Текст книги "Тайны государственных переворотов и революций"

Автор книги: Галина Малаховская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 30 страниц)

АЗЕФ

Когда после убийства в феврале 1901 года Н. П. Боголепова (министра народного просвещения) бывшим студентом Петром Карповичем началась вакханалия политического террора, в лидеры «на кратчайшем пути к революции» вышла партия эсеров, основанная Григорием Гершуни и Евно Азефом. Именно эсеры совершили самые громкие террористические акты; убийство великого князя Сергея Александровича, премьер-министра П. А. Столыпина, министров внутренних дел Сипягина и Плеве; неоднократно готовили покушение на императора.

К партии эсеров примыкало множество групп.

Взбалмошные юнцы и девицы, коим не терпелось пострелять, тоже называли себя эсерами.

На пути этой неуправляемой вольницы встал Евно Азеф, возглавлявший сначала вместе с Гершуни, потом с Савинковым, а затем и единолично БО («Боевую организацию») ЦК партии эсеров. БО принимала ответственные решения по каждому выстрелу, она намечала жертвы, способ покушения и финансировала террористические акты, которые обходились недешево, – например, на убийство Плеве было ассигновано 7000 рублей. Деньги у Азефа имелись – и от партии, и от полиции…

«Человек был грандиозен, толст, с одутловатым желтым лицом и темными маслинами выпуклых глаз. Череп кверху был сужен, лоб низкий. Глаза смотрели исподлобья. Над вывороченными, жирными губами расплющивался нос. Человек был уродлив, хорошо одет, по виду неинтеллигентен. Походил на купца. От безобразной фигуры веяло необыкновенным спокойствием и хладнокровием» (Р. Гуль).

Окладский из «Ванечки» стал иудой ради собственной шкуры; Гольденберг и Дегаев попались на провокацию людей изощренных; самый кровавый из русских провокаторов – Азеф – обрекал людей на смерть ради тридцати сребреников. Тридцати – это фигурально выражаясь: Азеф в конце карьеры имел 1000 рублей в месяц, не считая чрезвычайных единовременных получений.

В 1869 году в семье бедного портного Фишеля – Азефа, проживавшего тогда в Гродненской губернии, произошло событие, которое трудно назвать незначительным. Появился на свет тот самый Евно, которому оказалась уготована не самая положительная роль в русской истории. Жить было тяжело, в семье кроме него росли дв. а сына и четыре дочери. Нищета кругом царила отчаянная, к каждому куску тянулось слишком много ртов. Когда Евно было 5 лет, отцу удалось вырваться из «черты оседлости», установленной правительством для евреев. Семья поселилась в Ростове-на-Дону – богатом хлебом и углем районе. Правда, коммерческие дела Азефу-старшему не очень-то удавались. И все-таки образование детям он дать сумел: в 1890 году Евно закончил гимназию. Дожидаться доходов от разработки «золотых жил», периодически возникавших в фантазии отца, он больше не стал и весной уехал в Карлсруэ (Германия), где поступил в политехникум и стал старательно изучать электротехнику. Однако истинное доходное место обнаружилось вовсе не в этой славной науке. Правда, ради него пришлось отречься от таких моральных законов, как совесть, честь, дружба. Никто сейчас не знает, чего это стоило Азефу. Но факт остается фактом. 4 апреля 1893 года он написал свое первое письмо в Департамент полиции, где обещал, при условии ежемесячной выплаты жалованья в 50 рублей, сообщать секреты социал-демократических кружков, куда он в то время был вхож. Именно тогда Евно получил свою первую характеристику, выданную полицией: «Человек неглупый, весьма пронырливый, в качестве агента может приносить существенную. пользу, так как корыстолюбив».

