Текст книги "Горничная наблюдает (ЛП)"

Автор книги: Фрида МакФадден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Глава 16.

Сегодня после ужина Энцо помогает мне убирать со стола. Он довольно неплохо справляется с этим – по крайней мере, научился после нескольких лет моих язвительных комментариев. Теперь он просто молодец: приносит тарелки и стаканы на кухню, даже не дожидаясь, пока я попрошу.

– Ещё один восхитительный ужин, – заявляет он, опуская пару тарелок в посудомоечную машину.

Я смотрю на тарелку в своей руке. Это тарелка Нико, и к блюду он почти не прикасался. Сегодня я не была в настроении выслушивать жалобы, поэтому приготовила проверенные макароны с сыром – три его любимых ингредиента: лапша, масло и тонна сыра. Обычно он ест их с аппетитом, как лошадь.

– С Нико всё в порядке? – спрашиваю я. – Он не съел макароны с сыром.

– Может, он плотно пообедал?

– Может быть…

– Или ему просто надоели макароны с сыром?

– Никогда.

Он ухмыляется:

– Может, он съел мух Малыша Киви.

Этот ужасный богомол снова перелинял. С каждой линькой он становится всё больше – и, на мой взгляд, уже слишком. Но Нико его обожает. Вчера, вернувшись после работы у Лоуэллов, он даже хотел принести его к столу. Я ему категорически запретила.

Я смотрю на тарелку, борясь с искушением доесть остатки. Хотя переедать мне не стоит, особенно теперь, когда у меня обнаружились «проблемы со здоровьем». И всё равно я не считаю, что мне нужно идти к врачу. Я посмотрела в интернете – автоматические тонометры, как известно, очень неточны.

– Кстати, – говорю я, – сегодня на работе медсестра измерила мне давление. Я была немного взволнована, и оно оказалось довольно высоким. Она, конечно, раздула из этого целую драму.

Обычно Энцо сочувственно выслушивает мои рассказы о работе, но сейчас он смотрит с неодобрением:

– Почему у тебя высокое давление?

– Не знаю. – Я выбрасываю макароны в измельчитель и ставлю тарелку в посудомоечную машину. – Давай помоем посуду.

– Но посудомойка ещё не полная.

– Знаю, но завтра придет Марта. Хочу, чтобы всё было чисто до её прихода.

Он чешет подбородок:

– Не понимаю. Зачем мы моем посуду перед приходом горничной? И перед ужином ты ещё пылесосила.

– Я просто хочу, чтобы было всё чисто.

– Но она же приходит убирать! – Он качает головой. – Может, поэтому у тебя и давление высокое?

– Как скажешь, – бормочу я. – Оно не такое уж и высокое.

– Ты сказала: «очень высокое».

– Нет, я сказала: «довольно высокое». – Я пытаюсь протиснуться к посудомойке. – Может просто закончим с посудой?

Энцо открывает отсек для моющего средства, засыпает порошок, захлопывает и запускает цикл. Закончив, поворачивается ко мне, скрестив руки на груди:

– Ладно, теперь посудомойка запущена, и больше нет оправданий. Можем обсудить твоё давление.

– О боже, – я закатываю глаза. – Я бы ничего не говорила, если бы знала, что ты придашь этому столько значения.

– Почему мне не придавать этому значение? Ты моя жена, я хочу, чтобы ты была здорова.

– Это… мило, наверное, – признаю я. – Но ты всё преувеличиваешь. Я просто перенервничала – вот и всё.

– Хорошо. Тогда сходи к врачу и проверься.

– Но…

– Ты никогда не ходишь к врачу, Милли, – отмечает он.

– Ты тоже. А ты даже старше меня.

Он уже готов возразить, но плечи опускаются.

– Ладно. Мы оба пойдём к врачу. Хорошо?

Ладно. Всё ясно. Он будет пилить меня, пока я не соглашусь, так что я схожу к врачу и проверю давление, но я уверена, что всё в порядке.

– Кроме того, – добавляет Энцо, – нам стоит оформить друг на друга полисы страхования жизни.

