Текст книги "Горничная наблюдает (ЛП)"

Автор книги: Фрида МакФадден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Глава 12.

– Ты был сегодня у Сюзетт? – спрашиваю я как можно небрежнее, пока Энцо чистит зубы. Если уж стараться не выглядеть ревнивой женой, то лучшее время для подобных разговоров – именно во время чистки зубов. Непринуждённее не придумаешь, правда?

Он останавливается на мгновение, встречается со мной взглядом, а потом снова двигает щёткой.

– Да. Я помогал ей во дворе. Дал пару советов по садоводству. Как и обещал.

– Ты мне не сказал, что собираешься к ней.

– А обязательно каждый раз говорить тебе, куда я иду? – спокойно парирует он, сплёвывая в раковину.

Я смотрю на этот жест и вдруг вспоминаю, сколько раз он видел, как я плюю зубной пастой в раковину – тысячи. А вот сколько раз он видел, как это делает Сюзетт? Ни разу.

– Было бы неплохо, – говорю я, – если бы ты хотя бы упоминал, где будешь работать в выходные. Разве выходные – это не время для семьи? Разве ты сам не всегда так говоришь?

Он бросает на меня раздражённый взгляд.

– Милли, это моя работа. Нам нужны деньги. Что не так?

– Она тебе платит?

Он не отвечает. А значит, ответ очевиден.

– То есть ты пошёл к ней в воскресенье. И бесплатно. Что это за работа такая?

Энцо полощет рот, сплёвывает, на этот раз с заметным раздражением, и поднимает на меня взгляд.

– Милли, она уже нашла мне два новых клиента. Она помогает мне. Она помогает нам. – Он разводит руками. – Как, по–твоему, мы будем платить за этот дом?

Это, чёрт возьми, справедливое замечание. В нашем деле всё держится на сарафанном радио, а Сюзетт может стать хорошей связью.

Он выдыхает и чуть опускает плечи.

– Слушай, прости, что не сказал, куда пошёл. Просто… Ты ушла с Нико, а Ада, как всегда, сидела с книгой. Вот я и подумал, что сейчас самое время сходить к ней – всё равно было свободное время.

И снова он прав. Всё, что он говорит, звучит разумно. Энцо всегда был рядом с семьёй, как бы ни был занят. Он участвовал во всех чаепитиях с плюшевыми игрушками, когда Ада была маленькой. Даже я не выдерживала эти бесконечные посиделки с медвежатами, но он высиживал их с улыбкой. Разговаривал разными голосами от имени игрушек – и все, разумеется, с итальянским акцентом.

– Извини, – говорю я. – Я знаю, ты просто стараешься развить свой бизнес. Я не хотела тебя задеть.

Он улыбается, становится чуть мягче.

– Это так мило, когда ты ревнуешь. Ты ведь почти никогда не ревнуешь.

Забавно, но это правда. Женщины часто флиртовали с ним, но я всегда ему доверяла. Не понимаю, почему именно Сюзетт сумела так меня зацепить. Тем более, она замужем. Сомневаюсь, что она ждёт, когда мой муж соберется сбежать к ней.

– Мне очень жаль, – говорит Энцо. – Ты меня прощаешь?

Я не отвечаю сразу. Он делает шаг ко мне и целует – мягко, его дыхание со вкусом мяты. Как и всегда, остатки моей злости испаряются. Мне никогда не удавалось долго сердиться на него.

– Мама! Папа! – раздаётся из–за двери радостный крик Нико. – Малыш Киви линяет! Вы должны это увидеть! Скорее идите сюда!

Ничто не убивает романтику быстрее, чем весть о линьке богомола в собственном доме. Мы с Энцо переглядываемся.

– Позже, Нико! – кричит Энцо. – Я разговариваю с мамой. У нас… важный разговор. Потом, хорошо?

– Когда? – не унимается Нико за дверью.

Энцо вздыхает, смиряясь с неизбежным.

– Минутку, – говорит он, подмигивая мне. – Хочешь посмотреть на линьку?

– Я пас, спасибо.

– Но… – он смотрит на дверь, потом снова на меня. – У нас всё хорошо?

Я колеблюсь всего мгновение.

– Да.

– Тогда отныне, – говорит он, – я буду говорить тебе, когда пойду к Сюзетт. Обещаю.

– Тебе не нужно, – отвечаю быстро. – Я тебе доверяю.

И это правда. Я ему полностью доверяю.

Но вот Сюзетт – нет.

Глава 13.

