Текст книги "Шоу непокорных"

Автор книги: Хейли Баркер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)

Бен

Волки щурят желтые глаза. Шерсть на их загривках стоит дыбом. Их пасти оскалены, видны огромные острые клыки. А из их коллективной глотки доносится угрожающее рычание.

Они присели, готовые к прыжку, готовые наброситься на нас в любую секунду.

Я вспоминаю еще кое-что из прочитанного в Интернете.

– Машите руками, – говорю я остальным. – Прыгайте на месте. Пусть им кажется, что мы выше и больше, чем есть на самом деле. Займите как можно больше пространства и производите как можно больше шума.

Я поднимаю руки и громко хлопаю в ладоши, как будто собираюсь запеть какую-то песню. Затем начинаю издавать странные гортанные животные звуки – совсем как горилла. Я чувствую себя полным идиотом, но все равно продолжаю это делать.

Волчья стая смотрит на меня. Я был прав: теперь они действительно выглядят не столь агрессивно и как будто раздумали бросаться на нас. У них озадаченный вид; они как будто пребывают в растерянности.

Эммануил подхватывает мою воинственную пляску. При этом вид у него не дурацкий, как у меня, а по-настоящему свирепый, хотя он производит те же звуки и, как и я, громко хлопает в ладоши. Через пару секунд к нам присоединяются остальные.

Мы рычим, воем, вопим, подпрыгиваем. Мы стучим кулаками, топаем ногами. Я больше не чувствую себя идиотом. Я чувствую себя сильным.

Так продолжается несколько минут. Наша стая. Лицом к лицу с волчьей.

Мы вместе, мы сильны.

Внезапно, как будто сработал некий их коллективный разум, как будто они внезапно пришли к согласию, волки одновременно оставляют свою агрессивную позу и расходятся, лениво обнюхивая воздух вокруг себя. Некоторые из них усаживаются на задние лапы и начинают себя вылизывать, другие просто бродят туда-сюда.

Такое впечатление, будто они нарочно пытаются сохранять внешнее спокойствие, не желая признавать свое поражение. Мы тоже постепенно стихаем, перестаем кричать, стучать кулаками, топать, хлопать в ладоши. Мы и волки смотрим друг на друга.

Самый большой волк отходит от стаи и, пригнув голову, приближается к нам – ко мне, Эммануилу и Лии, стоящим в первом ряду. Я стою затаив дыхание. Волк равнодушно обнюхивает нас, отходит в другой конец коридора и смотрит на люк в ожидании пищи.

Лицо Эммануила расплывается в довольной улыбке. Он с видом победителя хлопает своей широкой ладонью об мою ладонь. После чего мы все радостно кричим, смеемся, обнимаем друг друга, поздравляем с победой.

Я оглядываюсь. Шон сидит. Рядом с ним – Лия и Рави, они радостно обнимают его за плечи. Заметив мой взгляд, он кивает. Я улыбаюсь и киваю в ответ.

Мы молодцы. Мы бросили вызов волкам и одержали победу. Вместе мы непобедимы. Вместе мы способны свернуть горы.

Хошико

Когда я возвращаюсь в лачугу и сообщаю Рози и Джеку о том, что произошло, уже далеко за полночь.

Мы почти не разговариваем – да и о чем тут говорить. Джек провожает Рози домой, а когда возвращается, мы молча расстилаем на грязном земляном полу одеяла и, лежа в темноте, ждем наступления утра.

Мне больно думать о Грете. Я стараюсь выбросить из головы все мысли о ней, и всякий раз, когда какая-то из них поднимает голову, я гоню ее прочь.

Вместо этого я думаю о Бене. Не о том, где он сейчас, а о том, какой он красивый, нежный и добрый и как я рада, что мы провели вместе столько месяцев.

Все говорят, что о людях нельзя судить по первому впечатлению, но мне это утверждение кажется неправильным. По крайней мере, мой опыт говорит обратное. Я уже в самые первые мгновения могу точно сказать, что за человек передо мной. И дело даже не в цвете кожи и не в одежде. Для меня куда важнее свет в их глазах, то, как они улыбаются, то, как держатся.