Мне сразу не нравится, куда клонит разговор. Само по себе думать о враче мне уже тяжело, а теперь ещё и это.

– Полисы страхования жизни? Я не разбираюсь в этом. Зачем нам это?

– Почему бы и нет? – Он смотрит в окно, где виден просторный дом Лоуэллов. – Если со мной что–то случится, ты останешься одна с детьми. Тогда тебе очень понадобятся страховые деньги.

Я закрываю глаза. Не хочу даже представлять, что его может не стать. Это немыслимо.

– Ладно, тогда застрахуй свою жизнь.

– И тебе тоже стоит.

– Чтобы ты получил вознаграждение, если я умру?

Он поджимает губы:

– Милли, ты же понимаешь, это не ради меня. Это ради детей. Чтобы у них была крыша над головой. Мы и так едва справляемся с ипотекой.

Он прав. У многих семей с детьми есть такие полисы. Несколько лет назад мы об этом говорили, но сама мысль о смерти кого–то из нас оказалась невыносимой – и мы всё отложили.

Не знаю, повышено ли у меня сейчас давление, но ощущается именно так.

– Я знаю, это неприятно, – говорит Энцо, беря меня за руку. – Я бы не хотел тебя потерять. Но это наша ответственность.

– Да, верно.

– И потом, – добавляет он, – Сюзетт порекомендовала отличного страхового агента. Я мог бы позвонить ему завтра.

А вот и разгадка. Конечно, за этим стоит Сюзетт.

– Значит, одиннадцать лет нам не нужно было страхование жизни, – говорю я. – Но стоит Сюзетт обмолвиться словом – и завтра мы уже звоним этому парню?

– Милли, – лицо Энцо слегка краснеет, хотя на его оливковой коже это почти незаметно. – Я просто стараюсь позаботиться о семье, если вдруг со мной что–то случится.

– Ладно. Хорошо!

Господи, почему он заставляет меня чувствовать себя виноватой? Страхование жизни – важная вещь, да. Но я не хочу торопиться, тем более, когда у нас нет лишних денег.

В конце концов, я ведь не собираюсь умирать завтра.

Глава 17.

– Мама, ты умираешь?

Ада задаёт мне этот вопрос, когда я желаю ей спокойной ночи. Она лежит в своей односпальной кровати, одеяло с собачками натянуто до подбородка, маленькое лицо сморщено от беспокойства. Ада всегда слишком много переживает. Эта девочка будто несёт на своих плечах всю тяжесть мира. Даже в детстве она тревожилась из–за всего – особенно из–за Нико. Стоило ему заплакать, как она тут же начинала плакать сама.

– Я не умираю! – говорю я, убирая прядь чёрных волос с её лба. – Почему ты так подумала?

– Я слышала, как вы с папой говорили об этом.

Прекрасно. В нашей старой квартире мы знали, что дети слышат сквозь стены, которые были тонкими, как бумага. Но почему–то мы решили, что в этом большом доме всё будет иначе. Но, похоже, нет – они всё равно слышат всё.

– Я не умираю, – уверяю я ее.

– Тогда зачем вы страхуете жизнь?

Отличный вопрос. Ответ «на случай смерти» звучит неправильно, хотя технически – точный.

– Просто на случай какой–нибудь странной, совершенно неожиданной и непредвиденной аварии. Но этого не произойдёт.

– А ведь может.

У Ады появляется та же складка между бровями, что и у Энцо, когда он волнуется. Она очень на него похожа – глаза, нос, оттенок кожи, густые чёрные волосы, – но у нее не его характер. И, честно говоря, к лучшему ли или к худшему, на меня она тоже не особенно похожа. Она из тех детей, про которых думаешь: откуда ты вообще взялась? Может, унаследовала что–то от бабушек или дедушек. Может быть от моей мамы? Мы с моей мамой чужие, но тревожность у неё всегда зашкаливала.

Интеллект Ады – тоже загадка.

– Ада, – я забираюсь к ней в кровать и сворачиваюсь калачиком рядом с её тёплым телом. Через пару лет она уже не позволит мне этого делать, так что пока буду наслаждаться моментом. – Я буду жить долго. Наверное, даже увижу, как у тебя появятся дети. А может, и как у твоих детей появятся дети. А твой отец… Ну, он, скорее всего, будет жить вечно.