Потерять столь выдающуюся личность Департамент позволить себе не мог, и в июне 1893 года с первым жалованьем Азеф получил своеобразное «боевое крещение». Материальное положение стало выправляться, и «Иван Николаевич» (так по-русски называли Евно) начал свой путь агента-осведомителя под псевдонимом «Раскин». С этих пор его можно встретить во многих революционных кружках, заметное положение создает он себе среди марксистов.

Меняются и политические взгляды ранее «умеренного» Азефа: теперь он выступает за террористические методы борьбы. Своими пламенными речами или, наоборот, умением молчать завоевал он сердце революционерки Любови Григорьевны Менкиной, которая вскоре стала его женой. Правда, о родстве душ тут нет и речи: о второй стороне жизни осторожного мужа она узнала лишь спустя много лет.

В русских студенческих кругах Азеф быстро снискал всеобщее уважение. В эти годы он – владелец хорошо подобранной библиотеки нелегальных изданий, пользоваться которыми он позволял другим за небольшую плату. Все чаще председательствуя на собраниях, от публичных выступлений он, однако, уклонялся, усвоив истину: «Молчание – золото».

Студенты восхищались «светлой личностью» Азефа, доверяли ему, а на стол полицейского начальства регулярно ложились доносы о каждом их шаге.

Для наглядности – представьте, к примеру, день «делового человека». И оцените его способность к перевоплощению, которой, честное слово, мог бы позавидовать любой актер.

Утро. Время завтрака. Человек в дымчатых очках – новый начальник Московского охранного отделения С. В. Зубатов – стоит перед почтительно склонившимся Азефом. «Революционное движение стало массовым, – поучает Сергей Васильевич, – и победить его одними репрессиями вряд ли возможно. Отсюда стратегическая задача: внести раскол в действия революционной интеллигенции и рабочих масс, поставить между ними прочную стену. Тогда мы раздавим их!» – заявляет он. «Внутренняя агентура, – часто поговаривал Зубатов, – это то, что нужно». Он умел обращаться с людьми, подобными Азефу, охранял их от провалов, обучал искусству пробираться на высшие ступени революционной иерархии. Жандармских офицеров он так и наставлял: «Вы, господа, должны смотреть на сотрудника, как на любимую женщину, с которой находитесь в тайной связи. Берегите ее как зеницу ока. Один неосторожный шаг – и вы ее опозорите».

Вдохновленный такими речами, Азеф продолжал свой день. Вечер. Время заканчивать ужин. Московский «Союз социалистов-революционеров». Толстый, скуластый, чуть лысеющий человек волнуясь произносит речь. В ней есть все: боль за дело революции, призыв к немедленному террору, гневное обличение политики правительства. Это Азеф. Отклик на такую преданность революции – привлечение «Ивана Николаевича» к деятельности «Союза». А это означало многое. Во всяком случае, утро следующего дня обещало приятные новости для Зубатова…

С подачи Азефа началась мощная волна арестов, была разгромлена нелегальная типография в Томске. Напуганные этим, не подозревающие об истинных причинах репрессий члены «Союза» еще сильнее тянутся к Азефу – единственному спокойному и хладнокровному человеку. Поздно вечером, в Сандуновских банях, руководитель «Союза» Аргунов, чувствуя, что в любой момент может разделить участь арестованных товарищей, сообщает Азефу все пароли, явки, фамилии и адреса. Узнав о том, что Аргунов готовит в свои преемники Азефа, Зубатов приостановил слежку и, дождавшись, когда все нити оказались у «Раскина», дал указание арестовать уже бывшего руководителя «Союза». Бывшего – так как теперь «карта шла» Азефу. «Утешив» оставшихся на свободе, он немедленно принял дела. И не только идеологические, но и денежные: стал заведовать кассой Боевой организации – ядра партии социалистов-революционеров. Теперь Азеф попал в самый центр террористической борьбы. Он по-прежнему строчил отчеты о деятельности партии в полицию, но теперь эти сведения становились все более скупыми, порой – неточными, а иногда – совсем неправильными. Евно Азеф решил вести двойную игру: усидеть на двух стульях, будучи одновременно высокооплачиваемым агентом охранки и распорядителем партийной казны, которая была не менее лакомым кусочком… Жажда больших денег руководила Азефом, когда он умалчивал в докладах богам полицейского Олимпа о деятельности одних революционеров и с потрохами выдавал других – фактически не представляющих интереса для полиции. Так начался новый этап в биографии Евно Азефа, который можно считать «золотым веком» Азефа-провокатора.