Мои глаза распахиваются посреди ночи. Снова этот скребущий звук.

Я не слышала его уже несколько ночей и надеялась, что дом наконец перестал «оседать» – или что бы там ни издавало этот ужасный шум. Но нет. Он всё ещё здесь. Всё такой же громкий, всё такой же зловещий.

Я поворачиваю голову и смотрю на часы на тумбочке. Два часа ночи. Почему, чёрт возьми, в нашем доме в два часа ночи раздаётся этот скрежет?

Я задерживаю дыхание и прислушиваюсь, стараясь уловить каждую деталь. Не похоже на животное. Не думаю, что у нас в стенах завелись крысы. То есть… очень надеюсь, что нет. Звук скорее похож на…

Будто кто–то оказался в ловушке и пытается выбраться.

Слова Дженис до сих пор крутятся у меня в голове. «Должно быть, всё из–за того, что внутри». Что–то не так с этим домом. Внутри этого дома. Что–то, что отпугивало всех, кто приходил его посмотреть.

Я не могу перестать об этом думать. Это сводит меня с ума.

Энцо спит рядом, ровно, глубоко, с чуть приоткрытым ртом. Шум, похоже, недостаточно громкий, чтобы его разбудить. Хотя, если уж быть честной, он бы не проснулся даже от звуков трубы рядом с ухом.

Если я разбужу его, он явно не обрадуется. Он ведь говорил, что ему завтра рано на работу – сорок минут езды в одну сторону. Но, с другой стороны, он ведёт себя так, будто я всё это выдумываю. Кажется, только я одна слышу этот звук.

Наконец я выползаю из–под одеяла. Спать под этот скрежет невозможно. Придётся выяснить, что это.

В коридоре за спальней темно. Я задерживаю пальцы на выключателе, раздумывая, стоит ли включать свет. Не хочется разбудить всех, но и падать с лестницы не входит в мои планы.

Как бы мне ни нравилось пространство в этом доме, меня пронзает лёгкая ностальгия по нашей маленькой квартире в Бронксе – там, повернувшись на сто шестьдесят градусов, ты уже видишь всё вокруг. А здесь – слишком много теней, слишком много углов. Слишком много мест, где можно спрятаться.

Мои глаза уже привыкли к темноте, и я решаю идти без света. Осторожно пробираюсь по коридору к лестнице. Шум доносится снизу. Я уверена.

– Эй? – зову я, спускаясь.

Ответа нет. Конечно.

Я бросаю взгляд в сторону спальни. В два часа ночи, на первом этаже, раздаётся скрежет, который звучит почти как человеческий. И я собираюсь идти туда одна?

Может, стоит разбудить Энцо? Пусть сам услышит, раз утверждает, что я всё придумываю. Но я уже знаю, что он скажет: «Дом просто проседает, Милли. Иди спать». Он перевернётся на другой бок – и заснёт.

Да и зачем мне мужчина, чтобы осмотреть собственный дом? Всё будет в порядке. В любом случае, источник шума где–то рядом.

Я хватаюсь за перила. В ту же секунду звук становится громче – настолько, что у меня по спине бегут мурашки. Как будто это движется ко мне.

Нет. Всё. Хватит. Я возвращаюсь. Пора разбудить Энцо. Если он не слышит этот звук, пусть проверит слух.

Но едва я успеваю повернуться, всё внезапно замирает.

Я стою неподвижно, затаив дыхание. Тишина. Полная, плотная, как ватное одеяло.

Не знаю, что чувствую – облегчение или разочарование. Радость, что этот кошмарный скрежет прекратился? Или злость, что теперь я не смогу понять, откуда он исходил?

Я всё равно продолжаю спускаться. Медленно, ступенька за ступенькой, пока не оказываюсь внизу.

Первый этаж окутан тишиной. Я прищуриваюсь, различая смутные очертания мебели в тенях. Взгляд мечется по углам, по стенам, по потолку.

Наконец я тянусь к выключателю и щёлкаю им.

Пусто.

Здесь никого нет.

Наверное, не стоит удивляться. И всё же...

Шум был. Я слышала его. И как только я начала спускаться, он прекратился.

Может ли быть, что тот, кто его издавал, услышал мои шаги и затаился?

Нет, конечно, нет.

Как говорит Энцо, это, наверное, просто просадка дома. Что бы это ни значило.

Глава 14.

– Мама.

