Текст книги "Горничная наблюдает (ЛП)"

Автор книги: Фрида МакФадден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 25.

Я была в офисе, когда зазвонил телефон. На экране высветилось название школы, где учатся мои дети.

Нет ничего страшнее звонка из школы посреди рабочего дня. В час дня они не звонят, чтобы сообщить хорошие новости. Директор не станет прерывать мой рабочий день, чтобы сказать, что мой сын выиграл конкурс по орфографии. Нет – звонят только с плохими новостями.

Как тогда, два года назад, когда Нико упал с детской площадки и сломал руку. Тоже был час дня.

В этот раз я разговаривала с тревожной семьёй пациента и никак не могла закончить разговор. Телефон снова и снова вибрировал на столе, и с каждой секундой тревога росла. Когда, наконец, я смогла закончить разговор, звонок из школы уже переключился на голосовую почту.

Я нажимаю «прослушать сообщение».

– Миссис Аккарди, это Маргарет Коркум, директор начальной школы Фрост. Перезвоните мне, пожалуйста, прямо сейчас…

Голос у неё ровный, сухой. Не тот тон, с которым сообщают хорошие новости. Это точно не про орфографию.

Я тут же набираю номер, рука дрожит.

– Маргарет Коркум, – отвечает голос на другом конце.

– Здравствуйте… Это Милли Аккарди. Вы мне звонили…

– Спасибо, что перезвонили, миссис Аккарди, – говорит она тем же безэмоциональным голосом. – Я директор школы. Кажется, мы с вами мельком виделись, когда вы приходили на экскурсию перед началом учебного года?

– Да, помню, – отвечаю я. Смутно вспоминаю женщину лет пятидесяти, с коротко стриженными седыми волосами и строгой улыбкой. – Что случилось?

– Я звоню по поводу вашего сына, Николаса, – говорит она и прочищает горло. – С ним всё в порядке, но мне нужно, чтобы вы немедленно приехали в школу.

Я сильнее сжимаю телефон. Пальцы немеют.

– Что произошло?

Она колеблется, и это молчание страшнее любых слов.

– Вам действительно стоит приехать, чтобы мы могли поговорить лично, – наконец говорит она. – Ваш муж уже в пути.

Энцо уже едет туда? Значит, всё очень плохо.

Я смотрю на часы – через двадцать минут встреча с семьёй пациента. Но моя семья важнее.

– Я сейчас приеду, – говорю я.

Глава 26.

Я лечу к школе, нарушая все мыслимые правила. Сердце грохочет так, что заглушает шум мотора. Я едва не проезжаю на красный, сама не своя. За все эти годы мне уже звонили из школ, но никогда – без объяснения причин.

Директор сказала, что с Нико всё в порядке. Он жив. Не в больнице. Не попал под машину.

Но… если с ним всё хорошо, то, может быть, с кем–то другим – нет?

Эта мысль свербит в голове всё время, пока я жму на газ.

Когда я наконец подъезжаю к школе, дыхание немного выравнивается. Снаружи нет ни скорой, ни пожарных машин. Значит, ничего ужасного. Или я просто хочу в это верить.

На стойке регистрации мне велят записаться в журнале, и я жду целую вечность, пока принтер медленно напечатает наклейку с моим именем. Я прилепляю её на грудь и иду по указателю к кабинету директора.

Там уже сидит Энцо – на одном из этих пластиковых стульев, рассчитанных, кажется, на мучение родителей. Он вскакивает, увидев меня.

– Они сказали подождать, пока ты не приедешь, – говорит он.

– Ты знаешь, что происходит? – спрашиваю я.

Он качает головой. И хоть он знает не больше моего, я чувствую облегчение, что он здесь. Энцо умеет быть обаятельным – вдруг это пригодится. Правда, на его ботинках столько грязи, что от входа тянется целая дорожка следов.

Мы садимся. Он постукивает ногой по полу. Через минуту его рука находит мою, и он сжимает мои пальцы.

– Уверена, ничего серьёзного, – говорю я, сама себе не веря.

– Я не видел скорой, – отвечает он. – Так что, наверное, нет.

– Может, опять из–за его джинсов? – пытаюсь пошутить. – У них тут строгие правила: никаких дыр.

– У него действительно слишком много дыр на джинсах, – кивает Энцо.

Он сжимает мою руку крепче. Мы оба знаем, что врём себе.