19—20 апреля 1903 года страна содрогнулась от погромов еврейских кварталов в Кишиневе. Организованные толпы погромщиков разрушали дома, грабили магазины, насиловали женщин, убивали стариков и детей. Ни полиция, ни войска, однако, не делали попыток прекратить бесчинства, наоборот, нередко поощряли беспорядки, разгоняли группы оборонявшихся. Волна возмущения прокатилась по России. Вина за происшедшее легла на Плеве – министра внутренних дел. Не мог остаться равнодушным и Азеф. И началась подготовка крупного террористического акта, направленного против Плеве.

Вячеслав Константинович Плеве был человеком сильным и холодным. Замкнутый мальчик с туманными глазами, приемыш польского помещика, он не видел ласки в детстве. Одни говорили, что отец его церковный органист, другие – что смотритель училища, третьи – что аптекарь. Никто не знал родителей Плеве. Он был сирота.

Когда Славе, как звал его помещик, исполнилось 17 лет, он донес генералу Муравьеву на приемного отца. Польского помещика генерал повесил.

У мальчика была воля. Он мечтал о головокружительной карьере. Учась на медные грощи, пешком месил грязь большой дороги, возвращаясь с каникул в университет. Мечты не покидали. Властный, гибкий, самоуверенный, переменил католичество на православие. Уже занимал высокое место в бюрократической иерархии. Победоносцев называл его негодяем, ибо ходил слух, что Плеве через провокаторов замешан в убийстве губернатора Богдановича. Плеве был тщеславен и ненавидел людей.

Ни пост директора департамента, ни пост товарища министра не удовлетворяли его полностью. Только раз в жизни Плеве испытал счастье. Это было в апреле, когда Балмашов убил Сипягина. Генерал-адъютант сообщил монаршую волю о назначении Плеве.

Плеве ехал по Дворцовой набережной. Черный куб лакированной кареты. плавно колыхался на рессорах, цокали подковы коней. Это были счастливые минуты.

Рысаки стали у подъезда дворца. Плеве поднимался по Иорданской лестнице. Первыми здоровались министр двора барон Фредерикс, дворцовый комендант генерал Гессе. По пожатию рук, наклону голов Плеве знал уже, кто он. Твердо пошел по аванзалу. Император вышел навстречу с ласковым, любезным выражением лица. Плеве показалось, что у него слегка кружится голова.

Морщась от света, Николай II сказал:

– Вячеслав Константинович, я назначаю вас вместо Сипягина.:

Плеве чуть побледнел.

– Ваше величество, я знаю, злоумышленники меня могут убить. Но пока в моих жилах есть кровь, буду твердо хранить заветы самодержавия. Знаю, что либералы ославят меня злодеем, а революционеры извергом. Но пусть будет то, что будет, ваше величество.

– Сегодня будет указ о вашем назначении, – закрываясь рукой от солнца, проговорил Николай II.

Плеве наклонил голову.

И когда выходил от императора, его толпой поздравляли придворные. Плеве знал людей. Тем, с кем вчера еще был любезен, бросил сквозь топорщивщиеся усы:

– Время, господа, не разговаривать, а действовать. – И спустился по великолепной дворцовой лестнице к карете.

Мечта Плеве исполнилась. «В два месяца революция будет раздавлена», – говорил он. И из его канцелярии то и дело шли секретные распоряжения губернаторам. Плеве сторонился двора. Государственный совет называл стадом быков, кастрированных для большей мясистости. Он искал только дружбы правителя Москвы, великого князя Сергея, с ним обсуждал меры пресечения революционных волнений.