Я помешиваю томатный соус в кастрюле, а на сковороде подрумяниваются баклажаны. Угадайте, что я готовлю? Пасту алла норма. Я нашла полдюжины рецептов в интернете и выбрала тот, у которого были самые восторженные отзывы. Потом поехала за покупками – в тот хороший супермаркет на другом конце города. Я действительно стараюсь. Если это блюдо не заставит Энцо пустить хотя бы слезу, я буду разочарована.

– Мама, мама, мама, мама, мама, мама!

Я откладываю ложку и поворачиваюсь. Нико явно не справляется с ролью «терпеливого». На нём всё те же джинсы и футболка, в которых он был на тренировке в младшей лиге, хотя я просила переодеться – одежда грязная. Но иногда приходится выбирать, за что сражаться.

Он в команде всего две недели, а тренер уже сказал, что Нико – один из лучших игроков. Мне особенно понравилось, как остальные ребята подбадривали его, когда он выходил на биту.

– Мама, – взъерошенные чёрные волосы Нико падают ему на глаза. – Где папа? Он сказал, что будет тренироваться со мной сегодня вечером.

– Может, он имел в виду после ужина?

Нико выпячивает нижнюю губу.

– Но я хочу сейчас потренироваться! Папа сказал, что покажет мне, как бросать кручёный мяч!

Я поднимаю брови.

– Он это умеет?

– Да! Прекрасно умеет! Думаешь, он летит направо, а потом – бац! – уходит налево, потом вверх, потом вниз, а потом снова направо!

Не уверена, что такой бросок вообще существует. Но Нико боготворит своего отца до такой степени, что, наверное, верит – Энцо может заставить мяч вернуться назад во времени, если захочет.

Ада такая же. Оба ребёнка считают, что Энцо ходит по воде. А я – просто мама, которая готовит посредственную итальянскую еду. И это нормально. Быть обычной – всегда было моей несбыточной мечтой, и я рада, что достигла её. Если мои дети считают меня скучной – прекрасно.

– Уверена, он скоро вернётся домой, – говорю я. – А ужин будет примерно через полчаса.

Нико морщит нос.

– Что ты делаешь?

– Это любимое блюдо твоего отца – паста алла норма.

– Можно мне вместо этого макароны с сыром?

Если бы Нико выбирал сам, он ел бы макароны с сыром на завтрак, обед и ужин. Ада – тоже.

– Ладно, оставлю тебе спагетти с маслом и сыром.

Нико довольно кивает.

– Можно я потренируюсь во дворе до ужина?

– Конечно, – отвечаю я, радуясь тому, что он с готовностью идёт тренироваться сам.

Он мчится на задний двор, явно решив испачкаться как можно сильнее до ужина.

А я возвращаюсь к пасте.

В рецепте сказано обжаривать баклажаны до золотистой корочки. Но они не подрумяниваются. Только размягчаются и разваливаются. Не понимаю, что я делаю не так – готовлю я ведь неплохо.

Как будто не могу приготовить блюдо, которое действительно понравится Энцо. Хотя, если честно, ему всегда нравилось то, что я готовила. Каждый раз, когда мы садимся за стол, и он видит приготовленные мной блюда, он тут же наклоняется и целует меня в щёку. Маленький ритуал благодарности, даже если ужин – простая курица с рисом.

Но я ни разу не видела, чтобы он так реагировал на блюдо, как вчера – на то, что было приготовлено в доме у Сюзетт.

Что я делаю не так? Почему этот чёртов баклажан просто не потемнеет?

Бабах!

Я резко поднимаю голову от плиты, услышав звон стекла. Этот звук я узнаю мгновенно – Нико разбивает вещи с завидным постоянством.

Он влетает в кухню, сжимая бейсбольную биту.

– Мам, – говорит он с виноватым видом. – Со мной произошёл несчастный случай.

Какой сюрприз.

Я иду за ним на задний двор, ожидая увидеть разбитое окно в одной из наших спален. Но всё оказывается хуже. Окно разбито – только не в нашем доме.

Он разбил окно у Сюзетт. Прекрасно.

Нико опускает голову.

– Прости, мама.

– Не передо мной извиняйся, – отвечаю я. – Скажешь это миссис Лоуэлл.

Хотя, возможно, извиняться придётся мне самой. Сюзетт не из тех, кто спускает подобное с рук.

Это плохо. Очень плохо. Я даже не представляю, как мы заплатим за это разбитое окно.

Пока я веду Нико к соседнему дому, он идёт так, будто я тащу его на электрический стул. Мне и самой это не по душе, но он явно драматизирует. Учитывая, сколько раз он уже что–то разбивал, пора бы привыкнуть извиняться.