Наконец дверь открывается, и появляется директор Коркум – такая же, как я её помню: аккуратная, с короткой стрижкой, в белой рубашке и светло–коричневых брюках. Только без улыбки.

– Пожалуйста, входите, – говорит она.

Энцо быстро сжимает мою руку, и мы заходим следом за ней.

Нико сидит внутри. Когда я вижу его лицо, у меня вырывается всхлип. Под глазом расползается свежий синяк, воротник рубашки порван, а на брюках – пятна грязи.

– Как видите, Николас сегодня подрался на перемене, – спокойно сообщает директор.

Нико опускает голову. Даже не смотрит на нас. И правильно делает.

Не могу поверить. Мой сын – подрался? Он шалил, попадал в неловкие ситуации, но насилие – не его стиль.

– Кто начал драку? – спрашивает Энцо.

– Николас, – отвечает она, поджимая губы.

– Нико! – вырывается у меня. – Как ты мог?!

– Мне жаль, – бормочет он в порванный воротник.

– Почему? – спрашивает Энцо. – Из–за чего?

– Другой мальчик издевался над девочкой на площадке, – объясняет Коркум. – Это, конечно, неправильно, но реакция Николаса была совершенно неприемлемой. Он мог обратиться к учителю. Вместо этого ударил мальчика в нос.

Энцо наклоняется вперёд, глаза сверкают.

– То есть мой сын заступился за девочку, и теперь у него проблемы?

– Мистер Аккарди, – голос директора становится холодным. – У вашего сына проблемы, потому что он устроил драку на территории школы. Другой ребёнок сейчас в отделении неотложной помощи, возможно, с переломом носа.

Энцо фыркает.

– Я тоже как–то ломал нос, – говорит он, махнув рукой. – Ничего, до сих пор работает.

Мне становится не по себе.

Я надеялась, что Энцо вытащит нас из этой ситуации – своим обаянием, улыбкой, умением сгладить углы. Но, как назло, он делает всё только хуже. Не понимаю, что он себе воображает, но сейчас не время для геройства. Сейчас нужно каяться, склонить голову, говорить то, что от нас хотят услышать.

– Нам очень жаль, что так получилось, – говорю я директору, стараясь звучать как можно спокойнее. – Он обязательно будет наказан.

– Боюсь, что, учитывая обстоятельства, этого недостаточно, – отвечает Коркум. – Нам придётся отстранить Николаса до конца недели.

Эти слова бьют по мне сильнее, чем я ожидала. Я боялась этого с того самого момента, как увидела синяк на лице сына. Но когда она произносит «отстранить», внутри всё сжимается. Отстранён. Мой ребёнок. Как это вообще возможно? Что теперь – это останется в его досье? Колледжи узнают?

Нет, дело не в колледжах. Дело в том, что мой сын – мой Нико – ударил другого мальчика по лицу. Сознательно. Сильно. Он ведь уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что делает.

– Ладно, – коротко говорит Энцо. – Тогда мы пойдём домой.

Нико не поднимает на нас глаз, пока мы, опустив головы, выходим из школы. Стыдно до тошноты. У него никогда не было проблем с контролем – не больше, чем у любого ребёнка. Он не агрессивный, никогда не был. Даже в младенчестве не хватал меня за волосы. Нико – не жестокий мальчик. По крайней мере, раньше не был.

На парковке Энцо кладёт руку ему на плечо:

– Кто этот парень, с которым ты дрался?

– Кейден Руда, – бурчит Нико. – Он придурок.

– Неважно, что он придурок, – говорю я. – Это не повод лезть в драку.

– Я знаю, – тихо отвечает Нико.

– Твоя мать права, – соглашается Энцо, потом делает паузу и добавляет: – Но я не хочу, чтобы ты думал, будто заступаться за тех, кого обижают, – это плохо.

Нико поднимает глаза на отца. Тёмные, растерянные, блестящие.

– Энцо, – резко говорю я. – У Нико большие неприятности! Он ударил ребёнка по лицу!

– Ребёнка, который это заслужил.

– Мы этого не знаем! – парирую я.

Он смотрит на меня прищурившись:

– Мне кажется, ты как никто должна понимать, что значит заступиться за человека, попавшего в беду.