– Но надежна ли ваша личная охрана, Вячеслав Константинович? – часто спрашивал великий князь.

– Моя охрана совершенно надежна, ваше высочество. Думаю, что удачное покушение может быть произведено только по случайности, – отвечал Плеве, зная, что Азеф охраняет его жизнь, что выданные им Гершуни и Мельников уже пожизненно заключены в каземате.

Кроме соображений кровной обиды, подумывал Евно и о том, что эта афера принесет ему пользу в любом случае: если министра удастся убрать, несомненно возрастет роль «Ивана Николаевича» в Боевой организации, что сохранит доступ к ее кассе. Если нет – он обставит дело так, будто бы он спас Плеве от неминуемой гибели, и твердый полицейский оклад в 500 рублей останется добычей азефовского бюджета.

Была разработана целая программа; за министром следили специальные наблюдатели, игравшие роли извозчиков, продавцов газет, мелких торговцев. Особые специалисты обеспечивали «технику»: изготовляли взрывчатые вещества, бомбы. План был продуман во всех деталях.

28 июля на Измайловском проспекте раздался тяжелый гулкий взрыв – Плеве окончил свои земные счеты.

Как и предполагалось, это событие вознесло Азефа на вершину славы, и он получил ореол «руководителя самого удачного террористического акта революционной борьбы». Несколько сложнее было объясниться с «боссами» из Департамента, раздосадованными не на шутку. Ведь незадолго до гибели Плеве, усмехаясь, говорил: «Если и созреет у кого-нибудь план покушения, я буду знать об этом заблаговременно». Он рассчитывал прежде всего на Азефа. Однако гроза прошла мимо Евно. В беседах с полицейскими начальниками Азеф перешел в контрнаступление, обвинил шефов в невнимании к его докладам, в которых он, дескать, предупреждал обо всем. Речь его выглядела столь бурной и убедительной, что никакого расследования не последовало.

Путь Азефа не был усыпан розами. Нередко жизнь его и карьера оказывались в опасности, подступавшей так близко, что приходилось мобилизовать вся своя изворотливость, ловкость и достаточное количество наглости, чтобы пронесло и на сей раз. Небезызвестный Борис Савинков рассказывает о случае, который произошел с участием новоиспеченного конкурента «Раскина» – Николая Татарова, члена Боевой организации, также работавшего на полиция.

В один ужасный день в Боевую организацию пришло письмо, разоблачающее деятельность двух предателей. Узнав об этом, Азеф дал волю «праведному гневу», заклеймив Татарова как человека безнравственного. А тот не пожалел эпитетов, чтобы «пустить ко дну» Азефа, день и ночь твердя о его связях с полицией. Но Николай ошибся; товарищи по партии посчитали «Ивана Николаевича» несправедливо обиженным, а всю тяжесть вины переложили на плечи Татарова. «Азеф явился на собрание Боевой организации, – вспоминает Борис Савинков, – и стал шумно комментировать каждое слово обвиняемого, явно пытаясь «утопить» его. Это нам показалось бестактным. Я бы не пришел», – добавляет он.

Но важнее всего результат: вновь этому патриарху русской провокации удалось выйти сухим из воды. Азеф, уже почувствовавший было холодное дуло револьвера у виска, ощутил облегчение. Однако именно тогда он по-настоящему испугался, осознав, что серьезная опасность грозит с двух сторон: ведь он не только продавал полиции революционеров, но и полицию революционерам, а потому, если бы его действительная роль была вскрыта, преследовать его стали бы и те и другие.

