Текст книги "Что мы можем знать"

Автор книги: Иэн Расселл Макьюэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

 Иэн Макьюэн
ЧТО МЫ МОЖЕМ ЗНАТЬ

Copyright © Ian McEwan, 2025

Cover image: Sail to the Sky © Louise Body

Издано при поддержке компании Pareto Capital 80/20 LTD

© Иэн Макьюэн, текст, 2025

© Louise Body, иллюстрация на обложке, 2025

© Annalena McAfee, фото автора на обложке, 2025

© Владимир Бабков, перевод, 2026

© Станислав Валишин, верстка, 2026

© FRESH Verlag, 2026

FRESH Verlag

Postfach 20 01 46, 47500 Neukirchen-Vluyn Germany

info@fresh-verlag.com

Printed in Germany.

WIRmachenDRUCK, Mühlbachstr. 7, 71522 Backnang Germany

ISBN 978-3-910610-60-6

Тимоти Гартон Эшу

Речь идет о той разновидности человеческой правды, балансирующей между фактами и вымыслом, которой биограф может достичь, рассказывая историю чужой жизни и тем самым делая ее своим достоянием (как друг) и достоянием публики (как предатель). Она спрашивает, что мы можем знать, во что мы можем верить и, наконец, что мы можем любить.

Ричард Холмс, «Доктор Джонсон и мистер Сэвидж» (1993)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

20 мая 2119 года я сел на ночной паром в порту Мальборо и под вечер следующего дня прибыл на маленькую пристань близ Маентурога-под-морем, откуда до Бодлианской библиотеки Сноудонии уже совсем недалеко. День выдался по-весеннему теплым и безмятежным, да и поездка прошла гладко, хотя спать в сидячем положении на скамье из деревянных реек довольно мучительно – кто пробовал, тот меня поймет. К фуникулеру, работающему на воде и гравитации, ведет живописная тропа длиной в пару миль. На станции ко мне присоединились четверо попутчиков, и мы поболтали о том о сем, поднимаясь на тысячу футов в скрипучей кабинке из полированного дуба. Поужинав в одиночку в библиотечной столовой, я позвонил своей коллеге и другу Роуз Черч и сообщил, что добрался благополучно. Мне отвели спальную ячейку, и я хорошо выспался. Как и в прошлое мое посещение, туалет у нас был один на семерых, но на сей раз это не причинило мне никаких неудобств.

После завтрака архивист по имени Дональд Драммонд проводил меня в рабочий отсек. Область специализации этого сотрудника включала в себя и мой период, с 1990-го по 2030-й, и тема моих исследований – событие с нелепым названием «Второй Бессмертный ужин» и знаменитый, давно утерянный стихотворный цикл Фрэнсиса Бланди «Корона для Вивиен» – вызывала у него жгучий интерес. Приятно, когда кто-то берет на себя труд отыскать на стеллажах нужную тебе папку или книгу, однако предупредительность Драммонда и его манера замолкать с приоткрытым ртом на середине фразы после мелких словечек вроде «для» или «это» несколько меня стесняли. Я подозревал, что он невыносимо умен. Он слишком часто упоминал свою четырнадцатилетнюю племянницу, вундеркинда с уникальными математическими способностями. Вдобавок ему явно хотелось вытянуть из меня какие-нибудь полезные сведения, а это значило, что он и сам что-то пишет. Я попытался замаскировать недовольство преувеличенной вежливостью, но от этого лучше не стало.

По моей просьбе он принес мне двенадцать дневников Вивиен Бланди из ее архива, который по причинам, так и не выясненным специалистами, некогда уютно устроился в чреве богатого архивного корпуса ее мужа. Оставшись в одиночестве, я открыл герметичный контейнер и нашел дневник за номером пять, а в нем – страницу тридцать два. Мне нужно было снова это увидеть. «Между Фрэнсисом и мной все улажено. По большей части мне здесь хорошо. Это достижение». Она только что оправилась после трагической кончины своего первого мужа Перси Грина, страдавшего болезнью Альцгеймера.