Если в мире и есть кто–то бессмертный – так это Энцо.

– Тогда зачем вам страхование жизни?

Этот разговор можно вести до утра.

– Ада, – вздыхаю я, – перестань волноваться и ложись спать.

Она ёрзает под одеялом.

– Папа придёт?

Сейчас обоим нашим детям нужно, чтобы оба родителя пожелали им спокойной ночи, прежде чем они смогут заснуть. Эта рутина и трогательная, и изматывающая. После Ады я пойду к Нико. Энцо, наверное, уже там. Мы просто поменяемся.

– Обязательно зайдет к тебе после меня, – говорю я.

Она улыбается. Как бы ни было неприятно это признавать, Ада – папина дочка с самого рождения. Помню, когда она была совсем крошкой, могла кричать два часа подряд, пока Энцо не приходил с работы и не брал её на руки – и тогда она мгновенно затихала. Так что если кто–то и способен её успокоить, то только он.

Когда я захожу в комнату Нико, ожидаю увидеть их вдвоём – может, кормят богомола мухами или ещё что–то в этом роде. Но Энцо в комнате нет. Нико один. Свет уже погашен, но глаза всё ещё открыты.

– Устал? – спрашиваю я.

– Вроде того.

Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть его лицо в темноте. Он тоже похож на Энцо, хотя, пожалуй, из двоих наших детей больше похож на меня – что, впрочем, ни о чём не говорит. Мы назвали его Николасом в честь отца Энцо.

– Всё в порядке?

– М–м–хм.

Нико держит богомола прямо у изголовья кровати. Через сетчатый вольер его трудно разглядеть, но, когда я наконец различаю длинное тонкое тело, вижу, как маленькие лапки трутся друг о друга. Выглядит так, будто это существо что–то замышляет.

Я знаю, что мальчишки любят насекомых, но зачем кому–то держать подобное у кровати? С ним не всё в порядке?

Нет. С Нико всё в порядке. Он самый уравновешенный и счастливый ребёнок на свете. Все его обожают.

Меня всё же передёргивает, когда я наклоняюсь, чтобы поцеловать его в лоб. Завтра поговорю с ним о том, чтобы переставить этот вольер подальше. Может, хотя бы в другую комнату.

– Спокойной ночи, – говорю я ему.

– Спокойной ночи, мама, – сонно отвечает он.

Отходя от кровати, я бросаю взгляд в окно. Сегодня почти полная луна, и она ярко освещает наш идеально подстриженный задний двор. К лету, держу пари, у нас будет самый красивый двор в округе. Энцо об этом позаботится.

Но внимание вдруг притягивает нечто за забором.

Двор Лоуэллов.

Я думала, Энцо дома, желает детям спокойной ночи, как и я. Но нет – его дома нет. Почему–то он на заднем дворе у соседей. И, похоже, не работает. Стоит рядом с Сюзетт и разговаривает.

Я некоторое время наблюдаю за ними из темноты спальни сына. Всё может быть совершенно невинно. В конце концов, они соседи и вместе возились во дворе. Но что–то не даёт покоя. Уже десять вечера. Что он там делает?

Он её не трогает. Не целует. Просто разговаривает с ней. Но всё равно – что–то не так.

Я не могу избавиться от ощущения, что Энцо от меня что–то скрывает.

Глава 18.

Шесть утра. Кто–то ломится в наш дом.

На этот раз это не тот скребущий звук, что я уже слышала несколько раз, пытаясь понять его источник. Я убедила себя, что где–то внизу ветка царапает окно, но сейчас – совсем другое. Громкие шаги. Хлопанье двери. Звуки, от которых я сажусь в постели, хотя мой муж рядом всё ещё мирно посапывает. Наш район считается безопасным. Здесь не должно происходить ничего подобного.

Громкий стук снизу заставляет меня вздрогнуть. Что это? Вторжение в дом? Если да – что нам делать? У нас нет оружия. Когда–то Энцо держал пистолет, но после рождения Ады избавился от него – боялся за безопасность ребенка.

