Текст книги "Горничная наблюдает (ЛП)"

Автор книги: Фрида МакФадден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Глава 3.

Сегодня вечером мы вчетвером ужинаем за кухонным столом. Знаете, что такое кухонный стол? Это стол, который помещается на нашей кухне. Да, теперь у нас есть кухня, в которой хватает места для целого стола. На прошлой нашей кухне едва помещался одноместный стол.

Мы заказали китайскую еду из ресторана, который прислал нам меню по почте. Я не слишком привередлива в еде, да и Энцо тоже. Единственное, что он не ест, – итальянская кухня. Он говорит, что ни в одном ресторане её не готовят как следует, и каждый раз для него это одно сплошное разочарование. Но пиццу из доставки он ест – потому что, по его мнению, это не совсем итальянская еда.

Ада такая же лёгкая на подъём, как и отец, а вот Нико невероятно привередлив. Пока мы все уплетаем лапшу ло–мейн и говядину с брокколи, я ставлю перед сыном тарелку белого риса, политого кусочком масла и щедро посыпанного солью. Иногда мне кажется, что рис с маслом уже течёт у него по венам.

– Наш первый ужин в новом доме, – с гордостью объявляю я. – Мы наконец–то все вместе за одним кухонным столом! Для нас это очередные крестины.

– Мама, почему ты всё время это говоришь? – спрашивает Нико. – Почему ты всё время упоминаешь крестины?

Честно говоря, я не уверена, что он раньше вообще слышал от меня слово «крестины», хотя за последние пару часов я произнесла его как минимум раз пять. Когда мы сидели на диване, я сказала, что мы крестим гостиную. Потом, когда сын вышел на задний двор с бейсбольным мячом, я добавила, что он крестит двор. И, возможно, в какой–то момент я обмолвилась, что собираюсь крестить туалет.

– Твоя мама просто в восторге от дома, – говорит Энцо, протягивая мне руку через стол. – И она права. Дом очень красивый.

– Вроде бы неплохо, – признаёт Нико. – Но хотелось бы, чтобы он был красным. И чтобы арки были жёлтые.

Ладно. Кажется, мой сын только что признался, что мечтает жить в «Макдоналдсе».

Мне всё равно. Мы купили этот дом ради них двоих. В Бронксе нам было тесно в крошечной квартире. А здесь – замечательный школьный округ, просторный задний двор, тихие улицы. Дети смогут играть, гулять по району, не боясь быть ограбленными. Даже если им пока не по душе это место, я знаю: это лучшее, что мы могли для них сделать.

– Мама? – Ада водит палочками по тарелке, перекладывая лапшу с места на место. Я замечаю, что она почти ничего не ела. – Мы завтра пойдём в школу?

Её тёмные брови сведены на переносице. Оба моих ребёнка так похожи на отца, что иногда мне кажется, будто они его клоны, а я была просто инкубатором. Ада красива – длинные угольно–чёрные волосы, карие глаза, занимающие пол–лица. Энцо говорит, что она похожа на его сестру Антонию. Сейчас она стоит на границе между детством и юностью, и скоро, очень скоро, станет девушкой, от которой не отведёшь взгляда. Когда это случится, я уверена – Энцо придётся постоянно ходить с бейсбольной битой, чтобы отгонять непрошеных кавалеров. Он в этом не признается, но он очень её оберегает.

– Ты готова пойти в школу? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает она, но при этом качает головой.

– У школьников уже конец весенних каникул, – говорю я. – Так что, наверное, они не виделись целую неделю. Возможно, даже успели друг о друге позабыть.

Ада не выглядит удивлённой, а вот Нико хихикает.

– Я могу отвезти тебя завтра, – предлагает Энцо. – Возьмём мой грузовик.

Глаза Ады загораются – она обожает кататься в отцовском грузовике.

– Можно я сяду на переднее сиденье?

Энцо смотрит на меня, приподняв брови. Он любит баловать детей, но я ценю, что он ждёт моего согласия.

– Вообще–то, дорогая, – говорю я, – ты пока ещё слишком мала для переднего сиденья. Но скоро можно будет.

– Хочу завтра поехать на автобусе! – заявляет Нико.

В прошлом году мы жили слишком близко к школе, и автобус за детьми не заезжал. Теперь же поездка на школьном автобусе для него – как экскурсия на шоколадную фабрику, полную умпа–лумпов. Кажется, это всё, о чём он способен думать.