По-моему, я еще ни разу не ошиблась в своем суждении.

Стоило мне увидеть Вивьен Бейнс, как я тотчас поняла, что она за особа. Мне было достаточно ее ледяных глаз, ее высокомерно выгнутых бровей, ее надменной позы. У Сильвио всегда были садистская улыбочка и жестокий блеск в глазах. Сразу было понятно, что перед вами помешанный на власти, опасный безумец.

Но я уверена, что это срабатывает не только с негодяями. Я полюбила Амину с первого же дня, как только попала в цирк. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, какая она спокойная и мудрая. Наверное, этого не заметил бы только слепой. Но даже слепец, проведя в ее обществе минут пять, по разговору с ней понял бы, какой прекрасный она человек.

А еще я всем сердцем полюбила Грету – с того самого момента, когда Сильвио бросил ее к моим ногам и приказал дрессировать. Ее красота и благородство начинаются на поверхности, но уходят вглубь, прямиком в ее душу.

Эммануил, Иезекиль, Джек – с ними было точно так же, а теперь это повторилось и с Рози. Я знаю ее всего пару дней, но по какой-то неведомой причине всецело ей доверяю. Даже ее сын, Феликс – хотя он и груб, хотя зол на весь мир, но под всей этой защитной коркой скрывается добрая душа. Доброе сердце. Это чувствуешь, стоит поговорить с ним.

Наверное, некоторые думают, что с моей стороны было глупо и наивно так быстро влюбиться в Бена, когда все это началось. По их словам, я недостаточно долго была с ним знакома, вообще его не знала.

Но если они так думают, то ошибаются. Я отлично знала его. Я знала его с того самого момента, как заглянула ему в глаза – в тот самый первый раз, на арене. Я поняла, что какая-то часть его ранима и страдает так же, как и я. Знала, что нам с ним суждено быть вместе. Нет, поначалу я притворялась, будто он ничего для меня не значит, но чувства, в конце концов, взяли верх. Оказались сильнее меня. Не знаю почему, но мы с ним понимаем друг друга с полуслова.

Бен хороший, добрый, мягкий, ранимый, красивый, и вот теперь он там, в этом жутком месте. Ради меня он наверняка постарается оставаться сильным и храбрым. Но все равно ему будет страшно и одиноко. Грете тоже будет страшно, где бы она сейчас ни была.

Как жаль, что я сейчас не с ними. Мне так хочется крепко обнять их, прижать к себе, успокоить и утешить.

Бен

Мы как будто заключили с волками молчаливый договор о разделе территории. Время от времени один из них подходит ближе, обнюхивает нас и отходит. Мы на всякий случай держим детей в центре нашей группы – вдруг кто-то из волков все же осмелится напасть и кого-то схватить. Но, похоже, наши опасения напрасны.

Шон сидит, привалившись к стене. Он все еще слаб, но, что главное, жив. Я подхожу и предлагаю ему пищу, которой со мной поделились Эммануил и другие артисты.

Он берет хлеб и жадно его ест, потом поднимает на меня глаза.

– Спасибо, – говорит он. – Честное слово, я этого не заслужил, если учесть, как я относился к тебе.

Я опускаюсь на пол рядом с ним.

– На твоем месте, думаю, я поступил бы точно так же, особенно после слов Сабатини. Теперь ты знаешь, что он солгал. Я никогда не просил позволить мне кем-то командовать.

Он кисло улыбается.

– Как хорошо, что твоя мать ослабила условия твоего содержания. Теперь ты по-настоящему один из нас, нравится тебе это или нет. По крайней мере, так говорят.

Он прав. Теперь я действительно один из них. Любые различия между нами стерты. Я здесь, в этом месте, с этими людьми, а завтра меня вместе с ними выведут на арену на потеху толпе. Почему-то мне совсем не страшно. По крайней мере, пока. Пусть страх подождет до завтра. Сегодняшний вечер принадлежит единению. Единению и товариществу.