Она считала, что Фрэнсис любит ее, и хотя оба были немолоды, а он еще и на десять лет старше, у них был «вполне приличный секс» и много общих тем для разговоров. В своих дневниках она ни разу не жалеет, что вышла за великого поэта, хотя бо́льшую часть времени он проводил у себя в кабинете. В одном месте она пишет: «Кажется, мне даже приятно иногда на него злиться». К дневнику номер семь они состояли в браке почти девять лет. Вначале она «терпеливо» продолжала изыскания для своей второй книги, которую потом забросила. Раньше, еще работая в Оксфорде, она опубликовала научную биографию поэта Джона Клэра, выросшую из ее докторской диссертации. Ей нравилось преподавать. Несколькими годами позже друзья уже удивлялись тому, к чему она пришла. В результате своих собственных последовательных решений она очутилась в маленькой глостерширской долине – без оплачиваемой работы, в четырех милях от ближайшей деревни, в гигантском амбаре с семью тысячами книг. Она и сама никогда бы не подумала, что бросит свою карьеру, даже призвание, ради того, чтобы обихаживать чужой талант.

Как-то после полудня в октябре 2014 года, когда «в кроне дерева за моим окном гудел сильный ветер», Вивиен Бланди находилась в переоборудованной маслодельне поблизости от Амбара. Возможно, она составляла список продуктов для завтрашнего ужина, который хотела приготовить в честь своего дня рождения. На него были приглашены восемь друзей. Скорее всего, она уже продумала, как их рассадить. После ужина гостям предстояло выслушать новую поэму, подарок ей от мужа. Вивиен ездила по магазинам и хлопотала на кухне не ради самоуничижения. Она была великодушна и любила делать людям приятное. Организовать отменный ужин – разве это не удовольствие? Хорошо налаженное домашнее хозяйство тешило ее самолюбие. Фрэнсис никогда не старался превратить ее в свою секретаршу, не уговаривал отказаться от карьеры, хотя его это явно устраивало. Каждый очередной шаг она совершала по собственным веским причинам, хотя теперь они выглядели не столь убедительными. Весь процесс занял несколько лет. Когда-то она была преподавательницей оксфордского колледжа, кандидатом в профессора, потом перешла на неполную ставку, потом лишь время от времени читала лекции в летней школе для американцев и работала над второй книгой, пока не смирилась с мыслью, что из этого ничего не выйдет. Бросить эти дела было облегчением. Она всегда чувствовала себя хозяйкой своей судьбы – и сама удивилась тому, как ради ухода за первым мужем, а затем во имя свободы, из-за разочарования университетским начальством и восхищения поэзией Фрэнсиса Бланди рассталась со своими амбициями, жалованьем, статусом и достижениями.

Возможно, ее дневники оказались среди бумаг поэта в Бодлианской библиотеке Оксфорда, а позже Сноудонии просто потому, что никто вовремя не распорядился ими иначе. Давным-давно какой-то библиотекарь рассортировал мужа с женой по отдельным коробкам, стоящим бок о бок. Я весьма внимательно изучил все грустные эпизодические упоминания Вивиен о ее первом муже Перси, скрипичном мастере. Она преданно ухаживала за ним, а погиб он в результате случайного падения с лестницы. Как это ни досадно, многие ее записи носят исключительно бытовой характер, и ни бландиведы, ни другие ученые не в силах извлечь из них наиболее интересующие нас сведения о вечере ее дня рождения, о знаменитой поэме, посвященной ей мужем, и о том, что случилось с единственным экземпляром этой поэмы, который Фрэнсис вручил супруге после того, как прочел ее вслух.

Мы можем предположить, что накануне приема, составив список продуктов, она поехала за восемь миль в городок Сайренсестер и купила там на рынке «пять пар раскормленных, уже ощипанных перепелов» – позже она обернет их в бекон и зажарит с красным вином, приправами и белыми грибами, которые ее подруга собрала в буковых рощах Чилтерн-Хилс и привезла в Амбар. Еще Вивиен купила восемь фунтов картофеля, чтобы запечь его, и, у того же зеленщика, три кочана цветной капусты – ее она приготовит в глубокой сковороде «с оливковым маслом, чесноком, мелко нарезанным зеленым чили, анчоусами, помидорами черри, тимьяном, черным перцем и панировочными сухарями». Да, было время...

