принимали ее за холодный блеск постмодернистского глубокомыслия. Убаюканная радушием публики, Мэри бездумно сыпала штампами, которые с готовностью прочитывались сквозь призму иронии. Ее проза была лишена сравнений, метафор и хоть сколько-нибудь неординарных ходов. Свою неспособность к созданию живых образов она превратила в эстетическую декларацию. Ее персонажам не то чтобы недоставало психологической сложности – поскольку они говорили на абсолютно деревянном языке, а мотивы их поступков никогда не объяснялись, это понятие в принципе нельзя было к ним применить. Ее сельские и городские ландшафты не имели никаких запоминающихся черт. Полностью исключая риски, она плела свои истории вне места и времени, и они зависали в пустоте, напрочь изолированные от бестолковщины обычной жизни и недосягаемые для любой здравой оценки их правдоподобия.

У нее и раньше случались приступы самобичевания вроде нынешнего (Фрэнсис был уже на девятом сонете; появился странный человек, напоминающий Фальстафа), но она собиралась с духом и продолжала писать как раньше. Не могла продолжать, но продолжала. А кто вел бы себя иначе? Говорили, что она выдает один шедевр за другим. Ожидалось, что вскоре ее наградят Орденом Британской империи. «Читательские овации и лучезарная благосклонность критиков согревают ее лживую душу», – написала она в дневнике в несвойственном ей стиле. Раньше она думала, что не может измениться, что никогда на это не осмелится, но теперь поняла, что должна. Поэтические строки проносились перед нею сверкающей чередой, но одна чувственная подробность привлекла ее внимание. В жаркий день пара главных героев – очевидно, Фрэнсис с Вивиен – босиком выходят из дому на веранду, а затем ступают на лужайку, ощущая подошвами приятную прохладу летней травы после нагретой солнцем плитки из йоркского камня. Мэри глубоко поразила яркая, осязаемая выразительность этой крошечной детали.

А Фрэнсис читал дальше, и ее восхищение росло. Она бросит унылую геометрию своей прозы. Поэт напомнил ей, записала она позже, как великолепно можно писать. Она завидовала его жизненной силе и блестящей фантазии, но ее эмоциональный всплеск имел не только эстетическую природу. Недавний скандал, ошеломление от гигантского перелома, разрыва с Грэмом, по-прежнему для нее желанным, новые перспективы свободы и перемен в ее жизни добавили свою лепту в единое ощущение, поднявшееся по всему ее телу, от промежности к тому загадочному месту в мозгу, где принимаются решения, одной чудесной, безумной, щекочущей волной. Позднее, дома, скептический внутренний голос сказал ей, что она предвкушала всего лишь очередные свидания с тем или другим, включая мужа, да возможный тайный переход к аморальным и не требующим особых усилий методам реализма в беллетристике. Совершенно ни к чему было беспокоить промежность.

После того как Фрэнсис довольно резко прервал хвалебную речь Гарри Киченера в свою честь, Гарри не оставалось ничего другого, кроме как спокойно усесться обратно за стол, потягивать вино, привезенное Тони и Джоном, и наблюдать, как его шурин возится с этой трубочкой, или что там он достал из-за каминных часов. Рядом с его бокалом лежали блокнот и карандаш. Он привык следить за новинками, выходящими из-под пера Бланди, но сейчас был настроен решительно: никакой биографии под его, Гарри, авторством. Фрэнсис слишком любит командовать. Он будет лезть в каждую главу. Захочет отцензурировать все свое прошлое. Если обнаружит, что у Гарри есть собственные мысли насчет какого-нибудь его сочинения и он не выложил их перед ним как на блюдечке, немедленно придет в ярость. Навлекать на свою голову кучу проблем, которые будут годами расползаться по всей семье – это сущее безумие. Гарри терпеть не мог конфликтов. Ему предстояла неприятная сцена, однако у него были свои амбиции и он не собирался взваливать на себя роль биографа Фрэнсиса только ради того, чтобы избежать его гнева.

Он узнал форму венка сонетов, тем более что когда-то и сам пробовал написать такой, из семи частей. Тогда он отказался от этой затеи. Нам известно о его реакции по письму – не электронному, – которое он отправил шурину пять дней спустя. Оно сохранилось в архиве Бланди. Вкрадчивая ирония Гарри отступает в нем перед гипертрофированными восторгами. Должно быть, отказ от биографии вызвал меньшую бурю, чем ожидалось.