Жаль, что рядом со мной нет Хоши. Что бы она сказала? Я улыбаюсь и обнимаю себя за плечи. Она бы гордилась мной. Надеюсь, в один прекрасный день я расскажу ей, как мы бросили вызов волкам и победили.

В некотором странном смысле это особый вечер. Никогда его не забуду. Атмосфера насыщенная, пьянящая смесь адреналина, эйфории, печали, упорства и любви. По идее, нам всем желательно лечь спать. Думаю, за эти месяцы никто из них ни разу толком не выспался. Но мы все слишком взвинчены, никто пока не готов расслабиться, утратить бдительность.

Большую часть ночи мы сидим в самой широкой части коридора и разговариваем. Иногда всей группой, когда кто-то один рассказывает остальным историю или что-то объясняет, иногда разделяемся на маленькие группки. Мы по очереди дежурим снаружи, на тот случай, если волки все же набросятся на нас. Но этого не происходит.

В середине, надежно окруженные нами со всех сторон, в гнездышке из тонких одеял, которое мы устроили для них, спят самые младшие дети. Их восемь. Они лежат, свернувшись калачиками, словно щенята. Все как один уснули моментально, стоило щеке коснуться импровизированной подушки. Женщины нежно укрыли их остатками одеял. Остальные с умилением смотрят на малышей, любуясь их мирным сном. Глядя на них, я испытываю те же самые чувства, которые испытывал всякий раз, глядя на Грету. Такие же в последнее время вызывает у меня и Иезекиль. Желание защитить того, кто слабее тебя, взять его под крыло, нежность, но также и страх. И возмущение.

Хоши было примерно столько же, как и им сейчас, когда ее вырвали из семьи и заставили выступать в цирке. По сути, у нее, как и у них, украли детство. Всю свою жизнь она знала только боль и лишения. То же самое ждет впереди и эти невинные спящие души.

Как только посмели их поместить сюда? Ведь здесь, в цирке, они брошены на растерзание волкам и львам, и, что еще страшнее самых диких и свирепых животных, на растерзание таким зверям, как Сильвио Сабатини, как моя мать.

Как такое возможно?

Теперь я часть этой стаи, а спящие дети в нашей гуще – наши детеныши. И одно я знаю точно: если потребуется, мы грудью встанем на их защиту.

Хошико

Я катаюсь на карусели, круг за кругом, меня тошнит, у меня кружится голова, перед глазами мелькают лица.

Бен, прижимающий к виску дуло пистолета. Грета, которую тащат прочь от меня. Амина, висящая на веревке высоко над ареной. Моя рыдающая мать, когда меня уводят от нее. Кадир, поблескивающий в тусклом свете золотым зубом. Вивьен Бейнс, с торжествующим видом обнимающая Бена. Злорадно хохочущий Сильвио, тянущий руки ко мне, тянущий руки к Бену.

И так круг за кругом. Бен, Грета, Амина, Кадир, Вивьен Бейнс, Сильвио, Бен, Грета, Амина.

Круг за кругом, круг за кругом. Лицо за лицом, лицо за лицом. Круговорот страха и ужаса.

Всю ночь напролет я то погружаюсь в один и тот же яркий, лихорадочный сон, в котором реальность сливается с кошмаром, то выныриваю из него. В конце концов, я уже не понимаю, что сон, а что явь.

Внезапно раздается стук в дверь. Я моментально вскакиваю, судорожно хватаю ртом воздух, распахиваю дверь и в тусклом утреннем свете вижу перед собой Кадира.

– Ты готова? – спрашивает он.

Я киваю.

– Тогда пойдем.

Закрыв за собой дверь, я выскальзываю на улицу, оставляя Джека спать одного на земляном полу.

Бен

В течение ночи я узнаю для себя немало нового. Что Сильвио как будто сорвался с цепи, что моя мать постоянно бывает в цирке, что она использует его как платформу для своей избирательной кампании.