– Мама, пожалуйста!

– Конечно, – говорю я. – И, Ада, если ты хочешь поехать с папой...

– Нет, – твёрдо отвечает она. – Я поеду на автобусе с Нико.

Что бы вы ни говорили о моей дочери, она невероятно оберегает младшего брата. Я слышала, что старшие дети часто ревнуют, когда появляется малыш, но Ада сразу же влюбилась в Нико. Она бросила все свои куклы, чтобы заботиться о нём. У меня даже есть несколько трогательных фотографий, где Ада держит его на коленях и кормит из бутылочки.

– И ещё… – говорит Нико, зачерпывая ложкой белый рис. Около восьмидесяти процентов попадает ему в рот, остальное оседает на коленях и на полу. – Можно мне завести питомца, мама? Пожалуйста?

– Хм, – говорю я, осторожно.

– Ты сказала, что, когда я стану старше и ответственнее, у меня появится домашнее животное, – напоминает Нико.

Ну, постарше он, пожалуй, стал. А вот насчёт ответственнее – не уверена.

– Собака? – с надеждой спрашивает Ада.

– Нам нужно сначала огородить двор, прежде чем думать о собаке, – отвечаю я. К тому же, хотелось бы сперва немного укрепиться финансово, прежде чем добавлять ещё одного члена семьи.

– А как насчёт черепахи? – предлагает Ада.

Я вздрагиваю.

– Нет, пожалуйста, только не черепаха. Ненавижу черепах.

– Мне не нужна собака или черепаха, – говорит Нико. – Мне нужен богомол.

Я чуть не подавилась брокколи.

– Что?

– На самом деле это хороший питомец, – вмешивается Энцо. – За ним легко ухаживать.

Боже мой. Энцо знает, что Нико хочет принести в дом эту жуткую тварь?

– Нет. Мы не заведём богомола.

– Но почему, мама? – настаивает Нико. – Они суперские! Я буду держать его у себя в комнате, и тебе никогда не придётся его видеть. Если только ты сама не захочешь.

Он одаривает меня своей очаровательной улыбкой. Круглое личико, щербинка между зубами – видно, что лет через шесть он будет разбивать сердца, как его отец до того, как мы познакомились.

– Мне всё равно, даже если я его не увижу, – говорю я. – Я буду знать, что он там.

– Мы будем держать его под контролем, – уверяет Энцо, посылая мне свою версию той же улыбки. Будь он проклят, мой муж. Как же он красив.

– Чем вы его будете кормить? – спрашиваю я.

– Мухами, – отвечает Нико.

– Нет, – качаю головой. – Нет. Мух нам не нужно.

– Не волнуйся, – говорит Энцо. – Это нелетающие мухи.

– Мама, вам ничего это не будет стоить, – добавляет Нико. – Мы и сами можем выращивать мух.

– Нет. И еще раз нет.

Энцо тянется под стол и сжимает моё колено.

– Милли, мы забрали детей из школы и заставили их переехать. Если Нико хочет богомола...

Чушь собачья. Он сам просто считает это «крутой идеей».

Я смотрю на Аду в поисках поддержки, но она слишком увлечена тем, что выкладывает лапшой на тарелке своё имя. Обычно она не играет с едой, значит, сильно волнуется.

– Если бы я сказала «да», – произношу я, – где бы мы купили богомола?

Энцо и Нико дают друг другу «пять». Это выглядело бы мило, если бы не то, что я всерьёз боюсь этого насекомого, которое они собираются притащить домой.

– Мы можем купить яйцо богомола, – объясняет Нико. Боже, как давно они это планировали? Похоже, у них есть целая стратегия. – А потом оно вылупится, и появятся сотни богомолов.

– Сотни… – повторяю я.

– Но это нормально! – быстро добавляет Энцо. – Они все друг друга съедят, и останется только один или два.

– А потом мы сможем их окрестить, – радостно говорит Нико. – Хорошо, мама?

Представляю лицо Сюзетт Лоуэлл, когда она обнаружит в своём идеальном тупике богомола и колонию нелетающих мух. Будет очень забавно.

Ладно. Пожалуй, я позволю этому случиться. Но, клянусь Богом, если мой прекрасный новый дом заполонят мухи – Нико придётся съехать.