Придётся звонить в 911 и надеяться, что они приедут быстро.

Энцо крепко спит, не подозревая о «нападении». Вчера он лёг так поздно, что я так и не успела спросить, о чем он говорил с Сюзетт на заднем дворе. Но сейчас это последнее, о чём я думаю.

Я сильно трясу его за плечо.

– Энцо, – шиплю я. – Кто–то вломился в дом. Я вызываю полицию.

– Чего? – он трёт глаза, голос с утренней хрипотцой. – Кто–то вломился в наш дом?

– Разве ты не слышишь?

Он замирает, прислушивается.

– Марта? Нет?

– Марта? – я едва не вскрикиваю. – Как Марта оказалась у нас в шесть утра? Как она вообще могла войти?

– Я дал ей ключ.

Я уставилась на него в ужасе.

– Ты дал ей ключ? Зачем?

– Чтобы не будила тебя, когда приходит убирать, – стонет он, откидываясь на подушку. – Спи, Милли.

И тут я слышу внизу пылесос. Ладно. Он прав. Грабители не пылесосят гостиную. Значит, это действительно Марта.

Но даже зная, что нас не грабят, я не могу заснуть. Сердце всё ещё колотится. Я встаю и иду в душ. День можно начать раньше – всё равно скоро поднимать Нико, а он вечно не хочет вставать.

Через полчаса я спускаюсь вниз, свежая, одетая, с мокрыми волосами. Хочу взять банан на кухне и не мешать Марте, когда она убирает. Она, как правило, очень аккуратна.

Но на кухне её нет.

Она стоит у нашего стола в углу гостиной – не убирает, а роется в одном из ящиков. Я несколько секунд просто смотрю на неё, не веря своим глазам. Что, чёрт возьми, она делает? Я никогда не рылась в чужих ящиках, убирая дома клиентов.

– Марта? – наконец произношу я.

Она поднимает голову. Я плохо её знаю – мы с ней почти не разговаривали, не считая тех редких слов, которыми мы перебросились друг с другом – но виноватое выражение на лице ни с чем не спутаешь. Правда, она быстро берёт себя в руки.

– Мне нужно было оставить вам записку, – спокойно говорит она. – Искала ручку и бумагу. У нас почти закончился чистящий спрей.

У нас? Возможно, так и есть. Но я готова поспорить, что ей были нужны не ручка и не бумага.

Марта возвращается на кухню. А я стою посреди комнаты, всё ещё переваривая увиденное. Она рылась в моих ящиках – в моём доме. Это уже перебор. И пусть Сюзетт её рекомендовала, что–то в этой женщине мне никогда не нравилось. Жаль, что избавиться от неё будет непросто.

Но как вообще уволить человека? Да, я знаю, как это бывает, – со мной так поступали, – но сердце всё равно колотится, и давление явно подскакивает.

Я уже собираюсь сесть на диван, чтобы всё обдумать, но не выходит. Хорошо, что я в тапочках: перед диваном весь пол усеян битым стеклом. Только теперь я замечаю, что ваза с журнального столика опрокинута. Цветы валяются на полу, повсюду – осколки.

Отлично. Ещё одна причина уволить Марту.

Я шагаю на кухню, стараясь не наступить на стекло. Странно, что я не услышала звук бьющегося стекла. На кухне Марта спокойно протирает столешницу, распыляя спрей, который, кстати, еще не закончился.

– Марта, – говорю я, сдерживая раздражение. – Ты могла бы предупредить, что по полу разбросано стекло.

Она даже не поднимает головы.

– Какое стекло?

– Ваза. С журнального столика. Ты её опрокинула, и она разбилась. Повсюду осколки.

Марта наконец откладывает губку и смотрит на меня своими тускло–серыми глазами.

– Я не разбивала никакой вазы. Я ещё даже не начинала убираться в гостиной.

Серьёзно? Сначала она роется в моих ящиках, теперь отрицает очевидное. Не верю, что это та самая женщина, которую хвалила Сюзетт.