Я также долго болтаю с Эммануилом и другими артистами о Хоши. Слушая их рассказы о ней, я представляю ее рядом с нами.

Иезекиль тихой сапой выполз из «детского сада» в середине нашего табора и теперь расположился рядом со мной. Похоже, он, как и я, не прочь поговорить о Хоши. Наверное, она первая в этом месте проявила к нему доброту. Знаю, их симпатия была взаимной. Хоши постоянно рассказывала мне про этого храброго славного мальчонку, и теперь мне понятно, почему она так привязалась к нему. Глядя на него, невольно начинаешь улыбаться. Чего стоят эти выразительные черные глаза и хитрющая улыбка!

– И что ты будешь делать во время представления? – спрашиваю я его. – Ходить по канату? Хоши говорила, что ты прирожденный канатоходец.

Иезекиль хмурит брови. Его улыбка на мгновение гаснет.

– Не совсем. – Он прикусывает губу и пару секунд молчит. Впрочем, затем его лицо вновь озаряется улыбкой. – Хоши ведь будет рада, когда узнает, что мы дали отпор волкам?

Он явно пытается сменить тему. В чем бы там ни заключался его номер, видно, что мальчонке неприятно говорить о нем.

За нашими спинами кто-то внезапно повышает голос, чтобы быть услышанным в гуле наших голосов.

– Минутку внимания. Позвольте мне что-то сказать.

Это Шон. Он поднялся на ноги, хотя и стоит, прислонившись к стене. Вид у него смущенный. Похоже, ему неловко чувствовать на себе наши взгляды. Он явно не привык быть в центре внимания.

– Я хотел поблагодарить вас, – говорит он дрожащим голосом. – То, что вы сделали, – это просто потрясающе! Вы спасли мне жизнь, вы, все до единого, рисковали собой.

– Как я уже сказал вчера, так принято у нас в цирке, – отвечает Эммануил своим обычным рассудительным тоном. – Перед лицом угрозы мы грудью стоим друг за друга, насколько это возможно.

– Вот поэтому-то я и должен вам кое-что сказать, – говорит Шон. – Что-то такое, что я должен держать в секрете.

Он оглядывается через плечо и озирается по сторонам.

– Надеюсь, здесь нет камер видеонаблюдения? – спрашивает он. – Или жучков? Меня никто не подслушает?

– Нет, – отвечает Лия. – Сильвио считает, что волков достаточно.

– Ну, хорошо, – Шон обводит нас взглядом. – Как я понимаю, среди вас нет никого, кто находился бы здесь добровольно. Я прав? Никого, кто не мечтал бы вырваться отсюда? Пусть даже назад в трущобы?

– Конечно же нет! – нетерпеливо выкрикивает кто-то. – Хватит задавать глупые вопросы и говори то, что хочешь сказать.

– Понял, – отвечает Шон и, понизив голос до шепота и подавшись вперед, чтобы его было слышно, продолжает: – Надеюсь, вы слышали про «Братство»?

«Братство». Это те самые бандиты, которые тогда на стадионе пытались похитить меня и Фрэнсиса. Они хотели убить нас. Мои родители и полиция утверждали, что потом их всех повесили. Я считал, что «Братство» уничтожено, можно сказать, в зародыше. Похоже, что это не так.

Все остальные кивают, даже самые маленькие дети, которые еще не спят.

– Так вот, – Шон переводит дыхание, – они планируют напасть на цирк во время премьеры!

Услышав такую новость, все растерянно переглядываются.

– Откуда ты знаешь? – выкрикивает кто-то.

Шон еще больше понижает голос. Я вынужден напрячь слух, чтобы расслышать, что он говорит.