Но, когда мы подходим ближе, я слышу голоса, доносящиеся с заднего двора. Женский и мужской. И это не Сюзетт с Джонатаном.

Я узнала бы этот акцент где угодно. Мой муж снова у Сюзетт.

Что Энцо делает у неё вечером? Особенно после того, как уверял, что больше не пойдёт к ней без предупреждения.

Я так злюсь, что буквально топаю через лужайку к её двери. Обычно я щепетильна в таких вещах – никогда не хожу по чужим газонам, чтобы не мять траву, ведь Энцо работает с газонами, а я ценю его труд. Но сейчас мне всё равно.

Я нажимаю большим пальцем на дверной звонок. Жду секунду. Нажимаю снова. Потом – ещё раз, для убедительности.

– А можно мне тоже нажать? – спрашивает Нико, горя желанием присоединиться к веселью.

– Действуй.

К тому времени, как Сюзетт открывает дверь, выглядя слегка раздражённой, мы уже успели позвонить в звонок минимум семь раз. Но, увидев её в крошечных шортиках и майке, завязанной так, что обнажается живот, я начинаю жалеть, что вообще её потревожила. Даже из–за разбитого окна.

– Милли, – она бросает на меня раздражённый взгляд, который становится ещё злее, когда она замечает Нико. – Я прекрасно слышала звонок. Одного раза вполне достаточно.

– Энцо здесь? – спрашиваю я.

Раздражение на её лице тут же сменяется улыбкой.

– Да. Он просто помогал мне на заднем дворе.

В этот момент из–за дома появляется Энцо – в джинсах, грязной белой футболке, с руками, покрытыми толстым слоем земли.

– Можно воспользоваться кухонной раковиной? – начинает он, но, увидев меня, замирает. – Милли?

Сюзетт буквально смакует эту драму, но, как бы мне ни хотелось её разочаровать, я здесь не для того, чтобы застать мужа врасплох. У нас дело поважнее. Я кладу руку на плечо Нико и чуть сжимаю его.

– Я разбил ваше окно, – говорит он, виновато глядя вниз. – Мне очень, очень жаль.

– Боже мой! – Сюзетт прижимает руку к груди. – Мне показалось, я слышала, как бьётся стекло!

– Нико, – хмурится Энцо. – Я же говорил тебе быть осторожнее с мячом на заднем дворе, да?

Я поднимаю бровь.

– Ну, он думал, ты собираешься с ним тренироваться.

Теперь уже Энцо выглядит виноватым. Ну что ж, виноват – обещал поиграть с сыном и не выполнил. Девятилетние мальчики воспринимают такие вещи буквально. И если их разочаровать, то последствия бывают… стеклянными.

– Какое это было окно? – спрашивает Сюзетт.

– На втором этаже, – отвечаю я. – Среднее, сбоку.

– О, – она постукивает наманикюренным ногтем по подбородку. – Витраж.

Витраж? Боже. Звучит до ужаса дорого. Я вижу, как у Энцо расширяются глаза – он думает о том же. Мы ни за что не потянем новый витраж.

– А что, если… – осторожно начинаю я, – Нико будет выполнять работу по дому, пока не «отработает» разбитое окно?

Сюзетт явно не в восторге. Её плечи напрягаются.

– Я в этом не уверена.

Мне нужно убедить её. Мы просто не потянем эти расходы.

– Это единственный способ научить его нести ответственность за свои поступки, – говорю я спокойно.

Я смотрю на Энцо в поисках поддержки. Он медленно кивает.

– Да, согласен, – произносит он. – Думаю, моему сыну будет полезно помогать вам по дому, Сюзетт.

– Мне? Помогать? – она скрещивает руки на груди. – Ко мне приходит Марта два раза в неделю!

– А Нико сможет приходить пять раз, – спокойно замечаю я.

Я почти уверена, что Сюзетт сейчас взорвётся, но Энцо вдруг хмурится, его тёмные глаза сужаются.

– Есть причина, по которой вы не хотите видеть моего сына у себя дома?

Сюзетт всплескивает руками.

– Ладно! – раздражённо бросает она. – Он может сделать для меня пару дел по дому.

Впервые с тех пор, как она предложила Энцо научить её садоводству, напряжение рассеивается. Она даже не упоминает о деньгах. Мы не будем платить за витраж, Нико научится ответственности, а Сюзетт, с ребёнком рядом, наверняка перестанет флиртовать с моим мужем.