Судя по всему, в тот период Азеф склонялся к мысли о полном переходе на сторону революции. Это было прежде всего выгоднее, ибо тогда казалось, что в происходившей схватке верх брала именно революция. Кроме того, это представлялось более безопасным: организатор недавних убийств Плеве и великого князя Сергея скорее мог бы рассчитывать на снисходительность со стороны революционеров, чем со стороны «державного племянника» одной из своих жертв. Однако свободным человеком Азеф так и не стал. Отстранение от деятельности агента грозило ему гибелью: секретные архивы политической полиции хранили сведения о его страшном прошлом, угроза разоблачения стала бы более чем реальна.

Решающего выбора Азефу так и не удалось сделать. Ему предстояло участвовать в убийстве предавшего революцию попа Гапона и получить у министра царского кабинета Петра Столыпина почетную характеристику «настоящий государственный деятель!», организовать заговор против царя и выдать полиции коллег по работе в партии – социалистов-революционеров… Перечислять можно долго – лучше меня это сделал Борис Николаевич в своей книге. А мы подошли к описанию последних минут жизни «Ивана Николаевича» и «Раскина». У двух жизней Евно наступил один конец.

Много времени понадобилось Владимиру Львовичу Бурцеву – редактору революционного журнала «Былое», чтобы провести тщательное расследование подозрительной деятельности Азефа. Он выслушивал очевидцев, кропотливо копался в бумагах, сопоставлял факты… Темная сторона жизни предателя была хорошо скрыта от посторонних глаз, но – и Бурцев это теперь чувствовал – она была! Последние сомнения, которые, возможно, еще оставались у него, развеял случай. Во время массовых арестов и прочих полицейских репрессий он однажды встретил Азефа, едущего без всякой конспирации на извозчике. Бурцеву показалось, что тот вел себя откровенно вызывающе.

Тогда Владимир Львович отправился к Лопухину – бывшему директору Департамента, который вышел в отставку после удачного покушения на Плеве. Бурцев долго рассказывал Лопухину о том, что ему удалось узнать, и просил только одного: подтверждения, что таинственный «Раскин» – это не кто иной, как… «Никакого Раскина я не знаю, – сказал бывший чиновник, – но с инженером Евно Азефом встречался несколько раз…» Этим он поставил точку в исследованиях Бурцева. Теперь сомнений не осталось: Азеф – провокатор.

Революционеры поверили в это не сразу. Они были ошеломлены, шокированы и потрясены. Но слова бывшего начальника Азефа по предательской работе сделали свое дело.

Азеф метался по всему миру: он знал, что ЦК партии эсэров приговорил его к смерти. Наконец, под именем негоцианта Александра Неймайера он поселился в Берлине. В 1915 году Азеф был арестован там как русский шпион и посажен в тюрьму, из которой его выпустили в декабре 1917 года. Через несколько месяцев провокатор умер своей смертью…

Ушел из жизни, не принеся никому ни пользы, ни добра. Евно Азеф – человек-манекен, который ни для кого не был другом, единомышленником, коллегой, соратником. Он умер, оглядываясь по сторонам и дрожа от каждого шороха. И возможно, в предсмертные минуты осознал, что на самом деле предал свою жизнь, предал весь мир. И себя.

ГАПОН

Во время бурной встречи с Рачковским в апреле 1906 года Азеф между потоками матерщины злорадно выкрикнул: «Хорошую агентуру в лице Гапона обрели?.. Знаете, где Гапон теперь находится? Он висит в заброшенной даче на финской границе…». Азеф сказал правду. Во встроенном шкафу нетопленого дома на границе с Великим Княжеством вот уже неделю висел лицом к стене тот, кого совсем недавно называли героем «красного воскресенья».

Георгий Гапон, еще будучи студентом Петербургской духовной академии, обнаружил пристальный интерес к положению самых обездоленных слоев народа. Миссионер по призванию, человек очень честолюбивый, Гапон становится весьма популярным лицом на фабриках, в общежитиях и ночлежках Петербурга.