Он прав. Я знаю это слишком хорошо. Я всегда бросалась защищать других – и чем это закончилось? Тюрьмой. Десять лет жизни, которых не вернуть. Тогда я спасала подругу, но перешла грань. Энцо тоже умеет заступаться, но по–другому. Он всегда умнее, сдержаннее. Он не тот, кто окажется за решёткой.

Я когда–то надеялась, что Нико будет похож на него. А не на меня.

– Это было неправильно, – твёрдо говорю я. – Нико, ты наказан.

– Ладно, – тихо отвечает он.

– И домой поедешь со мной, – добавляю. – Без разговоров.

Не хочу, чтобы Энцо успел сказать ему, что он герой. Что правильно поступил, ударив кого–то. Нет. Так нельзя.

Нико идёт рядом, не глядя ни на меня, ни на отца. И не извиняется. Ни слова. Это на него не похоже. Он всегда извинялся. Всегда.

Когда все изменилось?

Похоже, мой сын взрослеет. И я не уверена, что мне нравится, кем он становится.

Глава 27.

После ужина я захожу проверить Нико, чтобы узнать всё ли у него в порядке. За столом он почти не произнёс ни слова, только возил еду по тарелке. Энцо же, как ни в чём не бывало, шутил и улыбался, будто ничего не произошло. Он, похоже, действительно считает, что наш сын не заслуживает наказания.

Когда я открываю дверь в комнату Нико, он сидит на кровати с комиксом в руках. Все гаджеты мы у него забрали, но книги и комиксы – его спасение. Его тёмные волосы взъерошены, на лице – усталость. Левый глаз уже посинел, а второй налит кровью. Я присаживаюсь на край кровати.

– Привет, дорогой, – тихо говорю я. – Как дела?

Он не поднимает головы от страницы.

– Нормально.

– Ты расстроен из–за школы? Ничего страшного, если расстроен.

– Нет.

– Нико, – я вздыхаю. – Посмотри на меня, пожалуйста.

Он медлит, потом всё–таки отрывает взгляд от комикса.

– Ничего не случилось. Я в порядке. Просто хочу почитать.

Я прищуриваюсь, сомневаясь, что он говорит правду.

– У тебя глаз болит?

– Нет.

Мой взгляд скользит к вольеру, где живёт его богомол – Киви. Точнее, где жил. Я ищу глазами насекомое среди веток и листьев, но не вижу ничего, кроме нескольких медленно жужжащих мух. Боже… только этого не хватало.

– Он умер, – спокойно произносит Нико.

– Что?

– Малыш Киви умер, – повторяет он, не отрывая взгляда от комикса. – Он линял и… застрял.

– О, – выдыхаю я. Не знаю, радоваться или сочувствовать. Это же всего лишь насекомое, отвратительная тварь, которую я терпеть не могла. Но Нико любил его. – Куда ты его дел?

– Смыл в унитаз.

У меня отвисает челюсть.

– Ты смыл его в унитаз?

– Он насекомое, мама, – раздражённо отвечает сын.

Я не нахожусь, что сказать. Что–то в его тоне тревожит меня.

– Чем ты собираешься заниматься всю неделю, пока тебя отстранили? – спрашиваю я, стараясь говорить мягко. – Придётся либо сидеть у меня в кабинете, либо ездить с папой на работу.

– Не знаю, – бурчит он.

– Может, устрою тебе игровую встречу со Спенсером, когда он освободится после школы? – предлагаю я. – Вам ведь весело вместе, правда? Это хоть какое–то общение.

Нико пожимает плечами.

– Ладно.

Он снова утыкается в комикс, давая понять, что разговор окончен. Я встаю и тихо выхожу из комнаты. Но внутри всё кипит. Что с ним происходит? Нико всегда был импульсивным, но сейчас это уже выходит за рамки. Может, это просто стресс из–за переезда. Может, просто возраст. Всё наладится. Должно наладиться. Он снова станет тем счастливым мальчиком, которого я знаю. И перестанет бить других детей по лицу.

Когда я возвращаюсь в спальню, Энцо стоит у прикроватной тумбочки, нахмурившись, копаясь в ящике.

– Милли, – говорит он, не поднимая головы. – Ты брала деньги из этого ящика?

– Нет. А что?

– Здесь было пятьдесят долларов. По крайней мере, мне так кажется. Но теперь их нет.

– Может, Марта взяла, – вырывается у меня.

Он поднимает взгляд.