– В этой организации состоит мой брат, – заявляет он с тихой гордостью. – Когда цирк еще строился, его посылали сюда работать. Он провел здесь несколько недель, помогал убирать строительный мусор. Мы несколько раз сумели перекинуться словечком. Я, насколько было возможно, сообщал ему о том, что и как здесь устроено, он потом передавал это остальным. – Шон смотрит на Эммануила, явно рассчитывая на его одобрение. – Я ведь правильно поступал, правда? Я это к тому, что «Братство» не станет нападать на Отбросов, им нужны лишь Чистые. Они все хорошо продумали и подготовили.

– А почему это нужно держать в секрете? – спрашивает Рави. – Если нет никакого риска, почему нам нельзя об этом знать?

– Потому что они не хотят, чтобы кто-то проболтался. У них грандиозные планы. У них есть оружие. Они возьмут цирк штурмом и освободят нас!

– Мы все погибнем! – исступленно выкрикивает вечно испуганная Мэгги. – Они нас взорвут!

Несколько голосов поддерживают ее, но тут встает Эммануил и поднимает руку. Все по его команде тут же умолкают.

– Мэгги, возможно, ты права. Если они нагрянут сюда с оружием, это значит, что кто-то из нас или даже все мы можем пострадать, если не хуже. Но дело в том, что рано или поздно мы все так или иначе погибнем здесь. И если выбирать между тем, чтобы, возможно, погибнуть, пока кто-то пытается вызволить нас отсюда, или тем, чтобы сидеть и ждать, какие еще унижения и муки придумает для нас Сильвио, лично я предпочту первое.

Его слов оказывается достаточно. Даже Мэгги успокаивается.

– Кто-то не согласен со мной? – спрашивает он. – Если да, то выскажите свои соображения. Каждый из вас имеет право на свое мнение. Подчеркиваю, каждый. Это и есть демократия, – добавляет он и в упор смотрит на Шона. – Если мы коллективно решим довести до сведения администрации то, что только что от тебя услышали, так и будет сделано.

Все молчат. Сердце готово выскочить из моей груди. Эммануил пристально смотрит на меня.

– Бен? – тихо спрашивает он.

Я смотрю в пол, не решаясь посмотреть им в глаза. Мне понятно, почему они готовы поддержать любого, кто сровняет это место с землей. Кстати, я тоже всеми руками «за». Просто я не уверен, что готов поддержать «Братство».

Мои родители всегда говорили, что это жестокие, безжалостные убийцы. Так утверждали все, – полиция, пресса, – мол, «Братство» – это настоящее зло.

Никогда не забуду тот ужас, когда они меня схватили. Ту леденящую душу уверенность в том, что меня убьют. Мои родители ликовали, когда бандитов поймали и повесили. Их тела несколько дней провисели перед Правительственным центром.

Я задумываюсь над словами Шона. Им нужны лишь Чистые.

Разве это оправдывает их действия? Может, и оправдывает. В конце концов, никого, кто придет на премьеру, нельзя считать невинной овечкой. Они все придут сюда, чтобы увидеть, как на арене мучаются и погибают Отбросы. Так что если план «Братства» удастся, они просто получат по заслугам.

Но ведь всего несколько месяцев назад ты сам был таким, говорит голос в моей голове. Тебе ведь тоже хотелось посмотреть представление, пока Прия и Хоши не открыли тебе глаза. Не лучше ли попытаться перевоспитать этих людей? Чтобы они поняли, что поступают нехорошо? Неужели насилие способно решить все проблемы?

Нет, нападать на людей – это нехорошо. Нехорошо убивать. И нет никакой разницы, на чьей вы стороне.

– Моя мать вовсе не обязательно выиграет выборы, – говорю я, не поднимая глаз. – Их может выиграть Лора Минтон. Все может поменяться, и не нужно для этого ни на кого нападать.