Кажется, я решила все свои проблемы. А кислое выражение лица Сюзетт – просто приятный бонус.

Глава 15.

Мне поручили доставить миссис Грин домой. У миссис Грин был лёгкий сердечный приступ, и сейчас с ней, вроде бы, всё в порядке – по крайней мере, она чувствует себя как обычно. Но я сомневаюсь, что «как обычно» для неё когда–то означало «вполне здоровая», потому что в госпитале она была рассеянной, да и родственники говорили, что она часто падала. Один из выводов, который я усвоила за время работы в больнице: большинству пожилых людей, живущих в одиночестве, лучше не стоит жить в одиночестве.

А если хотите по–настоящему испугаться – посмотрите, сколько из них всё ещё садятся за руль.

После получения диплома социального работника я работала в разных местах. Сначала – с детьми, но, когда у меня появился собственный ребёнок, мне стало тяжело терпеть те ужасы, которые случались с малышами по вине тех, кому они должны были доверять. Каждую ночь я держала Аду на коленях и рыдала, вспоминая то, что видела за день. Это меня разрывало.

Энцо первый понял, как эта работа на меня влияет, и однажды нашёл вакансию социального работника в больнице. Я подала заявление – и это было лучшее, что со мной случилось. Я теперь в основном работаю с пожилыми, и им моя помощь нужна не меньше, чем детям, но домой я езжу уже без постоянных рыданий в машине.

Миссис Грин лежит на больничной койке – крошечная женщина девяноста одного года, с пушистыми седыми волосами, аккуратно заправленными под плечи ночной рубашки, принесённой из дома.

– Здравствуйте, миссис Грин, – говорю я. – Вы меня помните? Я – Милли, ваш социальный работник.

Она улыбается мне и отвечает, на ее взгляд, очевидным утверждением:

– Ты пришла вынести мусор? Ведро уже переполнилось.

Я показываю на грудной значок. Повышаю голос, потому что в карте у неё стоит пометка «плохо слышит».

– СОЦИАЛЬНЫЙ РАБОТНИК, – произношу я громко, чтобы она точно поняла.

Она понимающе кивает и говорит:

– А пол ты тоже можешь помыть?

– Нет, – качаю я головой и ещё выразительнее указываю на значок. – Я ВАШ СОЦИАЛЬНЫЙ РАБОТНИК. Я ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ ПОМОЧЬ ВАМ ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ!

Она указывает на груду одежды на маленькой тумбочке.

– А можешь сложить мою одежду?

Я, по сути, пришла сюда не прибирать за ней, но видно же, что она этого хочет. Может, если я аккуратно сложу вещи, она начнёт мне доверять. Да и сама мысль об аккуратной стопке ночных рубашек мне не чужда – представляю себя в девяносто один год в удобной пижаме круглыми сутками, и это не кажется мне таким уж плохим вариантом жизни. (К тому времени, разумеется, Энцо всё ещё будет таскать диваны.)

Полы я не мою, так как швабры у меня нет. Но за гору ночных рубашек я берусь, складывая их в аккуратную стопку. Миссис Грин, как выясняется, из тех людей, кто любит носить ночные рубашки. И, честно говоря, идея никогда больше не вытаскивать из шкафа бюстгальтеры мне нравится.

– Эй! – вдруг кричит она.

– Я складываю вашу одежду, миссис Грин! – говорю я как можно громче.

Она ахает и восклицает:

– Ты крадёшь мои вещи! – Она нажимает красную кнопку вызова медсестры и кричит: – Воровка! Воровка! Вызовите полицию!

Моё сердце подпрыгивает в груди. Как так – обвинить меня в краже, когда я всего лишь делаю то, о чём она просила? Я бросаю одежду обратно и поднимаю руки, чтобы явно показать: у меня нет намерений что–то присвоить себе из ее вещей.

Через секунду в палату вбегает старшая медсестра этажа – Донна, крепкая женщина с лонг–айлендским акцентом и идеальным пучком на голове. К этому моменту миссис Грин уже во весь голос кричит, что я украла её вещи. Донна берёт ситуацию под контроль, пытается успокоить пациентку. Это занимает минуту или две, и только когда я включаю на телевизоре какую–то передачу о рождественских колядках (хотя на дворе уже весна), миссис Грин, кажется, успокаивается.

А я – на грани нервного срыва.

Донна выводит меня в коридор. У меня ещё дрожат колени. Она спокойно спрашивает:

– Ты в порядке, Милли?