– Марта?

Я вспоминаю, как однажды застала нашу домработницу за тем, что она рылась в ящике в гостиной. Если лазила там, то почему бы и не здесь? Может, я зря тогда промолчала.

– Она сегодня убиралась, – говорю я. – Может…

Энцо усмехается без тени улыбки:

– Может, тебе стоит снова её обвинить? В прошлый раз ведь сработало, да?

Ещё одно ложное обвинение против Марты может стоить ей работы. А она действительно хорошо убирается: исполнительная, трудолюбивая, никогда не жалуется, даже когда я оставляла посуду в раковине.

Но, с другой стороны, я не могу быть спокойна, если она ворует наши деньги. Есть люди, которые убираются так же хорошо, но не берут чужое. К тому же мне никогда не было комфортно рядом с ней.

– Может, я взял деньги, – задумчиво произносит Энцо. – Кажется, да… просто не уверен.

– Энцо, – говорю я, – можем поговорить о Нико?

Он задвигает ящик и выпячивает подбородок, словно готовится защищаться. Я уже предвкушаю, как пойдёт этот разговор.

– О чём тут говорить? – говорит он. – Это несправедливо.

– Несправедливо? – удивляюсь я. – Он ударил ребёнка по лицу.

Энцо улыбается, что меня раздражает.

– Мальчик плохо обращался с девочкой, а Нико за неё заступился. Молодец!

– Но он не должен ломать носы другим детям, – настаиваю я.

– Директор сказала, что нос не сломан, – напоминает он. – Ей пришло сообщение. Просто ушиб, ничего страшного.

Меня тревожит, что он выглядит почти разочарованным.

– Дело не в этом, – говорю я.

– Он же мальчик, – отвечает он. – Так делают все мальчики. Я сам так делал в детстве.

– Ты бил детей по лицу, когда был мальчиком?

– Иногда.

Я не знаю, преувеличивает он или говорит правду. Энцо всегда тщательно обходил разговоры о прошлом до приезда сюда. Но одно я знаю точно: ему пришлось бежать из Италии, потому что он голыми руками избил человека до полусмерти.

Хотя, по его мнению, тот человек это заслуживал.

Тем не менее, я всегда считала его более уравновешенным из нас двоих. Я вспыльчива, а он обдумывает свои действия. Когда он напал на того человека, это не было порывом гнева. Тот человек избивал его сестру, а Энцо, защищая её, нанёс удар и тем же вечером сел на самолёт до Ла–Гуардии. Он точно знал, что делает. Он жаждал мести.

– Его отстранили, Энцо, – напоминаю я. – Это серьёзно.

– Отстранили в третьем классе? – он пожимает плечами. – Не такая уж большая проблема.

Его отказ признавать серьёзность ситуации раздражает меня ещё больше. Я задумываюсь о его молодости и прошлом: неужели он действительно так часто ввязывался в драки? Возможно, так и было. Он умудрился нанести сильный удар взрослому человеку, не получив ни единого увечья. С первого удара мало у кого так получится.

Энцо – хороший человек. Я верю в это всем сердцем. Он заботится о нашей семье. Но всё чаще я ловлю себя на мысли о его прошлом. Что он делал? На что способен? И что из этого может выйти в будущем?

Глава 28.

Я не хочу, чтобы Нико скучал, сидя дома. Да, он под домашним арестом, но всё же мне важно, чтобы у него оставалась хоть какая–то социализация – не считая походов с Энцо на подработки или сидения в моём кабинете. Поэтому утром, пока Нико остаётся в своей комнате, а я провожаю Аду к автобусной остановке, хочу переговорить со Спенсером и его матерью.

Как и ожидалось, Дженис появляется на остановке вместе со Спенсером. Поводок мальчика аккуратно пристёгнут к его рюкзаку, как всегда. Она приветливо кивает, хотя я прекрасно понимаю – я не из числа её любимчиков. Зато наши дети, по крайней мере, дружат.

Когда автобус увозит их в школу, я прочищаю горло и натягиваю на лицо самую доброжелательную улыбку.

– Привет, может, ребята поиграют сегодня после школы?

Дженис фыркает.

– Поиграют? Ты, должно быть, шутишь, Милли.

Судя по её тону, стоило бы оставить всё как есть. Но я не могу удержаться.

– Почему бы и нет?