– Марта, – говорю я резко, – если ты что–то сломала, просто скажи. Я не собираюсь брать с тебя деньги, но хотя бы признай.

Она моргает и спокойно отвечает:

– Я ничего не ломала. Но если бы ломала, призналась бы.

– Тогда кто это сделал? – вспыхиваю я. – Ваза что, сама упала и разбилась?

Невероятно. Я тоже когда–то разбивала посуду, когда убиралась. Но всегда признавалась – врать смысла нет. А она упорно стоит на своём.

И тут за спиной раздаётся голос:

– Что здесь происходит, дамы? Что за крики?

Энцо стоит у входа на кухню. Похоже, я всё–таки кричала. Мне казалось, что нет, но я чувствую, как пульсирует жилка на виске – так бывает, когда я говорю слишком громко.

Марта упирает руки в крепкие бёдра по обе стороны безупречно белого фартука.

– Мистер Аккарди, не могли бы вы передать вашей жене, что я не разбивала вазу в гостиной?

Вот это да. Теперь она ещё и настраивает моего мужа против меня. Становится все интереснее и интереснее.

– Я нашла её разбитой, когда спустилась утром. Кто же мог это сделать?

Энцо фыркает:

– Похоже, типичная работа Нико.

Конечно, Нико действительно часто что–то роняет или ломает. Но когда это случается, он всегда признаётся. Он не тот ребёнок, который оставит осколки и промолчит. Я знаю его слишком хорошо.

– Это был не Нико, – настаиваю я. – Он всё ещё спит.

Энцо бросает взгляд на часы.

– Ну, ему пора просыпаться.

Прежде чем я успеваю его остановить, он подходит к подножию лестницы и начинает звать сына. Минуту спустя Нико спускается, сонный, с растрёпанными волосами и заспанными глазами.

– Что случилось? – бормочет он, протирая глаза. – Зачем ты меня разбудил?

– Нико, – строго говорит Энцо, – ты разбил вазу в гостиной?

Повисает пауза. Мы все трое смотрим на Нико.

– О, – говорит он наконец. – Да.

Я смотрю на него в изумлении.

– Серьёзно? Почему ты мне ничего не сказал? Я чуть не наступила на стекло.

Он пожимает плечами.

– Ты спала. Ночью я проголодался, спустился за едой, задел стол, и ваза упала.

Отлично. Я знала, что он остался голодным – он ведь не доел ужин. Но всё же меня тревожит, что я не услышала, как что–то упало и разбилось. Что ещё я могу проспать?

– Мог бы хотя бы попытаться убрать, – замечаю я.

– Ты же говорила мне не трогать битое стекло.

Это правда. Но всё равно… Я надеялась, что Нико уже стал чуть более ответственным – особенно теперь, когда он помогает Лоуэллам.

– Марта, – говорит Энцо. – Нам очень жаль, что мы подумали, будто это вы. Очевидно, мы ошиблись.

Он говорит великодушно. А ведь именно я её обвинила. А я слишком хорошо знаю, каково это – когда тебя несправедливо обвиняют. Женщина, у которой я когда–то убиралась, обвинила меня в краже кольца, а потом нашла его за унитазом – и даже не извинилась. Я не хочу быть такой женщиной.

– Мне очень, очень жаль, – говорю я Марте. – Я поспешила с выводами и ошиблась. Надеюсь, ты примешь мои извинения.

Марта молчит.

– И мы уберём стекло, – добавляет Энцо. – Конечно.

Она смотрит прямо на меня своими тускло–серыми глазами.

– Мне не понравилось, что меня заставили почувствовать себя преступницей, – сказала она.

У меня перехватывает дыхание. Почему она так посмотрела на меня, когда сказала «преступница»? Это мне не показалось. Неужели она знает о моём прошлом? О том, что я сидела в тюрьме? Боже, неужели ей рассказала Сюзетт? Та была бы в восторге от такого откровения. Но нет. Она не может знать. У меня теперь другая фамилия, а у Марты нет доступа к моим документам. Просто паранойя.