– Я… я ничего не крала, – шепчу я.

– Конечно, нет, – говорит Донна, снимая стетоскоп с шеи. – У неё деменция. Это указано в ее истории болезни.

Для Донны болезни пациентов это не более чем диагнозы в больничных карточках. Но для меня нет. Я непосредственно взаимодействую и контактирую с больными стариками и хорошо понимаю все их страдания. Да и десять лет тюрьмы за убийство в целом меняют взгляд на мир.

Я не буду вдаваться в подробности, но, если кратко: когда я была подростком, однажды к моей лучшей подруге пришёл парень и попытался изнасиловать её. Я застала их и ударила его пресс–папье по голове. Он не остановился, и я ударила ещё. И ещё. В конце концов он перестал дышать.

Родители парня были богаты и решили, что за убийство их сына меня нужно наказать, хотя он был насильником. Хороший адвокат мог бы помочь мне, но у меня был государственный защитник, и тот оказался не очень. Меня признали виновной в непредумышленном убийстве и приговорили к десяти годам.

Я не рассказываю об этом всем подряд. Хотя не жалею, что защитила подругу, своим сроком за решёткой я, мягко говоря, не горжусь. Но когда эта больница нанимала меня – за пару месяцев до нашего переезда на остров – я была вынуждена рассказать администрации правду. Боялась, не передумают ли они после этого взять меня на работу, но всё же взяли. Социальных работников хронически не хватает.

Тем не менее, эта история до сих пор вызывает у меня паранойю. На прошлой работе в больнице пропали какие–то вещи, и единственной, кого вызвали на допрос в полицию, была я. Не то чтобы меня арестовали, но всем было ясно: из–за моего прошлого меня подозревали в первую очередь, на меня смотрели куда пристальнее, чем на других.

А теперь я ловлю себя на мысли: Донна тоже так на меня смотрит? Думает ли она, что я действительно что–то украла из палаты миссис Грин? Знает ли она?

– Милли, – говорит Донна.

Мой лоб покрывается холодным потом.

– Да?

– Ты очень бледная. Тебе стоит присесть.

Она подхватывает стул и подставляет его вовремя – ноги у меня подкашиваются. Донна велит наклониться, чтобы голова оказалась между колен, а сама уже достаёт автоматический тонометр.

– Ты обедала? – спрашивает она.

– Угу, – выдыхаю я.

– Выглядишь так, будто тебя вот–вот стошнит. Давай, я проверю твое давление.

Она настаивает, хотя я уверена, что дело не в давлении. Я просто до смерти боюсь, что она знает о моём прошлом. О том, что я – бывшая убийца. А бывают ли бывшие убицы?

Манжета обхватывает мой левый бицепс, начинает сжиматься, потом ослабевать – и так несколько раз. Донна тихо ругается себе под нос, пока наконец не получает показания.

– Ух, ты, – произносит она.

Это не та реакция, которую хочется услышать после любого медицинского обследования.

– Что?

– У тебя высокое давление. Очень высокое.

– Серьёзно?

– Да. Когда ты в последний раз была у врача?

Честно говоря, к врачам я не хожу. Раньше, до перевязки труб, часто наведывалась к гинекологу, но теперь, когда вопрос с деторождением закрыт, особого смысла не вижу. В последний раз была у врача, наверное, года три назад. Иронично, правда? Работаю в больнице, постоянно среди докторов – и всё равно не нахожу времени для себя.

– Наверное, я просто нервничаю, – говорю я. – Вероятно, это из–за тревожности.

– Давление у тебя довольно высокое, Милли. Тебе стоит показаться врачу.

Отлично. Ещё одно дело в мой бесконечный список.

– Это настолько серьёзно?

– Нет, – отвечает она, а потом добавляет: – То есть нет… если тебе всё равно, случится ли у тебя инфаркт или инсульт.

Я закатываю глаза. Это же преувеличение. Она слишком критична. Я ещё не доросла до того возраста, когда меня может хватить инфаркт или инсульт. Я в хорошей форме. Мне сейчас точно не до того, чтобы ходить по врачам и заниматься лечением. Это просто стресс. Наверняка всё из–за переезда. И потом – прошлой ночью я снова проснулась от этого странного скребущего звука где–то в доме. К счастью, он прекратился, прежде чем я успела выяснить, откуда он.

Я уверена: как только всё немного уляжется, давление само по себе придёт в норму.

Перевод канала: t.me/thesilentbookclub

Назад к карточке книги "Горничная наблюдает (ЛП)"