На обратном пути по однополосной сельской дороге она наткнулась на молодой дубок, не выдержавший напора октябрьских ветров – в эстуарии Северна их скорость достигала ста пяти миль в час. Вместе с другим водителем, полузнакомым фермером, они стащили деревце на обочину и «бережно уложили в высокую траву, как мертвеца – впрочем, это он и был».

Среди этих обыденных деталей попадаются редкие вкрапления – слабые, далекие отголоски искреннего чувства, которых бландиведы обычно не замечают. Сейчас я вновь обратился к одному из них, также в пятом дневнике. Почерк здесь мельче и сильнее клонится вправо, пунктуация менее аккуратна. «Я никогда не питала к нему ненависти. Никогда! Но». Вы можете гадать, чем закончилась бы недописанная фраза, или всматриваться в последнюю буковку, словно в замочную скважину, за которой маячит призрак разочарованной души, горюющей об утраченных возможностях.

Помимо рецептов, садоводческих заметок и сведений о племяннике Питере в дневниках Вивиен на протяжении всей ее жизни в Амбаре часто встречаются упоминания о погоде. Череда мягких зим угнетала ее. Однажды в феврале температура три недели кряду не опускалась ниже девяти градусов. Вивиен не могла вспомнить, когда в последний раз видела на водосточном желобе сосульки. Даже снег, и тот выпадал редко. Она отмечала раннее появление нарциссов, своих роз, а также яблок и груш в соседском саду. Ее радовало, что ближайшая речка вышла из берегов и затопила луга, «как положено». Два года спустя она уже сокрушается, увидев, что чистая речная вода стала «ядовитого молочно-зеленого цвета». Сброс из канализации, отходы с ферм или и то и другое. Ни она, ни Фрэнсис не были, как тогда выражались, «активистами». Они не вступали в местные союзы защитников природы, не выходили на протесты вместе с рыболовами и любителями пешего туризма. Им хватало наблюдений и дневниковых записей. Вивиен следит за появлением «обычных здешних ежей» и разочарована их малочисленностью. Отстрелы барсуков ее возмущают. Сильные ветра, продувающие долину насквозь, – раздражают. Когда в июле приходит кратковременная волна жары, тридцать пять градусов и выше, она пишет, что «ночью невозможно уснуть». Эти отдельные аномалии не складывались у нее в общую тревожную картину изменения климата и оскудения природы, хотя слово, которым она характеризует жару, – «зловещая», – говорит о формировании более широкого взгляда и начале серьезного беспокойства.

Тот день рождения стал для нее пятьдесят четвертым. Кроме поездки на рынок нам мало что известно о подготовке приема, который позже был наречен Вторым Бессмертным ужином. Первый, названный так устроившим его художником Беном Хейдоном, состоялся в Лондоне, в доме номер 22 по Лиссон-Гроув, 28 декабря 1817 года. Среди гостей были Уильям Вордсворт, Джон Китс и Чарльз Лэм. По свидетельству Хейдона, записанному более двадцати лет спустя и явно приукрашенному, это был фейерверк остроумия, глубокомыслия, смеха, сарказма и добродушия. О нем прекрасно рассказала Пенелопа Хьюз-Халлетт – ее книга вышла в 2000 году и до сих пор высоко ценится специалистами. Вероятно, Вивиен начала готовиться к своему празднику еще накануне вечером. Скорее всего, она прибралась в гостиной и нарвала в саду цветов для украшения стола: по описанию одного знакомого, посетившего Амбар годом раньше, именно это она сделала в ту давнюю субботу в преддверии воскресного обеда. Как почти ежедневно после четырех, Вивиен, должно быть, посвятила некоторое время текущим делам великого поэта: бумажным и электронным письмам от ученых и поклонников, приглашениям на встречи, благим инициативам, нуждающимся в его поддержке, подробным отчетам его агента о правах на антологии. Посетителей Амбара, особенно молодых, удивляло такое семейное распределение ролей, согласно которому на долю начитанной, образованной женщины приходилось столько домашних хлопот. Фрэнсис больше не садился за руль, так что она возила его куда ему вздумается. Она стряпала, убирала и мыла посуду, в то время как Бланди читал, работал, разговаривал или дремал. Она подавала напитки ему и его гостям. Она стригла лужайку, а зимой носила в дом дрова. Как сказала годы спустя в интервью одна ее подруга, «у них в семье царило средневековое рабство, и постепенно вы к этому привыкали. От предложений помочь Вивиен весело отказывалась. Фрэнсис никогда не вставал со своего кресла, ни разу палец о палец не ударил. Вряд ли ему вообще приходило в голову, что домашнее хозяйство, приготовление пищи и даже чистота его исподнего могут требовать каких-то усилий с его стороны. Гении – они такие».