– Нам жаль, что мы заставили вас почувствовать себя преступницей, – говорит Энцо, не замечая напряжения в её голосе. – Примите наши извинения.

Она наконец кивает и, не говоря больше ни слова, резко разворачивается, возвращается на кухню и снова принимается за уборку.

– Пошли, – говорит Энцо. – Надо убрать стекло, пока дети не спустились.

Меня не покидает раздражение от того, что несмотря на то, что у меня есть горничная, каждое утро мне приходится заниматься уборкой самой. Ирония в том, что, если бы я не обвинила её, Марта, вероятно, уже всё бы прибрала.

Ладно, вазу она не разбивала. Но выражение её лица, когда она произнесла слово «преступница» … Я не смогу его забыть. И ведь я точно видела, как она рылась в ящике стола. Я не верю в её объяснение. Зачем Марта рылась в моих ящиках? Что она искала? Копалась ли она в моём прошлом?

Я не могу избавиться от ощущения, что этой женщине, которую Сюзетт привела в мой дом, нельзя доверять.

Глава 19.

Записаться на приём к новому лечащему врачу оказалось не так просто, как могло казаться. Я обзвонила с полдюжины клиник в округе, но везде отвечали, что новых пациентов не принимают. Честно говоря, я бы уже сдалась, если бы Энцо не спрашивал каждый вечер перед сном, записалась ли я наконец к врачу. Седьмая попытка оказалась удачной: в одной клинике согласились принять меня, но пришлось ждать три недели, чтобы попасть на приём к доктору Судерманн.

И вот я здесь – в халате, застёгивающемся сзади на спине, сижу на холодном смотровом столе и жду, когда доктор войдёт. Давление мне уже измерили, и медсестра лишь удивлённо фыркнула, глядя на показания – ничего обнадёживающего. Теперь я нервно ёрзаю, чувствуя, как сквозняк дует прямо в тот шов, где застегивается халат.

После, казалось бы, часа ожидания дверь наконец открывается – короткий стук, и в палату входит доктор Судерманн. Я видела её фото в интернете, когда записывалась, но всё равно не была готова к тому, насколько молодо она выглядит. Если бы кто–то сказал, что она ещё учится в колледже, я бы поверила. К счастью, она хотя бы старше Ады. Но ненамного.

Тем не менее, уверенности ей не занимать. Вероятно, она давно закончила медицинский и ординатуру – значит, ей, должно быть, под тридцать. Или чуть меньше, если она из тех вундеркиндов, о которых пишут в журналах. Но лицо у неё милое, и это почему–то успокаивает. Трудно представить, что такая женщина может сообщить действительно плохие новости.

– Миссис Аккарди? – спрашивает она.

Я киваю.

– Меня зовут доктор Судерманн, – говорит она. – Приятно познакомиться.

Я снова киваю. Может, мне удастся пройти этот приём, не сказав ни слова.

– Я слышала, у вас есть опасения по поводу давления? – уточняет она.

– Я проверяла его на работе, – отвечаю я. – Сказали, что немного повышено.

– Очень высокое, – спокойно поправляет она, усаживаясь на табурет у компьютера. – Я бы хотела провести осмотр и назначить анализы, чтобы исключить возможные причины. Но, в любом случае, лекарство от давления нужно начать принимать уже сегодня.

– Я была в состоянии сильного стресса, – говорю я, стараясь, чтобы это прозвучало убедительно. – Недавно переехала, у меня двое маленьких детей, да и работа нервная. Если бы я не нервничала, всё было бы в порядке.

– Стресс, безусловно, может влиять на артериальное давление, – кивает она. – И успокаивать нервы для профилактики – отличная идея. Многие мои пациенты говорят, что им помогает медитация.

Я однажды пробовала медитировать. Пять минут без мыслей – это как пять минут без дыхания. Но я этого не произношу вслух.

– Тем не менее, – продолжает она, – ваше давление слишком высокое, и лекарство необходимо.

Отлично. Просто замечательно.

Доктор Судерманн заканчивает осмотр, а я сижу, кипя от обиды. Я же не старая! Мне рано пить таблетки от давления. Мой отец начал, когда я была подростком, но он тогда был уже старым. Я–то, по крайней мере, лет на пять моложе, чем он был тогда. Кажется.