Глава 4.

Если я распакую ещё одну коробку – меня вырвет.

Сегодня я распаковала пять миллиардов коробок. Это по самым скромным подсчётам. А теперь стою в главной ванной и смотрю на картонную коробку, на которой перманентным маркером написано «ВАННАЯ». И у меня просто нет ни малейшего желания её открывать. Хотя внутри лежат важные для ванной вещи. Может, сегодня вечером почищу зубы пальцем.

Звук шагов за дверью становится всё громче, и через секунду в ванную заглядывает Энцо. Он улыбается, видя меня с моим сантехническим боксом.

– Что ты делаешь? – спрашивает он.

Мои плечи опускаются.

– Распаковываю.

– Ты распаковываешь вещи всю ночь, – говорит он. – Хватит. Завтра этим займёмся.

– Но нам нужны эти вещи. Они для ванной.

Энцо, кажется, собирается меня отговорить, но потом передумывает. Вместо этого он лезет в карман своих потёртых синих джинсов и достаёт перочинный нож, который всегда носит с собой. Этот нож подарил ему отец, когда он был ещё мальчишкой, и на клинке выгравированы инициалы: Э. A. Ножу почти сорок лет, но он по–прежнему острый, как бритва. Энцо без труда перерезает им скотч, которым заклеена коробка с туалетными принадлежностями.

Мы вместе разбираем содержимое. Когда я впервые встретила этого мужчину, от которого у меня подкосились колени, я и представить себе не могла, что однажды мы будем стоять вдвоём в ванной, перебирая куски мыла и липкие бутылки с шампунем. Но, как ни странно, Энцо с радостью вписался в домашнюю рутину.

Мы прожили вместе меньше года, когда, несмотря на усердное соблюдение противозачаточных мер, у меня случилась задержка. Я боялась ему об этом рассказать, но он был на седьмом небе от счастья.

– Теперь мы будем семьёй! – сказал он.

Его родители и сестра умерли, и я тогда не понимала, насколько важно для него было создать собственную семью. Мы поженились через месяц.

И вот теперь, спустя более десяти лет, я живу такой размеренной пригородной жизнью, о какой даже не мечтала. Ни с Энцо, ни с кем–либо ещё. Многие назвали бы её скучной, но мне это по душе. Всё, чего я когда–либо хотела, – нормальное, тихое существование. Просто мне потребовалось чуть больше времени, чем большинству, чтобы его достичь.

Энцо достаёт из коробки бритвы, и теперь она наконец пуста. Мы закончили. Ладно, в доме ещё осталось пять миллиардов коробок, но хотя бы одна опустела – теперь их пять миллиардов минус одна. Думаю, мы управимся с распаковкой где–то через три–четыре десятилетия.

– Ладно, – говорит Энцо. – На сегодня всё.

– Да, – соглашаюсь я.

Он бросает взгляд через плечо на огромную кровать, застеленную чистой простынёй, а затем смотрит на меня с лукавой улыбкой.

– Что? – дразню я его. – Хочешь окрестить кровать?

– Нет, – отвечает он. – Я хочу её осквернить.

Я смеюсь, но смех обрывается, когда он подхватывает меня на руки и несёт через порог к нашей кровати в новой спальне. Я бы сказала ему, чтобы он был осторожен со спиной, но, учитывая, что он таскал коробки, весящие вдвое больше меня (наверное), полагаю, он знает, что делает. Он не останавливается, пока не доходит до кровати, где укладывает меня на простыни.

Энцо срывает свою футболку, забирается на меня и целует в шею. Но как бы мне ни хотелось этого, мой взгляд приковывают два панорамных окна рядом с кроватью. Почему мы не купили жалюзи? Какой идиот переезжает в дом, не убедившись, что окна занавешены?

С моего места на кровати открывается прекрасный вид на дом напротив. Окна там тёмные, но я замечаю какое–то движение в одной из верхних комнат. По крайней мере, мне так кажется.

А Энцо замечает, что я напряглась, и отстраняется.

– Что случилось?

– Окна, – бормочу я. – Всё видно.

Он поднимает голову и смотрит в сторону Локаст–стрит, 13.

– Свет погас. Они спят.

На этот раз, выглянув в окно, я не вижу никаких признаков движения. Но ведь секунду назад оно было. Я уверена.

– Не думаю, что это так, – говорю я.