В 1902 году Гапон познакомился с Зубатовым и по его совету начал организацию рабочих кружков, которые в отличие от московских или минских почти не занимались экономическими вопросами. Своим организациям Георгий Аполлонович придал уклон религиозно-нравственный и культурно-просветительский. С помощью Плеве Гапон сумел добиться в феврале 1904 года утверждения устава «Собрания русских фабрично-заводских рабочих». К трагическому дню 9 января в этом «Собрании» состояло около девяти тысяч человек.

Тем временем беспорядки в империи нарастали; волновались студенты, был убит Плеве, злосчастная война с Японией выматывала последние силы государства; в ноябре стало ясно, что падение Порт-Артура – вопрос времени; глухо роптали национальные окраины…

Встревоженный ростом «Собрания рабочих» петербургский градоначальник генерал Фуллон в декабре 1904 года вызвал к себе Гапона и стал укорять священника, что тому доверили укреплять основы религиозной нравственности, а он разводит социалистическую агитацию. Гапон твердил, что не выходит за пределы дозволенной программы. «Поклянитесь мне на священном Евангелии, тогда поверю!» – потребовал генерал. Гапон перекрестился, и Фуллон отпустил его с миром.

Между тем сменивший Плеве П. Д. Святополк-Мирский провозгласил «эпоху доверия» между обществом и правительством. Началась петиционная земская кампания – на высочайшее имя посыпались десятки прошений о введении в России представительного образа правления. Пресса подняла вокруг петиций – невообразимый шум и навела Гапона на мысль устроить манифестацию с подачей прошения царю от имени рабочих. Чтобы заручиться поддержкой высшей власти, Гапон пытался пробиться на прием к министрам юстиции и внутренних дел, но это ему не удалось.

13 декабря 1904 года разразилась всеобщая стачка в Баку – забастовка неистовой силы; 20 декабря был сдан Порт-Артур и практически проиграна война; 3 января в ответ на увольнение четырех рабочих из гапоновской организации стал Путиловский завод; 6 января во время крещенского водосвятия в присутствии императорской семьи начался салют, и одна из пушек Петропавловской крепости ударила по процессии боевым снарядом (выстрел признали за оплошность, жертв не оказалось). 9 января священник Георгий Гапон повел рабочих к Зимнему дворцу бить челом, просить у царя «правды и защиты» от угнетателей. Царя в городе не было, он с женой и детьми накануне уехал в Петергоф. За два дня перед этим, на массовом митинге, Гапон выдвинул план действий – нечто среднее между прошением и бунтом: «Мы скажем царю, что надо дать народу свободу. И если он согласится, то мы потребуем, чтобы он дал клятву перед народом. Если же не пропустят, то мы прорвемся силой. Если войска будут стрелять, мы будем обороняться. Часть войск перейдет на нашу сторону, и тогда мы устроим революцию… разгромим оружейные магазины, разобьем тюрьму, займем телеграф и телефон. Эсеры обещали бомбы… и наша возьмет».

Петиция рабочих начиналась словами: «Государь, воззри на наши страдания», а кончалась требованием Учредительного собрания! Большинство участников митинга и воскресного шествия к царю слова о бомбах и оружейных лавках воспринимали как браваду; рабочие люди шли просить у, царя-батюшки заступничества.

На заседании министров 8 января охранное отделение Петербурга дало исчерпывающую и объективную информацию о том, что предстоящее шествие будет носить исключительно мирный характер, что рабочие пойдут семьями, с женами и детьми, что манифестанты понесут требования, написанные «в приличной форме», а также иконы, хоругви, портреты царствующей четы; многие колонны возглавит духовенство.

Но было решено все-таки вызвать войска. Дальнейшее хорошо известно… тщетно пытались представители общественности вечером 8 января предотвратить расстрел.