Выходя из кабинета, я обещаю забрать рецепт по дороге домой. Доктор ещё выписывает направление на анализы крови, маммографию и УЗИ почек – всё из–за какого–то «немного» повышенного давления. Ну ладно, очень повышенного. Но если я не выполню все её рекомендации, Энцо расстроится. Тем более что сам он недавно был у врача – и, конечно же, у него нет ни единой проблемы. Образец здоровья.

Когда я подъезжаю к дому, замечаю Джонатана Лоуэлла, сидящего на крыльце. Он медленно раскачивается на качелях, глядя в телефон. Увидев меня, поднимает руку:

– Милли! У тебя есть минутка?

Не совсем. Мне не хочется разговаривать с соседом, но и грубить тоже не хочу – Джонатан всегда кажется безобидным и любезным. Надеюсь, он быстро скажет, что хотел. Я и так на грани: в аптеке я простояла почти час, пока готовили мой рецепт.

Джонатан спрыгивает с крыльца и пересекает газон. Энцо бы взбесился, увидев, как он топчет траву, но я не собираюсь устраивать сцену.

– Как дела, Милли? – спрашивает он.

– О, хорошо, – солгала я.

Он улыбается виновато.

– Слушай, нам было очень приятно, что Нико помогал нам последние недели, но…

О нет. Что теперь?

– Вчера он убирал посуду и уронил тарелку, – говорит Джонатан. – Ничего страшного, но он просто оставил её на полу. Никому не сказал.

– О Боже… – я прикрываю рот рукой. Я одновременно удивлена и совсем не удивлена. – Мне так жаль.

– В любом случае… – Джонатан проводит рукой по редеющим светло–каштановым волосам. – Мы уже всё решили. Он выполнил работу по дому, чтобы возместить ущерб за окно. Думаю, будет лучше, если он больше не будет к нам приходить.

– Хорошо. Простите. Если я вам что–то должна…

Только бы он не сказал, что я им что–то должна. Да, у Энцо появилось больше заказов благодаря Сюзетт, но у нас всё ещё весьма скромный бюджет.

– Всё в порядке, – отвечает Джонатан. – Правда.

Я бросаю взгляд ему за спину, на дом. В окне мелькает движение – тонкая фигура, блеск чёрно–каштановых волос. Сюзетт. И она наблюдает за нами.

Разве она не доверяет мне своего мужа?

Меня осеняет мысль: вот он – мой шанс заставить её попробовать взглянуть на себя со стороны. Она флиртует с Энцо с тех пор, как мы сюда переехали. Интересно, как ей понравится, если я сделаю то же самое с её мужем? И пусть Джонатан меня не привлекает, лёгкий, безобидный флирт ещё никому не повредил… Правда?

Я делаю шаг к нему. Заправляю прядь тёмно–русых волос за ухо и улыбаюсь – так, как, надеюсь, это выглядело когда–то маняще. Давненько я не флиртовала – наверняка разучилась.

– Я очень ценю это, – говорю я, кладя ладонь на его худое плечо. Не сжимаю, не делаю ничего вызывающего, но из окна, где стоит Сюзетт, жест, возможно, выглядит куда более двусмысленно. – Вы просто замечательные.

– Э–э… спасибо, – бормочет Джонатан, неловко улыбаясь.

Он делает шаг назад, выскальзывая из–под моей руки, быстро оглядывается через плечо, а потом снова смотрит на меня.

– В общем… хорошего тебе дня, Милли.

И почти бегом направляется обратно к дому, захлопывая за собой дверь.

Ого. Это было быстро. Даже немного унизительно.

Джонатан не подыграл мне ни секунды. Стоило мне к нему прикоснуться, как он тут же отпрянул. И первым делом – оглянулся, чтобы убедиться, что Сюзетт всё видела.

Он знал, что она наблюдает.

Что вообще происходит на Локаст–стрит, 12? Чего добивается Сюзетт Лоуэлл? Иногда мне кажется, что даже при закрытых шторах она продолжает следить за нами.