– Нико отстранили, – холодно отвечает она, запахивая халат поверх длинной ночной рубашки. – За драку.

– Он защищал девочку, над которой издевались, – произношу я, как сказал Энцо. И он был прав.

– Уверена, – усмехается Дженис. – Честно говоря, Милли, даже если бы этого не случилось, я бы не позволила твоему сыну снова переступить порог моего дома.

– Почему? Спенсеру же нравится с ним играть.

– Спенсер – ребёнок, – поправляет она очки в толстой роговой оправе. – А вот Нико вел себя крайне грубо. Я сочла его… агрессивным. И нисколько не удивлена, что он ударил другого мальчика.

Меня тошнит от того, как она говорит о моём сыне, но часть меня всё же хочет знать: что же Нико сделал в ее доме, что она пришла к таким выводам? Дженис странная, но наблюдательная – этого у неё не отнять.

– Мне неприятно это говорить, – продолжает она, – но вот что происходит, когда мать пытается совместить карьеру и воспитание детей. За это всегда приходится платить.

– Нико – хороший мальчик, – произношу я сквозь зубы. – Просто переезд дался ему тяжело.

– Не уверена, – спокойно возражает она. – Его поведение… тревожит. И, честно говоря, я не одобряю поведение твоего мужа тоже.

– Энцо? – я напрягаюсь. – Что ты имеешь в виду?

– Разве тебя не беспокоит, как часто он навещает Сюзетт? – её взгляд встречается с моим поверх очков. – И я подозреваю, что это происходит чаще, чем ты думаешь.

Лицо у меня пылает. Как она смеет намекать, будто мой муж способен на измену?

– Он помогает ей по хозяйству, чтобы она порекомендовала его другим клиентам. Это абсолютно невинно.

– Помогает по хозяйству? В её доме? Когда мужа нет?

Её губы кривятся в самодовольной улыбке – она видит, что попала в цель.

– Ты ошибаешься, – произношу я наконец.

– Нет, – отвечает она с хищной мягкостью. – Я просто вижу то, что происходит у нас под окнами, Милли.

Я машинально бросаю взгляд на дом номер 12 по Локаст–стрит. В этот момент из двери выходит Сюзетт – в коротком халатике, будто нарочно. Кажется, я единственная, кто сегодня утром решил одеться. Сюзетт вытаскивает почту из ящика и машет нам. Дженис машет в ответ. Я, с усилием, – тоже. Я затаиваю дыхание, пока Сюзетт не возвращается в дом.

Когда снова смотрю на Дженис, на её лице уже сияет удовлетворённая ухмылка. Мне хочется стереть её.

– Ну и что? – спрашиваю я. – Ты просто целыми днями следишь за тупиком? Подглядываешь за всеми домами подряд?

– Кто–то же должен, – резко отвечает она. – Может, тебе бы не помешало делать то же самое.

Её взгляд скользит мимо меня – к нашему дому. Я поворачиваюсь и вижу, как Энцо выходит за почтой. Он в пижамных штанах, без рубашки. Широко улыбается и машет нам рукой. А я думаю только: неужели так трудно было надеть рубашку?

– В конце концов, – произносит Дженис, не сводя глаз с моего мужа, – она ведь тоже смотрит.

Глава 29.

Не могу поверить, что забыла телефон дома. Это прямое доказательство того, насколько я вымотана в последнее время. Телефон стал неотъемлемой частью меня, как вторая рука, что я почти добралась до работы, прежде чем осознала: он остался на тумбочке. Чувствую себя идиоткой. С таким же успехом я могла бы прийти на работу без рубашки.

Несколько минут смотрю в пустоту, решая: ехать обратно или нет. Нико на этой неделе возвращается в школу, и без телефона я весь день буду переживать. Разворачиваюсь и лечу назад. К счастью, встреч у меня до десяти нет, и пробок на дороге почти нет.

Возвращаюсь за двадцать минут, вхожу в дом через гараж. Сегодня работает Марта – дом наполняет знакомый цитрусовый аромат её чистящих средств. Её продукция мне нравится; надо бы спросить, где она ими закупается.

Надо отдать ей должное: Марта – находка. Порой мне кажется, что она киборг. Благодарна Энцо, что он настоял на её найме и отговорил меня увольнять её в прошлый раз.