Среди манифестантов никто не верил, что войска станут стрелять в мирное шествие, более других не верил в это Гапон. Он шел на штыки, рядом с ним падали убитые, и, если бы не верный друг, эсер Петр Рутенберг, Гапон скорее всего был бы убит; Рутенберг повалил в снег обезумевшего отца Георгия, прямо под пулями остриг загодя захваченными из дому ножницами его длинные волосы и привел рыдающего в истерике Гапона на квартиру Максима Горького.

Там, слегка успокоившись, Гапон написал свое обращение к русскому народу, призвал «братьев, спаянных кровью», к всеобщему восстанию. Уже вечером это воззвание читали на улицах Петербурга эсеровские агитаторы; за неделю, отпечатанное неслыханным тиражом, оно обошло всю Россию.

За границей Гапона ждала триумфальная встреча. Напрасно правые газеты трубили, что Георгий Аполлонович – полицейский агент; вожди русских левых партий заявили о своем доверии к романтическому священнику. Он раздавал интервью, ему щедро заплатили за книгу воспоминаний «История моей жизни».

Гапон встречался с Плехановым, Лениным, Азефом, но не спешил делать выбор. Он кутил широко, безобразно, по купеческому трафарету – дорогие проститутки, рулетка в Монте-Карло, коллекционные вина.

…Глава Департамента полиции Рачковский был, как и обязывало служебное положение, человеком обходительным и в достаточной степени лицемерным. Зная, что Гапон неравнодушен к роскошным трапезам, он приглашал последнего на пышные ужины в лучшие рестораны. Там и проходили очень серьезные разговоры…

«Покаявшись в печальном недоразумении 9 января», Рачковский горячо убеждал Гапона в том, что все теперь понимают, ценят его деятельность и очень нуждаются в его помощи. Для чего? Чтобы устранить террористов, которые своими покушениями на видных политических деятелей только «воду мутят». Охмелевший и вдруг ощутивший себя не менее чем «отцом русской демократии» Гапон расслабился. Он рассказал все, что знал о делах в революционном лагере, в частности о Боевой организации – ядре партии социалистов-революционеров. Пообещал он свою помощь и в дальнейшем. За сто тысяч…

Уже предвкушая, как захрустят новенькие купюры в карманах рясы, Гапон направился к своему старому товарищу – Рутенбергу с целью завербовать опытного революционера себе в помощники. «Вдвоем мы сможем сделать больше!» – решил священник.

Рутенберг поначалу очень обрадовался встрече: он помнил пламенные выступления Гапона на собраниях, сам помогал составлять знаменитую петицию к царю, рядом с Гапоном лежал на снегу под градом солдатских пуль в день «кровавого воскресенья». Однако вскоре Рутенберг понял, что имеет дело совсем с иным человеком. Встревоженно слушал он речи пришедшего. Чтобы разузнать в подробностях его планы, прикинулся готовым пойти на сделку. Гапон раскрыл карты: он напрямую предложил Рутенбер-гу помогать полиции раскрывать замышляемые террористами покушения и посулил большие деньги за успешно выполненную работу.

Рутенберг немедленно связался с руководителями партии социалистов-революционеров, сообщил им о провокаторе. Священника решено было «устранить».

…Убийство Гапона задумали облечь в форму суда. Под Петербургом сняли уединенную дачу. Там ему была назначена встреча – якобы для окончательных переговоров об условиях выдачи Боевой организации. Гапон и не подозревал о том, что ему расставлена ловушка. Сердитый за нерешительность Рутенберга, он был особенно груб?

– Чего ты ломаешься? Получишь 25 тысяч – это хорошие деньги!

– Да, но если «боевиков» арестуют, то все будут повешены, – слабо возражал Рутенберг.

– Ну что ж! Жаль, конечно, но ничего не поделаешь: лес рубят – щепки летят!

…На шею Гапона накинули петлю и прицепили к железному крюку, вбитому над вешалкой. Через несколько секунд все было кончено.

Это произошло 10 апреля 1906 года, около 7 часов вечера.