– На людей все равно будут нападать, Бен. – Голос Эммануила звенит убежденностью. – Здесь, в цирке, на людей нападали с первого дня его существования. На них нападали сегодня – на тебя, на Шона, на всех нас во время репетиций. А завтра многие из них умрут, независимо от того, прорвутся в цирк парни из «Братства» или нет. Сильвио уже это пообещал. – Эммануил показывает на маленьких детей, что мирно спят, свернувшись калачиком под одеялами. – У нас нет времени дожидаться исхода выборов. Думаю, ты понимаешь, почему происходящее с нами здесь не позволяет нам поверить в то, что, придя к избирательным урнам, Чистые вдруг осознают свою неправоту, что в них заговорит совесть и они раскаются. Даже если Лора Минтон выиграет выборы, если выполнит свое предвыборное обещание и закроет цирк, прежде чем это случится, пройдет не одна неделя, если не больше. Если же нет… – он умолкает, как будто подбирая слова, – если премьером станет твоя мать, это вряд ли облегчит нашу жизнь здесь. Скорее, наоборот.

Я смотрю на него, на его благородное лицо с отметинами львиных когтей. Я оглядываюсь на людей вокруг меня. Они все как один в шрамах и синяках – этакие памятные сувениры цирковой жизни. Я смотрю на Иезекиля. Какой бы номер ему завтра ни предстоял, ему страшно даже говорить о нем. Я видел мучения Шона и Лии, видел, как дергались их тела, когда их били электрическим током. Есть ли альтернатива сопротивлению? Разве что принять все, как есть, покорно подставить для удара другую щеку?

Нет, только не это. Уж лучше лечь и умереть прямо здесь и сейчас.

– Да, – говорю я. – Это необходимо.

– Значит, решено, – говорит Эммануил. – Все согласны?

– Все! – раздается дружный хор голосов.

Он поворачивается к Шону:

– И каков план?

– Я не знаю, – с виноватым видом отвечает он. – Феликс уехал отсюда на прошлой неделе, когда стройка закончилась, и с тех пор от него не было никаких вестей. Я знаю лишь то, что он сказал мне, когда мы виделись в последний раз.

– И что именно он сказал?

– Будьте готовы к премьере. Готовьтесь к войне, готовьтесь к побегу, – отвечает он.

Вокруг тотчас слышатся взволнованные голоса. Иезекиль, сияя улыбкой, толкает меня локтем в бок.

– Мы наконец выберемся отсюда! – говорит он. – Я вернусь к родителям, а ты сможешь вновь найти Хоши!

Я улыбаюсь ему. Мне нравятся его слова. Нет, конечно, все будет не так просто, зато теперь у нас есть надежда, которой не было еще несколько часов назад. Мы бросили вызов волкам и победили. Мы доказали, что способны дать достойный отпор жаждущим крови четвероногим хищникам. Возможно, мы сумеем дать отпор хищникам двуногим.

Хошико

Кадир ведет меня за собой по грязным, узким улочкам трущоб. Теперь я должна мыслить практично. Я должна как можно быстрее сняться для телепередачи и вернуть Грету.

Как только она будет в безопасности, мне нужно разыскать Феликса и поговорить с ним наедине. Выяснить, когда «Братство» собирается штурмовать цирк. По словам Феликса, они лютой ненавистью ненавидят Чистых. Что они сделают с Беном, если он попадет к ним в руки?

Вряд ли они станут слушать его, когда он попробует убедить их, что он не такой, как другие. Вряд ли поймут, какой он хороший и добрый. Для них он будет Бенедикт Бейнс, сын Вивьен Бейнс. Они захотят довести до конца то, что однажды уже пытались сделать, когда несколько лет назад взяли на мушку всю их семью. Если он попадет к ним в руки, если они убьют его, для них это будет самая крупная победа в их жизни.

Я вздрагиваю.

Я не смогу жить без него. Тем более после того, через что мы прошли вместе.

На краю трущоб, по ту сторону забора нас ждет машина. Я с сомнением смотрю на нее. Что, если я поступаю неправильно? Совершаю ошибку?

– Грета по-прежнему где-то там? Я хочу вернуть ее, хочу увидеть ее снова.

Кадир хватает меня за руку и бесцеремонно подталкивает к машине.

– Если ты хочешь вернуть ее, ты знаешь, что должна для этого сделать.