Та подруга, что собирала грибы, услышала это интервью и написала шутливую статейку в «Спектейтор», политический еженедельник. Юные поэты мужского пола, приезжающие посидеть у ног мастера, втайне завидовали его «полной свободе от прозы жизни. У поколения, выросшего в пятидесятые и в начале шестидесятых годов двадцатого века, – и конечно, у всех ему предшествующих – считалось абсолютно естественным, что мужчины, особенно писатели, грезят в удобных креслах, покуда их женщины хлопочут по дому. На это никто не жаловался и даже не обращал внимания. Но беднягам помладше не повезло: вторая волна феминизма в начале семидесятых смыла прежние привычные порядки». Бланди были уцелевшими представителями благородного прошлого, и, согласно автору статьи, «как ни неловко это признавать, жена вела гораздо более здоровую и счастливую жизнь, чем муж. Ясно было, что она его переживет».

Записи говорят, что четырнадцатого октября ветер стих и установилась теплая безоблачная погода. Столбику термометра на северной стене бывшей маслодельни предстояло подняться до максимума в двадцать три градуса. Тем утром, когда Вивиен срезала в саду поздние розы для украшения стола, приехал почтовый фургончик, а в нем – тяжелый сверток, который почтальон любезно донес до кухни. Посылка была адресована Фрэнсису. Вивиен догадалась, что в ней, и догадалась также, что кто-то по ошибке решил, будто нынче его день рождения, а не ее. Перед ланчем она показала посылку Фрэнсису и развернула ее. Там был прямоугольный ящичек светлого дерева с выдвижной крышкой, что-то вроде несоразмерно большого пенала. Когда она открыла его, муж застонал.

Он полагал, что у него есть все нужное, а нужно ему было немного. Любой подарок не просто захламлял комнату – он еще и занимал место в его мыслях очередной досадной необходимостью сказать спасибо, очередным лишним обязательством подумать о других людях и о чужой доброжелательности, надвинувшейся на него, как туча. Вивиен великодушно писала благодарственные письма за него, а он иногда их подписывал. Но этот презент был особым – магнум, полуторалитровая бутыль шампанского, от их племянника Питера. Он прислал ее из калифорнийской Пасадины – там, в Хантингтонской библиотеке, проходила конференция по петлевой квантовой гравитации. Несмотря на терпеливые разъяснения Питера, никто не мог понять, что это такое. Фрэнсис полагал, будто однажды ему удалось постичь смысл фоновой независимости, но он быстро его забыл. Со стороны Питера было очень любезно сказать как-то летним вечером у них в саду, что во всем мире едва ли наберется сотня человек, понимающих ПКГ по-настоящему.

Он или его мать поручили владельцам винного магазинчика в Оксфорде выбрать эту бутылку и отправить ее имениннику. Бланди вздохнул с облегчением: он испугался, что шампанское прислал какой-нибудь молодой поэт, мечтающий, чтобы прочли его стихи. Задетая тем, что муж не поздравил ее с днем рождения, Вивен записала их разговор.

«Сунь в холодильник», – сказал он.

«Тогда больше ничего туда не влезет. Потом положу ее в ведерко со льдом. Или в морозилку. Если не забуду».