Он подмигивает.

– Значит, устроим им представление.

Я бросаю на него взгляд.

– Ладно, – ворчит он. – Как насчёт того, чтобы просто выключить свет?

– Отлично.

Энцо сползает с меня, чтобы погрузить комнату во тьму. Я ёрзаю на простынях, не в силах отвести взгляд от окна.

– Ты когда–нибудь задумывался, почему мы купили этот дом так дёшево?

– Дёшево? – удивляется Энцо. – Мы потратили все сбережения на первоначальный взнос! А ипотека…

– Но ведь мы купили его ниже запрашиваемой цены, – замечаю я. – Сейчас ничего не продаётся ниже запрашиваемой цены.

– Это из–за ремонта.

– Как и у всех остальных домов, – возражаю я, приподнимаясь. – И нам не удалось выиграть ни один аукцион.

Энцо бросает на меня раздражённый взгляд.

– Мы нашли дом твоей мечты, а теперь у тебя с ним проблемы? Нам повезло! Почему тебе так трудно в это поверить?

Давайте будем честны – мне никогда не везёт.

– Милли, – произносит Энцо хриплым голосом, которому я никогда не могла противиться. – Давай просто насладимся первой ночью в доме нашей мечты. Ладно?

Он ложится рядом, и теперь я уже не в силах устоять перед его чарами. Но всё же успеваю бросить последний взгляд в окно. И, хотя оно на другой стороне улицы, клянусь – я чувствую на себе чей–то взгляд.

За нами наблюдают.

Глава 5.

Сегодня дети идут в новую школу.

Ада надевает платье, которое я выбрала для её первого дня. Без рукавов, бледно–розовое. Если бы мой сын надел что–то такого цвета, оно, вероятно, уже было бы заляпано грязью и жиром ещё до того, как он вышел бы из дома. Но Аде оно очень идет, оно ей определенно нравится, и она почти наверняка сможет сохранить его в чистоте. Что касается Нико, я просто рада, что он сумел надеть чистую не дырявую одежду.

Мне сказали, что школьный автобус останавливается перед домом номер 13 на Локаст–стрит, поэтому я вывожу детей за дверь – мимо дома Сюзетт, по адресу Локаст–стрит, 12, – к дому соседки, которая, как я уверена, с вечера пялилась на нас через свои окна без ставен. И действительно, на остановке нас уже ожидают женщина с ребёнком – но они совсем не те, кого я ожидала увидеть.

Во–первых, женщина гораздо старше, чем я предполагала. Я не самая молодая мама среди родителей друзей моих детей, но все же эта выглядит достаточно взрослой, чтобы быть матерью. Она худая, как щепка, с жёсткими седыми волосами и тонкими пальцами, похожими на когти. И хотя Сюзетт говорила, что её сын ровесник Нико, мальчик рядом с ней выглядит как минимум на два года младше моего. Он такой же худощавый, как и его мать, и, несмотря на тёплый весенний день, на нём толстая шерстяная водолазка – колючая и, на вид, ужасно неудобная.

Конечно, может, она ему не мать. Может, бабушка. Она вполне годится ему в бабушки. Но я бы никогда не спросила так бестактно, напрямую. Я ведь не Сюзетт. Есть вещи, которые просто не говорят человеку при первой встрече – как, например, «Ты беременна?» (Ох, уж эта дурацкая рубашка.)

Когда я подхожу ближе, женщина прищуривается и смотрит на меня сквозь очки в роговой оправе. Я невольно замечаю серебряную цепочку, прикреплённую к дужкам ее очков. Такие цепочки я всегда ассоциировала с пожилыми людьми, хотя одна из подруг Ады в Бронксе тоже носила такую – возможно, они снова в моде.

– Привет! – жизнерадостно говорю я, решив, что стоит подружиться с этой женщиной. В конце концов, мне бы не помешали друзья на Лонг–Айленде.

Женщина одаривает меня нерешительной улыбкой, больше похожей на гримасу.

– Привет, – отвечает она самым бесстрастным тоном, какой я когда–либо слышала.

– Меня зовут Милли, – представляюсь я.

Она смотрит на меня пустым взглядом. В такие моменты большинство людей называют своё имя, но она, видимо, не поняла намёка.

– А это Нико и Ада, – добавляю я.

Наконец она кладёт руку на плечо мальчика.