Проверяю кухню и гостиную – телефона нет. Думаю попросить Энцо позвонить, но дома никого, кроме Марты. Слышу, как она работает наверху. И тут вспоминаю: накануне аккумулятор телефона сел, и вечером я поставила его на зарядку на тумбочке. Должно быть, он там.

Поднимаюсь по лестнице. Пылесос остановился. Иду по коридору – тихо, чтобы не скрипнули половицы, и слышу: вверху кто–то открывает ящик. Замираю. Зачем Марта лезет в ящик? Я сама стираю, убираю и разбираю свои вещи, ей не положено лазить в ящики.

Ускоряю шаг, стараясь не наступать на скрипучие доски, подхожу к спальне и осторожно заглядываю. Марта – там. Один из ящиков комода приоткрыт, и она заглядывает внутрь. Я застываю: она вынимает шкатулку с украшениями, открывает её и перекладывает колье в карман своих брюк.

Ого. Если бы кто–то другой сообщил мне об этом, я, наверное, не поверила бы. Но я вижу это своими глазами.

– Прошу прощения? – говорю я ровно.

Она подпрыгивает, роняя шкатулку, и захлопывает дверцу.

– О! Привет, Милли. Я… я не знала, что ты ещё дома! – пытается она оправдаться.

– Я видела, что ты сделала. Я видела, как ты положила моё ожерелье в карман, – говорю я, потому что иначе не знаю, что еще сделать.

Марта обычно хладнокровна, но сейчас её серые водянистые глаза бегают по комнате.

– Не понимаю, о чём ты, – лепечет она. – Я просто складывала вашу одежду, думала разобрать ящики.

– Выверни карманы.

Пауза. Она расправляет плечи, пытается выглядеть обиженной:

– Милли, помнишь ту вазу? Я бы никогда… – начинает она.

– Выверни карманы, – повторяю я, уже громче.

Наконец, молча, она тянется в карман и вытаскивает колье с мелкими блестящими камушками – подарок Энцо на день рождения два года назад. На самом деле это цирконий, не реальная драгоценность, но для меня – память, которая много значит.

– Простите, – бормочет она. – Я просто взяла его, чтобы…

– Убирайся, – отрезаю я.

Она вытирает дрожащие руки о жёсткую юбку. Вблизи морщины на лице кажутся глубже, серые волосы выбиваются из аккуратного пучка.

– Ты расскажешь об этом Сюзетт? – ее голос дрожит, но пытается быть твёрдым.

– Может быть, – отвечаю я ровно.

Мне бы очень хотелось сообщить Сюзетт, что её домработница ворует. Не понимаю, зачем Марта решила меня обокрасть – у Сюзетт всего больше в сто раз, для чего ей мои безделушки?

Она делает шаг, собираясь уйти, но внезапно останавливается и говорит спокойно, но с угрозой в голосе:

– Если ты скажешь Сюзетт, – говорит она, – я расскажу ей о тебе.

Жилка на виске бешено пульсирует.

– О чём ты расскажешь? – шепчу я, сердцем чувствуя приближающуюся катастрофу.

– Что её новая соседка – бывшая заключённая, – отвечает она тихо.

Сердце мое стучит часто. Это было то самое «преступница», на которое я недавно обратила внимание? Оказалось, не показалось: Марта знает. Как? Откуда? У меня теперь другая фамилия, я думала, всё надежно скрыто. А она угрожает открыть мою тайну в том случае, если я пойду жаловаться.

– Откуда ты узнала? – спрашиваю я, хотя боюсь ответа.

– Никому не скажу, – удивительно ровно произносит она. – Пока ты первая не пойдёшь жаловаться Сюзетт.

Я злюсь на нее и боюсь одновременно. Шантаж – мерзость, но что делать? Если Сюзетт узнает, она не станет молчать; это разнесётся по округе, и дети… Нет, дети не должны этого узнать. Пока не вырастут, пока не поймут.

– Ладно, – выдавливаю я. – Я не скажу Сюзетт.

– Тогда хорошо, – говорит она коротко и уже не дрожащим голосом. – Мы поняли друг друга.

Она пронзает меня взглядом, будто меряет на прочность, затем стремительно проходит мимо, толкая плечом, направляясь к лестнице. Я следую за ней, чтобы убедиться, что она не исчезнет с другим «сувениром». Только когда она поворачивает ручку входной двери, я замечаю, что у неё трясутся руки.