Покидая кухню, Фрэнсис, вероятно, прихватил из вазы яблоко. Затем прошел по коридору в свой кабинет, чтобы записать кое-что и внести завершающие штрихи в свой собственный подарок. Его бумаги занимают сто тридцать пять коробок. На этот раз я не стал заказывать их из хранилища, поскольку уже давно изучил все, что относится к октябрю 2014 года. Большинство записей содержит идеи для новых стихов, рабочие заметки и наброски, а также плоды его рефлексии. Упоминания о других людях редки. Семейные драмы и личные отношения никогда не входили в сферу его интересов. В день знаменитого ужина ему явно вспомнилось что-то из описаний Питера. Он делал заметки к своему стихотворению «Струна».

Время и пространство сплетены из крошечных петелек, образующих материю в триллионы триллионов раз более тонкую, чем шелк. Эти петельки малы настолько, насколько позволяет физика.

На следующей странице он отдает дань некоторым авторитетам из этой области.

Аштекар, Ровелли, Смолин – как редкие сорта джина... Предмет рассмотрения, очевидно, «природа вселенной». А коли так, это касается и поэзии. Непостижимые вещи не надо понимать, чтобы заставить петь. Можно наслаждаться сонетом или закатом и ничего не знать о мозге. Черный ящик! Но если уж Уистен[1]1
  Оден (здесь и далее – примечание переводчика).


[Закрыть] не оробел перед физикой, стыдно ее бояться.

2

Я увидел, что ко мне направляется Драммонд. Дело шло к полудню, и многие покинули свои столы, чтобы выпить в общей комнате чашечку желудевого кофе. При его приближении я невольно поежился. Он думает, что я в Сноудонию отдыхать приехал?

Архивист наклонился ко мне через перегородку.

– Том. Насчет тех циферок.

Опять это.

– Простите. Совсем забыл.

В последнем дневнике Вивиен Бланди, в правом углу предпоследней страницы, есть цифры, похожие на номер мобильного телефона: 05144 142418. Но такого телефонного кода не было. Никого, кроме Драммонда, эти цифры не интересовали. Он считал, что мы должны разобраться с ними вместе. Я не имел никакого желания с этим возиться, но в свой последний приезд сюда сказал ему, что отдам их в наш Отдел коммуникаций. Это было вежливое обещание, которое тут же вылетело у меня из головы. Я только впустую потратил бы время. Вдобавок меня всегда угнетали вылазки «на ту сторону» – так это называется у нас, гуманитариев. Научно-технические корпуса огромны и роскошны по сравнению с нашими.

– У меня есть идея. Возможно, вас заинтересует.

– Конечно, Дональд, но не сейчас. У меня работа.

– Понимаю. Тогда после ужина?

Я кивнул. Уходя, он не выглядел обиженным: наверное, привык, что все от него отделываются. Подавив чувство вины, я вернулся к своему давно исчезнувшему миру.

Когда интерес публики к ужину у Бланди начал расти, в СМИ вспыхнуло праведное негодование. В Национальной библиотеке прессы в Пеннинах хватает тому свидетельств. Поначалу главным предметом обсуждения была не поэзия, а список гостей. Многие отнеслись к нему спокойно, если вообще заметили, но отдельные активисты встали на дыбы. Им не понравилась «Амбарная шайка» – белые, гетеросексуальные, влиятельные и благополучные представители литературной элиты лондонско-оксфордского ареала. С какой стати, вопрошали репортеры и блогеры, все так увлеклись сборищем пожилых самодовольных посредственностей? Это еще хуже, чем давно забытая одержимость блумсберийцами[2]2
  Элитарная группа английских интеллектуалов первой трети XX века.


[Закрыть]. Через двенадцать лет после самого события «Телеграф», одна из центральных газет, выступила в его защиту. Это был частный прием, и хозяин не брал на себя никаких социальных обязательств. В основном Бланди пригласили тех, с кем были дружны много лет и познакомились еще до их первых публикаций. Бланди стоял наравне с Шеймасом Хини как один из величайших англоязычных поэтов конца двадцатого и начала двадцать первого века. Да, он дружил с романисткой Мэри Шелдрейк, а еще на ужине присутствовал его издатель и зять Гарри Киченер. Но двое других гостей были геями, двое – гораздо моложе сорока, никто не был по-настоящему богат или политически влиятелен, и половина приглашенных вообще никогда не публиковалась.