– Это Спенсер, – говорит она. – Я Дженис.

Мальчик внезапно дёргается, и я замечаю у основания его рюкзака что–то вроде крючка, от которого тянется ремешок, за который держится женщина. Господи… Это же поводок! Бедный ребёнок на поводке!

– Приятно познакомиться, – говорю я. Или, может, правильнее было бы сказать: «Хороший мальчик»? – Я слышала, Спенсер в третьем классе?

Это кажется невероятным, когда я смотрю на мальчика. Мальчик почти на голову ниже Нико, который, между прочим, среднего роста для своего возраста. Но Спенсер кивает.

– Да, – подтверждает он.

– Круто! – глаза Нико загораются. – У меня миссис Клири учительница. А у тебя кто?

– А кто у тебя? – поправляет его Дженис.

Нико смотрит на неё, моргая своими тёмно–карими глазами.

– Я же сказал: у меня миссис Клири, – произносит он медленно, будто объясняет что–то не слишком понятливому человеку. Я едва сдерживаю смех.

Прежде чем Дженис успевает пояснить, что хотела лишь поправить его грамматику, Спенсер вдруг восклицает:

– У меня тоже! У меня тоже миссис Клири!

Мальчики начинают оживлённо болтать, и это меня радует. Нико такой общительный – умеет подружиться даже с самыми застенчивыми детьми. Я завидую этому умению.

Я бросаю Дженис заговорщическую улыбку.

– Что ж, похоже, Нико уже нашёл здесь своего первого друга.

– Да, – откликается Дженис с гораздо меньшим энтузиазмом.

– Может, они когда–нибудь смогут встретиться и поиграть?

– Возможно. – Она хмурится, и морщины на её лице становятся ещё глубже. – Вашему сыну сделали все прививки?

Во всех государственных школах требуют полный набор прививок, и я уверена, что она это знает. Но ладно, я ей подыграю.

– Да.

– Включая прививку от гриппа?

Сейчас даже не сезон гриппа, но всё равно.

– Да, – отвечаю я.

– Знаете, осторожность никогда не помешает, – говорит она. – Спенсер очень хрупкий.

Конечно, мальчик и правда выглядит хрупким – с его почти прозрачной кожей и крошечным телом, утонувшим в этом гигантском шерстяном свитере. Но теперь, когда он разговаривает с Нико, на его щеках появляется лёгкий румянец.

– Было бы здорово познакомиться поближе, раз уж я здесь новенькая, – говорю я. – Сегодня вечером мы с мужем ужинаем у Сюзетт и Джонатана.

– О, – губы Дженис кривятся в отвращении. – Я бы на вашем месте держала ухо востро рядом с этой женщиной, – она бросает на меня многозначительный взгляд. – И особенно рядом с вашим красавцем–мужем.

Мне не нравится, на что она намекает. Да, Сюзетт красивая, и да, она была чуть более кокетлива, чем следовало бы. Но я доверяю своему мужу – он не станет изменять мне с соседкой. И уж точно не считаю уместным, что Дженис позволила себе это прокомментировать.

– Сюзетт кажется… милой, – говорю я максимально вежливо, хотя сама в это не верю.

– Ну, это не так.

Я не знаю, что ответить, но, к счастью, в этот момент подъезжает школьный автобус. Дженис отстёгивает поводок от рюкзака своего сына. (Хотя я почти уверена: у него в мозгу вживлен GPS–чип или что–то вроде того.)

Нико едва замечает моё слегка слёзное прощание – он слишком увлечён разговором со своим новым другом. Всё же он позволяет мне поцеловать его в лоб, в меру своей воспитанности, но не может долго стерпеть поцелуй, поэтому спешит подняться по ступенькам автобуса. Ада, напротив, крепко обнимает меня и так долго не отпускает, что мне хочется забрать её обратно домой.

– У тебя появится куча друзей, – шепчу я ей на ухо. – Просто будь собой.

Ада смотрит на меня с сомнением. Ох, не могу поверить, что сказала это. Совету «будь собой» вообще нет ничего хуже. Я всегда ненавидела, когда мне так говорили. И сколько бы мне об этом не говорили, друзей от этого больше у меня не становилось. Но ничего умнее в голову не пришло.

Жаль, что Энцо здесь нет. Он бы точно знал, что сказать, чтобы заставить её улыбнуться. Но он ушёл рано утром – на работу по благоустройству территории, – так что я одна.

– Я буду ждать вас дома сегодня днём! – кричу я им вслед. Сегодня я взяла полдня, чтобы встретить их, хотя, скорее всего, потом они будут приходить раньше меня – на полчаса, а то и на час.

Двери автобуса захлопываются, и он уезжает, увозя с собой обоих моих детей. Меня охватывает та самая тревога, которая неизменно появляется, когда мы расстаёмся. Пройдёт ли она когда–нибудь? Было гораздо легче, когда они были внутри меня. Ну, если не считать опасной для жизни преэклампсии в третьем триместре беременности с Нико – именно она подтолкнула меня к решению перевязать трубы.

Только когда автобус скрывается из виду, я замечаю, что Дженис смотрит на меня с ужасом на лице.

– Что–то не так? – спрашиваю я как можно вежливее.

– Милли, – говорит она. – Ты же не хочешь сказать, что они дойдут домой сами?

– Ну да, – я показываю на наш дом, который буквально в нескольких шагах. – Мы живём прямо через дорогу.

– Ну и что? – резко отвечает она. – Мы живём прямо у остановки, – она указывает на дом сразу за нашими спинами. – И я никогда не оставляю Спенсера одного хоть на секунду. Мало ли какой хищник погонится за ним.

Она щёлкает пальцами прямо у меня перед лицом, демонстрируя непосредственность угрозы.

– Но это довольно безопасный район, – осторожно замечаю я, не желая прямо сказать, что держать школьника на поводке – абсурд.

– Ложное чувство безопасности, – усмехается она. – Знаешь ли ты, что три года назад восьмилетний мальчик пропал прямо на улице?

– Здесь?

– Нет, в нескольких районах отсюда.

– Где именно?

– Я же сказала – в нескольких районах отсюда, – раздражённо повторяет она. – Его мать отпустила его руку всего на секунду, и мальчик исчез. Без следа.

– Правда?

– Да. Они сделали всё возможное, чтобы найти его – подключили полицию, ФБР, ЦРУ, Национальную гвардию и даже экстрасенса. Но и экстрасенс не смог его найти, Милли.

Я не знаю подробностей этого «похищения», но точно уверена, что не слышала ничего подобного в новостях. И это ведь даже не происходило здесь. Для Дженис «в нескольких районах отсюда» может означать хоть Калифорнию. Не думаю, что будет полезно напомнить ей, что почти все похищения детей совершаются членами семьи. Похоже, она уже всё для себя решила. Спенсер, видимо, останется у нее на поводке до тридцати лет.

– Ну, рано или поздно им придётся возвращаться домой самим, – говорю я. – Мы с мужем оба работаем и не можем забирать их каждый день.

Она смотрит на меня с искренним изумлением.

– Ты работаешь?

– Эм… да.

Она цокает языком.

– Когда мой муж умер, он оставил мне достаточно денег, чтобы мне больше не пришлось работать.

– Хм… это очень хорошо.

– Это ужасно грустно, – продолжает она, будто не слыша меня. – Ваши дети растут без матери дома. Они никогда не узнают той любви, которую заслуживают – любви матери, не оставляющей их ни на минуту.

У меня отвисает челюсть.

– Мои дети знают, что я их люблю.

– Но подумай, как много ты теряешь! – восклицает она. – Разве это тебя не огорчает?

Слова «по крайней мере, мой ребёнок не на поводке» вертятся у меня на языке, но я каким–то чудом сдерживаюсь. Мои дети знают, что я их люблю. К тому же я люблю свою работу – я делаю добро для людей в больнице. И даже если бы не любила, сейчас мы с Энцо в довольно стесненных финансовых обстоятельствах, у нас на счету каждая копейка, пока он восстанавливает свой бизнес.

– Мы справляемся, – только и говорю я.

– Ну, я уверена, ты стараешься проводить то немногое время, что у тебя есть с ними, как можно лучше.

Почему–то мне кажется, что мы с Дженис не станем близкими подругами. Я так ждала этого переезда, а теперь начинаю думать, что выбрала самый недружелюбный тупик в городе. Одна соседка флиртует с моим мужем, другая – осуждает меня за недостаток материнской заботы.

И снова я ловлю себя на мысли: а не был ли наш переезд сюда ужасной ошибкой?