Однако этого оказалось мало. Может, ужин у Бланди и был когда-то частным мероприятием, но те времена прошли. Суть дела была не в исчезнувшей поэме, которую подарили имениннице и прочли гостям, а в том, что́ это исчезновение из нее сотворило – аккумулятор грез, мучительной ностальгии, бесплодной ретроспективной злости и объект безудержного преклонения. Сама форма, выбранная Бланди, говорила о многом. В двадцать первом столетии венок сонетов уже превратился в вычурный анахронизм. Не благодаря своим достоинствам, а по вине глупости ее обожателей поэма вырвалась за пределы литературы и погрузилась в трясину политической экономии, мировой истории и скорбей. Утверждалось, что сравнения с «Бессмертным ужином» 1817 года беспочвенны. Остроумие – это в основном прерогатива сметливых юнцов. В тот вечер у Бланди не было никого, кто мог бы сравниться с Ли Хантом или Китсом, которому оставалось всего четыре года до конца его короткой жизни. Никто в этом благоустроенном амбаре не сумел бы потягаться с Вордсвортом по части образованности, количества хранимых в памяти стихов и силе индивидуальности.

Дискуссия тянулась год за годом, и слава вечера у Бланди постепенно росла, по мере того как города, местности и институты тонули или увядали. Но сколько же информации в бесчисленных наслоениях мелких деталей все-таки уцелело! Ее масса могла бы похоронить нас. Многие ученые задыхаются под гнетом бесполезных фактов. Мы знаем, к примеру, что Фрэнсис Бланди любил яблоки. Каждый год в конце лета и осенью с ним щедро делился своим урожаем великодушный сосед. У Бланди есть три стихотворения о яблоках. Самое известное из них, «На улице Цветочной», часто попадает в антологии. В нем говорится о долгой жизни, которая съеживается, мало-помалу лишаясь друзей, родных, имущества – и наконец смысла. Главный его герой – уличный артист, которого Бланди однажды видел в лондонском районе под названием Ковент-Гарден. Вместо мячиков или дубинок он жонглировал яблоками. Ловя их по очереди, он откусывал от каждого понемногу, пока в воздухе не осталось едва заметное мелькание кожуры и мякоти, вихрящееся мементо мори. В завершение жонглер подбросил огрызки высоко вверх одним вертикальным столбиком, запрокинул голову, раскрыл рот, словно гостеприимный бог, – и не осталось ничего, кроме поклона исполнителя. Такова была эта шутливая аллегория жизни и смерти.

Вернувшись в кабинет после разговора с Вивиен, Фрэнсис уселся за стол и, продолжая грызть яблоко, сделал несколько записей к первому варианту «Струны». У его локтя лежал подарок жене – большой прямоугольный кусок пергамента, купленный у единственного на всю страну производителя обработанной телячьей кожи, Уильяма Каули из Ньюпорт-Пагнелла. На нем Бланди микроскопическим почерком и стойкими черными чернилами записал длинную поэму, над которой упорно работал последние пять месяцев. На одном листе тонкой, смягченной специальными процедурами кожи уместились две с половиной тысячи слов. «Мертвое животное придало моим словам необычную осязаемость. Теперь они живые». Еще на столе была зеленая шелковая ленточка. В дневнике, датированном 2013-14 годами (он хранится в коробке №110 из архивов библиотеки в Сноудонии), Бланди дал себе обещание, что уничтожит все предыдущие заметки и наброски, дабы сделать свой подарок уникальным и оттого особенно драгоценным. После прочтения его вслух он собирался скатать пергамент, перевязать ленточкой и с краткой сопроводительной речью вручить Вивиен.

Фрэнсис считал эту поэму одним из своих лучших творений. Он хотел поскорее прочесть ее вечером в кругу друзей, и репетировать ему нужды не было. За последние сорок лет он много раз выступал со своими стихами в десятках стран. Читал он, по общему мнению, хорошо. Он не перенял ни фальшивой проникновенности Элиота, ни молитвенных подвываний Йейтса, которые так часто высмеивались, а модную тогда манеру читать виноватым голосом попросту презирал. Ему нравилось декламировать. Он умел быть убедительным, дурашливым и саркастичным попеременно. Когда где-то написали, что у него в арсенале добрая сотня разных интонаций, ему это польстило. Подобно своим современникам Джеймсу Фентону и Элис Освальд, он помнил свои стихи наизусть. Подойти от микрофона к краю сцены, заглянуть в глаза и души своих слушателей, заворожить их своим баритоном, льющимся меж выразительно разведенных в стороны рук, исполнять – вот что он обожал.

Для подарка жене – вообще-то он редко дарил подарки, но этот предназначался отчасти и ему самому, – Бланди выбрал представление другого рода, ренессансную (хотя некоторые относят ее к рококо) форму цикла сонетов, подчиняющегося строгим законам композиции. Носитель был под стать: Великая хартия (ныне в Исторической коллекции на Мендипах) благополучно хранилась на пергаменте уже девять столетий. Мелкий рукописный текст – он сам не мог прочесть его без очков – заканчивался в самом низу страницы, в правом ее углу, и имел «древний, долговечный вид».

Создание венка сонетов – задача чрезвычайно сложная. В том варианте, который предпочел Бланди, их пятнадцать. Первая строка каждого из них повторяет последнюю строку предыдущего. Пятнадцатый же сонет, или собственно «корона», должен состоять из первых строк остальных четырнадцати и при этом быть осмысленным. Фрэнсис выбрал двухчастную форму сонета Петрарки – восьмистишие плюс шестистишие. Схема рифмовки была традиционной: АББААББА ВГДВГД. Все просто. Требовалось сочинить длинную поэму – по традиции обращенную к одной чествуемой персоне, – которая развивалась бы естественным образом, не проседая под бременем правил. Бланди считал, что ему это удалось. Об этом говорит торжествующая запись в дневнике за 2014-15, коробка 111. «Факт есть факт. Мои пятнадцать лучше, чем скромные семь Джона Донна».

«Тем утром, – написал он далее, – я взял мой пергамент со стола и поднес к носу. Никакого намека на запах крови или плоти. Только слабое напоминание о лунке чернильницы на испещренной непристойностями школьной парте с откидной крышкой. Приятная увесистая кожа в руках. Не помню, когда я в последний раз был так искренне, простодушно, безоговорочно доволен собой».

То, что «Корону для Вивиен» обсуждают и спустя сто лет, порадовало бы его, но не удивило. Пожалуй, эту радость притушило бы известие, что его поэма, существовавшая в одном экземпляре, утеряна. Насколько мы знаем, ее единственной читательницей была его жена. Сам он, скорее всего, полагал, что рано или поздно случится утечка и поэма будет опубликована – если не при его жизни, то уж после смерти наверняка.

Когда Фрэнсис Бланди был еще жив, критики порой сравнивали его творчество с творчеством Т. С. Элиота. Это довольно поверхностное сравнение основывалось на общем для двух поэтов мотиве, встречающемся, однако, лишь в немногих стихах Бланди, – оплакивании разрыва между интеллектом и чувством, который якобы возник по вине цивилизации и уже не может быть устранен. Но имелись и другие параллели. У обоих было в жизни по Вивиен (пусть это имя и писалось по-разному[3]3
  Первую жену Элиота звали Вивьен Хейвуд.


[Закрыть]), и оба вели на первый взгляд комфортное британское существование, маскирующее душевную сумятицу и пренебрежение чужими судьбами. Все, что ты вершил другим во благо, как выяснится – сделано во вред[4]4
  Строка из поэмы Элиота «Литтл-Гиддинг» (пер. А. Сергеева).


[Закрыть]. Обоим выпал жребий, которого любому поэту хотелось бы избежать. Это хорошо выразил один критик, современник Фрэнсиса: рассуждая о популярности литературных биографий, он посетовал на увлечение жизнью героев в ущерб интересу к их трудам. Любовные связи и безденежье поэтов, их пьяные загулы и профессиональная ревность, поиски признания и творческие кризисы поглощают все внимание широкой публики, а сама поэзия остается в стороне.